Давно ушедшая во тьму

Глава 25 Она очнулась в камере. Там не было ни лампы, ни окна, но темнота не могла скрыть убожества обстановки от её проклятых, слишком зорких глаз. Стены из темного кирпича, такие мокрые и осклизлые, что казались кожей земноводного, источали грязь, стекавшую с низкого потолка на неровный пол. Всё здесь было одинаково промозглым, однообразно серо-черным и пузырилось нечистотами. Уши уловили писк и шуршание. Поппи попыталась дотянуться до звука и обнаружила, что всё еще затянута в смирительную рубашку. Тогда она просто повалилась на бок и по-червьи поползла по камере. Камень царапал лицо, и неглубокие ранки тут же заполнялись холодной мокрой слизью. Она отметила это лишь вскользь, где-то на задворках сознания. Она была слишком голодна, чтобы обращать внимание на такие мелочи. К тому времени как она добралась до источника писка, тот исчез — несомненно, напуганный копошащимся, извивающимся нечто, пытавшимся загнать его в угол. Не беда. В стене была маленькая дыра. Поппи знала, где живет зверь. Она могла подождать. Её изголодавшийся разум блуждал. Умрет ли она здесь? Возможно ли это вообще? Или она будет угасать, пока от неё не останется лишь упрямый осколок жизни, пустая оболочка вампирши, которая когда-то была весьма пышной и прелестной? Вампирши, чьи ягодицы были такими округлыми и сладкими, что от доброго шлепка становились розовыми. Будет ли она жить — серая, иссохшая, — пока здание не снесут, и её не расплющит между живыми кирпичами? Неужели ей суждено самой стать этой сыростью? Писк вернулся. Она прыгнула — точнее, неуклюже повалилась сверху, но этого хватило. Кровь крысы была сальной и густой, с затяжным, творожистым привкусом давно прогорклого масла. Поппи облизала губы и выдохнула. — У тебя была семья? — прошептала она трупику крысы, лежавшему в дюйме от её лица. Зверек был серым и лоснился от грязи. Возможно, Поппи плакала. Возможно, она лежала в луже собственных слез. — Они придут за тобой? Я и их съем? Проглочу твоих деток целиком? Она проверила смирительную рубашку на прочность. Та почти не поддалась. Может, после еще пары крыс получится предпринять новую попытку. А что потом? Вернуться в «Выводок»? Её выходка, несомненно, поставила их под удар. Вряд ли её примут назад с распростертыми объятиями. Она вспомнила, как часами нежилась в постели с Кармен. Как фехтовала с Валентином, вызывая смех и вялые порицания. Как сидела на крыше с Захрой до рассвета и смотрела, как работает Лиззи. Она икнула. О себе заявила еще одна крыса. Поппи перехватила её хвост передними зубами и втянула в себя, заглатывая этот отросток, словно макаронину. На этот раз, вонзая зубы, она лучше осознавала животное. Жесткая проволочная шерсть колола губы. Жалобный писк звенел в ушах, пока она осушала зверька. Темные глазки померкли. Несчастные, прелестные маленькие ушки — точно лепестки, точно сказочные чашечки — перестали подергиваться. Они были розовыми. Кровь была грязной, но она подействовала. Рядом на пол опустился призрак. — Было бы нечестно спрашивать, как ты. — Было бы всё иначе, — спросила Поппи у призрака, — если бы ты просто пристрастила меня к человеческой крови? Разве я бы тогда не напала на неё? — Возможно. — Призрак пожала плечами. — Я не хотела. — Вечно ты делаешь только то, что хочешь. — Похоже на то, — согласилась та. — И всё же я несчастна. Поппи чувствовала вкус гнили. — Несчастные всегда эгоистичны. — Это грубо. — Я больше так не могу, — сказала Поппи своим коленям. Она попыталась подтянуть их, но путы были слишком тугими. Две дохлые крысы лежали совсем рядом с её лицом. — Тебе нужно уйти. — Это то, чего ты хочешь? — Я хочу домой. — Она не знала, где это. Она этого не чувствовала. — О боже. О боже. Я хочу к маме. Я хочу домой. Время шло странно. Минуты раздувались и лопались. Часы ссыхались до костей и кожи. Возможно, она выпила кого-то еще. Возможно, по её открытому глазу прополз таракан. Возможно, муха села ей на губу и отложила яйца. Поппи и не подозревала, что в этом месте есть дверь, пока та не распахнулась с тяжелым скрежетом. Если бы она никогда не открывалась, Поппи могла бы поверить, что её замуровали здесь заживо. — Здравствуйте, — произнес мужчина. Он держал руки за спиной и говорил в мягкой, успокаивающей манере. Казалось, он часами репетировал, как лучше всего показать, что он не представляет — и никогда не будет представлять — угрозы. — Похоже, вам пришлось несладко. Горячая слюна капнула изо рта на пол. — Где я? В тюрьме? — Нет-нет. — Он медленно вошел, осторожно ставя ноги и словно заранее предупреждая, куда ступит. И никаких фокусов. — Вы в больнице. В представлении Поппи больница была местом с жесткими койками, опрятными врачами и накрахмаленными белыми простынями. — Вы в этом уверены, приятель? — Это своего рода больница. — Он присел рядом с ней на корточки. — Насколько я понимаю, Вы напали на женщину в её комнатах? — Эт' было н'доразумение. — Разумеется. — Он одарил её безмятежной улыбкой. — О господи. Похоже, Вы решили помочь нам с вредителями. Мне следовало бы Вас поблагодарить. Крысы — это ужасная напасть. — Вышлю Вам счет. — Не хотите ли присесть? — Нет, мн' и тут неплохо. — Даже с кровью двух крыс внутри она не была уверена, что не набросится на него. Он пах так чудесно — как жаркое. Если он коснется её, она будет драться за его сок. — Что эт' за больница такая? Он поджал губы, подбирая, несомненно, самый мягкий ответ из возможных: — Это лечебница для тех, чьи недуги носят не физический, а душевный характер. Усталость превратила её кости в свинец. — Значит, по-вашему, я чокнутая. — Мы не используем здесь таких слов. Тем не менее, вы действительно пили кровь женщины, а затем ранили двоих мужчин, пытавшихся Вас от неё оттащить. Вы помните об этом? — Смутно. — Стыд прожег позвоночник. — Хм. — Он постучал пальцем по подбородку. — Моя работа — понять, как лучше всего Вам помочь. Есть предложения? — Зайчатина. — Простите? — Зайцы, — поправилась она. — Кролики. Сырые. Живые. — В качестве домашних питомцев? Её взгляд метнулся к двум дохлым крысам перед ней. — Ага, приятель. Питомцев. — Понимаю. — Он выбил нервную дробь по колену. — А не предпочли бы Вы тарелку доброго супа? Хриплый смех вырвался из её горла. — Не-а. Зайцев. А потом можете меня выпустить. — Ах. К сожалению, это представляется невыполнимым. Не тогда, когда Вы можете причинить вред другим. Новая порция жгучих слез скатилась по её лицу. — О-о. — Скажите мне. — Он указал на что-то у её бедра. — Ваше платье непоправимо испорчено, мне жаль это говорить. Однако оно очень искусно сшито. Должно быть, Вы из обеспеченной семьи. Есть кто-то, с кем мне стоит связаться? «Выводок». Их дом. Их дерзкие вечеринки и тихие минуты, и та изумительная, бесстрашная жизнь, которую они построили — ведь ничто, кроме разоблачения их вампирской натуры, не заставило бы их бежать. — Нет. Никого нет. Она заметила, что глаза у него зеленые. Зеленые и буквально сочащиеся сочувствием. — Вы уверены? Я мог бы поспрашивать в «Браунсе». — Нет, — настояла она. — Платье не моё. — Вы его украли? — Ага, приятель. Украла. — Горячая слеза скатилась по носу. — Я его украла. Оно никогда не должно было быть моим.