Давно ушедшая во тьму

Глава 17 Эта весна была совсем не похожа на прошлую. То, что прежде казалось холодным и жалким, теперь предстало во всем блеске и гордости: дни покоились под безупречно синим небом, а ночи расстилались под россыпью звезд, словно на пиру. Казалось, Ковенли преподносит им прощальный дар. Поппи принимала его с дурным настроем. — Мы можем написать Кармен. Пусть знает, что тебя нужно ждать, — предложила Рошин, уже не в первый раз. Она перебирала письменные принадлежности и с величайшей церемонностью выбирала чистый лист бумаги. — Ты вполне способна доехать до Лондона сама. — Хм. — Поппи взяла кочергу, и вяло поворошила пепел в очаге. В последнее время она была в отвратительном расположении духа. И не по своей вине. Стоило ей подумать о том, что будет дальше, как судорожная неправильность сводила ей челюсть и сдавливала до тех пор, пока наружу не вырывались колкости. Ей было плохо, вот и всё, а если ей плохо, то было лишь справедливо, чтобы и Рошин страдала соразмерно. В этом не было отваги. Будь Поппи смелой, она бы, быть может, широко открыла рот и выплеснула всё то истинное и ужасное, что отчаянно хотела сказать: что Рошин должна остаться. Что Рошин должна держать её при себе. Что она уверена — от макушки до кончиков пальцев, — что безнадежно влюблена в женщину, которая всегда одной ногой уже была за порогом. Поэтому вместо этого она сказала: — Я не уверена. — Не уверена насчет Выводка? — Не уверена, что справлюсь с Лондоном. У тебя есть друзья в Бате? Рошин, к раздражению Поппи, выглядела слегка заинтригованной. — Разве ты не хочешь снова увидеть Лиззи? — И что я ей скажу? Как объясню, что нелепый шрам у меня на заднице бесследно исчез? — У тебя на заднице был нелепый шрам? — Рошин нахмурилась, пытаясь вычленить логику из этого вздора. — И Лиззи знала об этом шраме? — Был. И да, знала. Она говорила, что меня, должно быть, укусил угорь. — А ты не пробовала… просто не показывать ей задницу? — Мне нравится здесь. — Поппи бросила кочергу и рухнула в кресло. — Что, если я останусь? — Одна? — Я всегда могу заглядывать к Бену. Может, и Верну удастся склонить к дружбе. — Поппи. — Рошин подошла и опустилась на колени у её ног. — Мы знали, что этот день придет. — Могла бы не выглядеть такой довольной по этому поводу. Рошин вскинула брови: — Ты думаешь, я довольна? — Ты не плачешь, — пожаловалась Поппи — вздорная, невыносимая и слишком пристыженная своим поведением, чтобы сменить тон. Неуловимая улыбка Рошин дрогнула и поползла в сторону. — Ты хочешь, чтобы я плакала? — Да. — Поппи ткнула её в плечо носком сапога. — Чтобы плакала, кричала и колотила по полу руками. Рошин окинула взглядом упомянутый пол, склонив голову набок. — Для меня это чересчур. — Я тебе вообще хоть капельку дорога? Выражение лица Рошин было слишком добрым, слишком терпеливым. Слишком сводящим с ума в своем всепрощении. — Разве я давала тебе повод думать иначе? — Ты безразлична. — Поппи. — Ты прожила слишком много лет, чтобы дорожить тем единственным годом, что провела со мной. Это, по-видимому, стало последней каплей. Взгляд Рошин похолодел. Она резко встала и отряхнула брюки. — Я отказываюсь в этом участвовать. — Мы что, выше этого, да? — съязвила Поппи. Сама она была далеко не «выше». Она была настолько «ниже», что видела мир с изнанки. — Почему ты пытаешься меня спровоцировать? — спросила Рошин. — Неужели так мучительно расстаться по-хорошему? — Да. Рошин отвернулась. Тонкое полотно рубашки натянулось на её узких плечах. — Я понимаю, что ты хочешь от меня большего, но то, как ты этого добиваешься — жестоко. — Твое равнодушие — вот что жестоко. — Я не равнодушна, — отрывисто бросила Рошин. — Ты ни разу… — Голос Поппи сорвался. Черт, как унизительно. Если уж она не собиралась идти благородным путем, то надеялась хотя бы, что на кривой дорожке найдутся приличные укрытия. — Ты ни разу не попыталась меня поцеловать. — Как и ты не пыталась поцеловать меня, — ответила Рошин, резкая, как недозрелая ягода. — Ты не особо-то располагала к этому. Бросила меня после того… случая под деревом. — Я не понимаю, зачем мы спорим, — сухо уклонилась она. — Я не злюсь на тебя за то, что ты не пыталась меня поцеловать. От этих слов у Поппи на глаза почти навернулись слезы. — Не злишься? Рошин вздохнула, явно изможденная. — Чего ты хочешь, Поппи? Список был слишком длинным, а может, слишком коротким. Может, там было написано просто «РОШИН» большими неуклюжими буквами — единственными, которые Поппи умела писать. Поппи судорожно метнулась в спасительную нору: — Когда я очнулась после того месяца в постели, ты сказала, что наконец поняла, чего хочешь ты. Почему бы тебе не рассказать об этом? — О. — Рошин замерла, помолчала, а затем засуетилась у стола, принявшись перекладывать бумаги. — Это неважно. — Пожалуйста. — Поппи смотрела на эту ссутулившуюся, худую спину. На хрустящий лен. Впитывала это зрелище, запоминала, потому что скоро всё закончится. Она не хотела расставаться никем. Уж лучше быть врагами, чем никем. — Что нам терять? — Не говори так. Всегда есть что терять. — Плечи Рошин поникли, она сдалась — или, что более вероятно, знала, как мастерски Поппи умеет изводить людей, и решила этого избежать. — Если ты так хочешь, ладно. Но тебе придется смириться с моим ответом. — Хмпф. Рошин осторожно опустилась в кресло, не сводя глаз с Поппи, словно безмолвно предупреждая её не делать резких движений. — Я недавно вспомнила маму, — начала она. — Не думаю, что я толком объяснила тебе это. Я вспомнила её голос. То, как она… в общем, какой она была со мной. — Её пальцы на ногах судорожно подогнулись от дискомфорта. Даже спустя столько времени ей было трудно говорить о чем-то значимом. — Её язык. Её сказки. Была одна, которую она часто рассказывала — о великом воине Ойсине и его любви, бессмертной принцессе Ниам. Ниам была из Тир на Ног, мира фей. Это прекрасный остров, и люди, живущие там — боги, именуемые Туата Де Дананн. В Тир на Ног они целыми днями пишут стихи, пируют и играют музыку, и они никогда не стареют. — Звучит знакомо. — Не совсем. — Её челюсть напряглась. — Ниам забрала Ойсина туда, и он стал королем. У них было трое детей, и они были очень счастливы. Но однажды Ойсин затосковал по дому. Он сказал Ниам, что хочет навестить Ирландию. Ниам отпустила его, но предупредила, чтобы он не касался земли. В Тир на Ног прошло всего три года, но в Ирландии минуло три столетия, и касаться земли было смертельно опасно. — Она пожала плечами, словно говоря: «Что уж тут поделаешь». — Он всё равно поехал. — И он коснулся земли? — Да. — Она подперла подбородок рукой. — Он упал с коня. И как только это случилось, все триста лет настигли его, и он умер. — Какая ужасная история. Рошин нахмурилась: — В тех краях, откуда я родом, это одна из самых любимых легенд, так что будь добра, оставь свое никчемное мнение при себе. — И то, чего ты захотела, это… отправиться в волшебную страну? — Нет. — Она уставилась в темный очаг. Она не изменилась за год. Она не изменилась за столетие. — Нам не суждено долго оставаться в этом месте, Поппи. Оно не для нас. — Ты сказала, что это место для бессмертных. — Я сказала, что это место для богов. — Она сделала глубокий, успокаивающий вдох. — Я не заслужила этого. Мне не позволено быть такой счастливой. Чувство стыда шевельнулось в животе у Поппи. Перед ней сидела женщина, к которой мир был невыносимо жесток, а она, Поппи, швыряла ей грязь в лицо. — О, крошка. — Не называй меня так! — огрызнулась та. — Боже, Поппи, неужели ты не понимаешь, как это на меня действует? — Очевидно, нет! — Не прикидывайся дурочкой. — Рошин скрестила руки на груди, зажатая, как створки раковины. — Ты прекрасно знаешь, что делаешь. Можешь провоцировать меня и манипулировать мной сколько угодно, Поппи Кавендиш, но я думала, в тебе хватит доброты позволить мне уйти, не унижаясь окончательно, лишь бы облечь в слова то, что мы обе и так знаем. — Мы можем больше никогда не увидеться, ты это понимаешь? — взмолилась Поппи, чувствуя, как всё рушится, и не в силах это остановить. — Она может убить тебя, а ты не позволяешь нам ни мгновения открытой нежности, потому что боишься. — Конечно, я боюсь! — вскричала Рошин. — Но я должна подавить этот страх, иначе мне никогда не добраться до неё. У меня не хватит сил. Я поняла, чего хочу, Поппи. Я не хочу её убивать. Я хочу покончить с этим убийством, чтобы, наконец, начать жить. — Не звучит как какое-то великое откровение. — Тебе — может быть. Скажи, ты знаешь, каково это — быть безразличной к собственному существованию? — Рошин то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. — Я найду её и убью, и тем самым огражу её от тебя. Если у меня получится, я обрету покой. В любом случае, ты сможешь жить вдали от всего этого. Ты сможешь наслаждаться жизнью, на которую я тебя обрекла… — Рошин. — Ты ни в чем не виновата. — Её глаза блестели. Взгляд метался, словно колибри, ищущая опору на каждом выступе. — Ты сможешь жить дальше и… и влюбиться, если тебе того захочется. У Поппи всё сжалось внутри. — Ты этого хочешь? Рошин устремила твердый взгляд куда-то поверх головы Поппи, на что-то, видимое ей одной. — Да. Я задолжала тебе счастье. — Ты делаешь меня счастливой. — Тебе так кажется, — ответила она дрожащим, примирительным тоном, — но ты провела со мной всего один год. И большую часть времени мы были одни. Теснота и всё такое. У тебя не было выбора. Ты создана для любви, а я была рядом. — Нет. Рошин, казалось, не услышала. — Ты создана для любви, — повторила она, — а я оказалась рядом. И я — самое недостойное существо на свете, самое ничтожное, после того, что я с тобой сделала и что от тебя скрывала. После всей моей жизни, всей этой жалкой протяженности лет, последнее, чего я заслуживаю — это чтобы обо мне заботился кто-то такой жизнерадостный, как ты. Ты заслуживаешь любви того, кто на неё способен. Губы Поппи онемели. — Ты думаешь, ты не способна? — Откуда мне взять эту способность? Большую часть жизни я прожила с половиной памяти. У меня не было ранних воспоминаний. Человеческих. Они исчезли, а теперь вернулись, и всего несколько месяцев я знаю, каково это — когда тебя любит мать. Как, черт возьми, я могу любить тебя, если эта часть меня отсутствовала так долго? Это как язык, на котором я едва могу изъясняться. — Не знавшие матерей люди влюбляются каждый день. — Люди. — Тоскливое слово из далеких краев. — Я не человек. Я прожила больше лет, чем ты вообще на свете, не зная, что значит быть человеком. Ты разве не понимаешь? Понимает? Как она могла понимать Рошин, когда та сама себя едва понимала? Даже сейчас — её клыки опустились, самоконтроль трещал по швам, пальцы судорожно вцепились в подлокотники, в любой якорь, лишь бы не улететь в безрассудную, оголенную ярость неприкрытых чувств. Ох. Ох. — Я понимаю. — Странная уверенность легла Поппи на плечи. Она была спокойна до мозга костей. Она улыбнулась. Рошин прищурилась: — Почему ты так на меня смотришь? Поппи была легкой, как пузырек воздуха. Она была феей. Она могла доставать стаканы с высоких полок и танцевать на заледенелой траве. — Ты забавная. — Не смейся надо мной. — Буду делать, что пожелаю. — Если ты настроена на… легкомыслие, я уйду. — Ой, сядь уже, дорогуша. Никуда ты не пойдешь. Рошин поджала губы, лицо её стало кислым, будто она лимон проглотила. — Не смей так со мной разговаривать. — Буду разговаривать так, как ты того заслуживаешь. — Поппи откинулась в кресле, глядя на Рошин из-под полуприкрытых век. Та заметно ощетинилась. — Ты сама не понимаешь, о чем несешь. Она отпрянула: — Прошу прощения? — Ох, как она любит правила, наша Рошин. Здравые, крепкие истины. Она не умеет любить. Она должна уйти. Она не человек. Наша Рошин терпеть не может, когда всё становится… туманным. — Не говори обо мне так, будто меня здесь нет. — Наша Рошин. — Поппи встала и двинулась мимо очага, делая один осторожный шаг за другим. Рошин вцепилась в ручки кресла, глаза её метались — зверек в капкане. — Она рассуждает так, будто правила записаны в какой-то толстой книге. Она говорит так, будто знает всё лучше всех. А истина в том — ты готова это услышать, крошка? — Прекрати. — Истина в том, что она сомневается так же сильно, как и все мы. — Поппи замерла, расправив плечи, руки на бедрах. Она была лишь на несколько дюймов выше сидящей Рошин, но сполна использовала это как свое преимущество и право. — До чего же удобный навык: ляпнуть что-то и объявить это истиной. Она говорит, что я не могу её любить, потому что она заперла меня в этой затхлой старой груде камней. Сказала — и пуф! Это правда. — Хватит, — голос Рошин сорвался на высокую ноту. — У неё было много правил, у нашей Рошин. Вот только год назад кое-что случилось. — Поппи облизнула губы. — Она ослушалась саму себя. Рошин выглядела как лошадь, испуганная выстрелом — дерганая, с дикими глазами. — Нет. — Ты ведь никогда никого не обращала до меня, верно? — Поппи знала ответ. Ей просто хотелось видеть, как Рошин корчится. — Как же ты была напугана, крошка. Как боялась того, что сделала нечто, чего никогда раньше не совершала. Весь этот год ты вцеплялась когтями в «незыблемые вещи». «Я не могу». «Я не должна». «Я такая и сякая, и я заслуживаю вот этого, потому что я вот такой человек». Ты думаешь, раз ты ужасно старая, то заслужила право на некую неизменность? Ты изменилась в ту секунду, когда укусила меня, и единственным моим вкладом было сходство с Кловер. Ты, должно быть, была так напугана — ведь ты сделала нечто совершенно новое. Нечто прямо противоположное тому, кем ты себя считала. Бедное ты, юное создание. Маленький ты младенец. Губы Рошин задрожали: — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — А потом, — продолжала Поппи, — всего через несколько месяцев ты начала вспоминать все те годы, которые тебя заставили забыть. Внезапно ты осознала, что все те «истины», которые ты таскала в карманах — вовсе не драгоценные камни. Это булыжники, и они тянули тебя на дно. Всё это время ты ошибалась. — Всё, с меня хватит, Поппи. — Она нахмурилась, её глаза цвета медяков расплавились от жидкого страха. — Остановись. Поппи не остановилась. — Ты думала, что ты один человек, а в тебе оказался еще один, совсем другой. Только он был глубоко внутри. Прятался — совсем как ты сейчас. Ты защищалась этими своими «убеждениями»? Специально, чтобы никто и никогда больше не смог причинить тебе боль, как это сделала Кейн? Она почувствовала боль раньше, чем осознала звук удара — вспышка молнии прежде грома. Подняв взгляд, она увидела Рошин с ошеломленным выражением лица; та со странным видом смотрела на свою собственную вытянутую руку. — О, — выдохнула Рошин заплетающимся голосом человека, только что получившего травму головы. — Я тебя ударила.

Кода

Рошин знала, что история Ойсина и Ниам — хорошая история. Разумеется, хорошая; люди рассказывали её веками. Бесчисленные поколения так нежно любили это сказание, что сохранили его живым в пересказах, записях, учениях и песнях. Его рассказывали во времена войн, страданий и радостей; оно поддерживало их, оставаясь незыблемой константой, объединяющей народ, раздавленный сапогом могущественного и жестокого соседа. И всё же Поппи воротила нос от этой легенды. Причиной не могла быть сама история, прошедшая испытание временем. Следовательно, вывод был один: Рошин бездарно её изложила. В этом не было ничего удивительного. Она не умела плести кружево слов. Воображение у неё было слабым. Может, поэтому будущее виделось ей сплошным туманом. В сознании Рошин существовал фундаментальный разрыв между «Сейчас» и «Потом». Соединять эти части было постоянным трудом. Грядущие дни ощущались как железные костыли и шпалы в её руках; она укладывала каждый новый участок, свешиваясь с мчащегося поезда. Если она хоть на миг отведет взгляд от путей впереди, крушение неизбежно. Она отвела взгляд. Она ударила Поппи. Она сошла с рельсов. И вот она парит в пустоте, брошенная собственным телом, которое выбрало свое будущее без её согласия. Она скользила сквозь время, назад, к тому кошмарному моменту, когда поняла, что создала своего первого вампира. Тошнота, пульсация в висках, непонимающий взгляд на перепачканные кровью руки, которые могли принадлежать незнакомке; язык, покрытый металлическим привкусом загубленной жизни. Она чувствовала этот вкус и сейчас. Кровь, железо и кислая паника, и странный покой невесомости — покой того, кто сдался падению. Почему она обратила Поппи? Почему лгала ей об этом? И, во имя всего святого, почему она её ударила? Простой ответ лежал на поверхности: Поппи. Но для Рошин винить Поппи в собственных грехах было всё равно, что уподобиться библейским старцам, покаравшим Сусанну за свои же похотливые желания. Как и Сусанна, Поппи была виновна лишь в том, что существовала. Это собственная страсть Рошин развратила её сердце. Она была древней реликвией нечестивых дней, и теперь грехи её вернулись домой. Она начала вспоминать библейские стихи. Они всплывали в голове в законченном виде, наполняя её восторгом узнавания. То самое «ага!», когда кирпич идеально входит в пустующую нишу. И только после их возвращения она вспомнила, как сильно их ненавидела. Ей не следовало винить Поппи. По правде говоря, ей следовало благодарить её, потому что Поппи была единственной причиной, по которой Рошин не сгорела от стыда. Поппи каждый раз удивляла её: сначала тем, кем она была — такой милой и такой странной. Затем тем, что простила ей её величайшее преступление (Рошин до сих пор не была уверена, что заслужила это прощение). И, наконец, тем, что рассмеялась. Вот что произошло после пощечины. — О, — сказала Рошин. — Я тебя ударила. — Ну, положим, ударила, — Поппи потерла округлую щеку. — Бывало и получше, дорогуша. Надо было больше мышц вкладывать. — Я… э-э… приму это к сведению. Примерно тогда и начался смех. Завела его, конечно, Поппи — жизнерадостное хихиканье окутало их обеих, раскрепостив Рошин настолько, что она присоединилась. Но что-то пошло не так, или, возможно, она раскрепостилась слишком сильно, потому что вскоре смех Рошин перешел в жалкие, унизительные рыдания. Её трясло всем телом, она не могла остановиться и, должно быть, представляла собой ужасающее зрелище, потому что Поппи сгребла её в охапку, усадила к себе в кресло и стала укачивать, как ребенка. Рошин даже не протестовала. Достоинство требовало возразить, но даже если бы она смогла унять дрожь настолько, чтобы выдавить слово-другое, она бы не захотела. Эта близость питала ту глубокую, вопиющую часть её души, которая голодала десятилетиями. Так она плакала и дрожала, и, в конце концов, они оказались в постели, и она продолжала рыдать, потому что Поппи что-то сделала, или что-то высвободила, став тем самым элементом, который превратил Рошин в нечто совершенно иное. Поппи была права во всем. Рошин была в ужасе. Она едва узнавала себя. Она жила в страхе перед своей следующей ошибкой. И всё же, как бы Поппи ни высмеивала правила Рошин, та создала их, чтобы быть в безопасности. Теперь же её заботила и безопасность Поппи. Если Рошин не будет цепляться за свои принципы, что она натворит в следующий раз? Будь она более одарена воображением, она бы составила список. Тот факт, что ей не хватало фантазии на это, лишь подтверждал её правоту. И вообще, правила служили функциональной цели, а не только дарили Рошин комфорт. Они были предохранителями, поставленными, чтобы не дать ей снова впасть в такую жизнь, какая была у неё с Кейн. Жизнь, где кто-то говорил ей, что делать, а Рошин, как нуждающийся ребенок, умоляла, чтобы ей приказывали. — Девчонка, принеси эля. Это было первое, что Кейн сказала Рошин. И Рошин, отчаянно желая угодить, повиновалась мгновенно, пролив в спешке несколько капель. Кейн наметила её как цель в ту же секунду. Она увидела, как Рошин жаждет услужить, какой она была покорной и тоскующей. И тогда она стала отдавать приказы — хорошие, плохие, странные, — и Рошин чувствовала прилив спокойного тепла, когда исполняла их верно, и чувство правильности, когда её наказывали за ошибки, словно все криво висящие картины мира вмиг выровнялись. Кейн вела себя так же и во время близости, и у Рошин всё переворачивалось внутри от каждого благословенного указания. Разум затихал, тело оживало, и ей казалось, что она обрела блаженство. Было так легко — полностью отдать себя в чужие руки. До тех пор, пока это не перестало быть легким. Рошин всегда знала, что сама виновата в том, как закончилось её время с Кейн. Это её собственная рука прокладывала колею, настолько прозрачно-жадным было её желание служить. Разумеется, Кейн была потрясена неповиновением Рошин. Бунт был не в её натуре. Фундаментальная истина жизни Рошин заключалась в том, что в ней была дыра, огромная зияющая пустота, жаждущая твердой руки. Желаниям Рошин нельзя было доверять. Ей самой нельзя было доверять. У Поппи были желания. Она им доверяла. Она считала Рошин хорошей. Было невыносимо чувствовать себя такой новой. Рошин не знала, как долго плакала, бесстыдно позволяя Поппи утешать себя. Хватаясь за эту заботу и нежность обеими руками. — Кейн придет за тобой, если узнает, что я к тебе чувствую, — сказала Рошин, когда к ней, наконец, вернулся дар речи. — Я попытаюсь убить её, но я должна следовать за ней. Ч-чтобы давать ей внимание, которого она жаждет. И чтобы держать её подальше от тебя, и-и убедить её, что ты для меня ничего не значишь. — Ты будешь несчастна ради её блага и моего. — Да. — А как же твоя жизнь? — Я хочу, чтобы ты была с-счастлива, — пробормотала Рошин в ткань платья Поппи, крепче обнимая это чудесное мягкое тело. — Если я хоть что-то тебе должна… — Я думала, мы закончили разговор о долгах. Не раньше, чем я отдам тебе всё, что у меня есть, всю себя. — Позволь мне сделать это для тебя. — Рошин коснулась её маленького, милого носика. Заметила, как её губы дрогнули в понимающей усмешке. — Что? — Пока что. — Что значит «пока что»? — Это значит — сейчас ты уедешь, а там посмотрим, что будет. — Я обычно не сворачиваю с пути. — Опыт доказывает обратное. Так и было. Именно поэтому Рошин тайком выскользнула на следующее утро, чтобы отправить письмо, пока не передумала. Поппи еще была в глубоком трансе, когда Рошин встала; рот её был лениво приоткрыт, веки подрагивали. Глаза у неё были такие большие и круглые, что веки не закрывали их полностью, оставляя странную узкую щелочку белка открытой всем ветрам, защищенную лишь бледными загнутыми ресницами. Это было странное зрелище — немного удивительное, немного отталкивающее, и Рошин знала: если она не сдвинется с места, то поцелует эти веки, поэтому она ушла. Погода, наконец, соответствовала настроению: подобающе серая и туманная, облака висели низким плотным занавесом, отсекая землю от небес. Она передала письмо с парой сухих слов и прошагала весь путь до дома. Поппи уже проснулась к её возвращению. — Куда ты ходила? — Она сонно убрала волосы с лица. После трансов они всегда путались, превращаясь в жуткое месиво из размотанных золотых нитей. Она постоянно двигалась. Вечно суетилась. Поднимала шум. Она была неряшливой, требовательной и портила абсолютно всё. Рошин едва могла говорить от любви к этой нелепой женщине. — На постоялый двор, отправить письмо. — О, — сказала Поппи. Рошин бы предпочла, чтобы та закричала. Они снова легли в постель, и Рошин не смогла сдержать рыданий, её тело содрогалось, глаза болели. — Прости. Прости меня за это. Поппи гладила её по волосам, и Рошин чувствовала это каждой клеточкой своего тела. — Я ведь говорила, что хочу, чтобы ты поплакала по мне. К тому же, ты не плакала целый век. Это более чем уместно. — Нам стоило бы заняться чем-нибудь веселым. Поппи задумчиво сморщила нос. — Хочешь, почитаем? Они читали «Монаха», потому что герой там получил по заслугам, а в жизни такое случается редко. Днем они лежали вместе, молчаливые и изнуренные, изучая руки и лица друг друга. Иногда они смеялись и болтали ни о чем. Часто Рошин плакала. Поппи не целовала её. Возможно, она чувствовала, что Рошин слишком хрупка для такого дара. Это воздержание было милосердием; Рошин не сомневалась, что после одного-единственного поцелуя она сделает всё, что Поппи ни попросит, и будет в восторге. Она должна была сохранить Поппи жизнь, а Поппи, казалось, пеклась о сохранении достоинства Рошин. Ни та, ни другая не могли так рисковать. И всё же Рошин отчаянно хотела, чтобы её поцеловали. Чтобы её прижали к постели, чтобы её желали, дразнили, мучили и любили так, как, она была уверена, умеет только Поппи. Существо, созданное для любви, из которого радость плещет через край. Радость, вплетенная в её золотые кудри и струящаяся сквозь её огромные круглые глаза. Они были цвета влажных сумерек — того времени суток, когда пробуждаются вампиры. Вглядеться в них означало воскреснуть. «Сейчас» и «Потом». Поппи спросила её, чего она хочет, и Рошин ответила — покончить с убийствами, чтобы начать жить, и это было правдой, но на деле всё было еще проще. Долгая жизнь Рошин была ничем иным, как бесконечным «Потом, Потом, Потом» — попыткой перехитрить женщину умнее, сильнее и старше её, которая никогда не ошибалась и не знала отдыха. Стать настолько безразличной к собственному существованию, чтобы ни одно желание не смогло пустить корни. То, чего Рошин хотела — это «Сейчас», огромный, жирный пир в настоящем моменте. Упиться этим «Сейчас» до отвала, сидеть без дела и не думать ни о чем, кроме того, как прохладный ночной ветерок касается её чистой кожи. И если бы Поппи была рядом, она бы совсем не возражала. Нет. Это было жестоко и невозможно. В этом не только сквозил дух Пигмалиона; любить созданного тобой бессмертного — это именно то, что Кейн сделала с ней, и посмотрите, чем это обернулось. К тому же, Рошин всё еще была почти уверена, что любовь Поппи к ней атрофируется в разлуке. Поппи получит свое огромное «Сейчас», а Рошин подставит свое тело под нескончаемые удары «Потом, Потом, Потом», заслоняя ту, которую любит. А если Рошин убьет Кейн, и Поппи всё еще будет хранить ей верность… что ж, они решат этот вопрос, когда придет время. Этого не случится. Если Рошин удастся убить Кейн, она после этого окажется в мире, где Поппи счастлива с кем-то другим. А если нет, то Поппи наверняка придет в себя и научится ненавидеть Рошин за то, что та сделала: за обращение, за разлуку — Поппи сможет выбрать любой повод. Рошин примет этот мир и будет довольна. Она примет любой мир, который заслужила, и просто посидит подольше в темноте, ценя дар возможности держать руки свободными от железа. Чтобы прийти к этому, ей придется проглотить немало тоски. Так она и делала день за днем. Глотала свои слезы вместо того, чтобы давать им течь, и заставляла себя унять дрожь. Она стала чувствовать меньше и пыталась забыть, как сводит с ума близость к Поппи — всего несколько дюймов, и всё равно ни одного поцелуя. — Не делай этого, — умоляла Поппи. — Ты причиняешь себе боль. — Я сохраняю себя. Поппи не могла с этим спорить. Живот Рошин сводило от вины. Она съела и вину — своего рода тонизирующее средство от её затянувшегося человеческого недуга. Сборы были ужасны. Вещей у Поппи было совсем мало в пыльном сундуке, который Рошин откопала для этой цели. Всего несколько платьев, немного бумаги и пара книг. Вот и всё, что осталось от их года. Целый год, круглый, как шар, без острых углов, увесистый, если подержать в руках. Когда Рошин была с Кейн, та осыпала её подарками. Их сундуки всегда были переполнены. Приходилось садиться на них, чтобы закрыть. Поппи захлопнула почти пустой сундук ногой и дала ему легкий, пренебрежительный пинок. — Хочешь зарыть мою цветочную буханку в саду? Она начала плесневеть. Когда они опускали хлеб в землю, Поппи затянула заунывный, жалкий псалом, исполненный с такой напускной помпой, что Рошин пришлось прятать смех за ладонью. Поскольку долг платежом красен, Рошин вставила кусочек погребальной песни, которую начала вспоминать. Там говорилось о том, как тратить деньги в доброй компании и пить за здоровье из прощальной чаши. Она ждала от Поппи смеха. Но Поппи просто смотрела на неё. И очень часто моргала. — Это было прекрасно, Рошин. Рошин пришлось опустить голову. — Нет. — Она не знала точно, от чего именно отказывается. — Рошин, тебе не обязательно… — Ты такая упрямая. — Такая досадно упрямая, так настаивает на своем, так уверена, что ей нужна Рошин. Это лишь вопрос времени — когда Поппи поймет, что там нечего хотеть. Какая полная жизни двадцатиоднолетняя бессмертная привяжет себя к костлявой женщине-призраку, о которой забыло время? Горькая правда заключалась в том, что Рошин чувствовала себя достойной любви лишь в те мгновения, когда Поппи смотрела на нее этими своими небрежно большими глазами — неземными, прекрасными и сияющими неуместной нежностью. В те ночи, когда Поппи морщила нос, выпячивала свои круглые розовые щечки и говорила какую-нибудь нелепость или гадость, а рот её был похож на проклятый душистый горошек. Когда она смеялась — а смеялась она часто, — и Рошин была рядом с ней, преображаясь в мерцающем ореоле её света. — Я не упрямая! — возразила Поппи, топнув ногой. Рошин могла бы рассмеяться, если бы её смех не был придавлен наковальней страданий. Вместо этого она улыбнулась, как могла. Как умела. Поппи закатила глаза. Рошин словно висела в пустоте. Грядущие дни были слишком раскаленными, чтобы к ним прикасаться, — обжигающе горячими. Руки прочь, иначе она будет гореть, и гореть, пока не останется ничего, кроме кучки пепла и таблички рядом: «Кем бы ни было это существо, кто-то его любил». Экипаж прибыл на следующий вечер. Лакей Кармен вышел с поклоном и парой быстрых слов. Рошин не расслышала его имени, но Поппи сказала: «Спасибо, Фредди», так что он, должно быть, представился. Рошин едва могла шевельнуться. Вокруг неё всё менялось. Сундуки грузили в карету. Поппи надевала шляпку. Кролик нырнул в нору. Дверь закрылась. Она закрыла глаза и вздохнула. Когда открыла — Поппи была рядом. — Это мой дом. — Этот милый маленький подбородок был задран высоко и гордо. — По праву и по закону. Он мой, и я получу его. — Она протянула руку, схватила Рошин за ладонь и сжала её. — Ты — моя, Рошин. И тебя я тоже получу. Дыхание выбило из груди. — Ты не можешь этого знать, — прошептала она, задыхаясь, поддаваясь рефлексу выставлять холодное отрицание там, где что-то более приятное подошло бы ничуть не хуже. На окнах в её доме были трещины. Через них залетают пчелы. — Посмотрим, — сказала Поппи. Рошин была больна от тоски. Ей хотелось расслабиться, довериться уверенности этой маленькой странной женщины и позволить себя унести. Но сработало чувство опасности — как толчок при падении, когда проваливаешься в транс. Она сглотнула, а потом сглотнула еще раз. «Сейчас» и «Потом». Они сели в экипаж. Позади них Ковенли становился всё меньше и меньше, пока не осталось ничего, кроме диких цветов, кустарника и клевера.