The Shame Was On The Other Side

Привет, мам, привет, пап, Как вы? У нас всё в порядке. В колледже пока не особо загружают, хотя это и последний год. И да, отвечаю на ваш вопрос: Уилл действительно следит, чтобы я нормально питался. Уже холодает. Листья пожухли, небо серое. Обычный Нью-Йорк в ноябре. Примерно так начинается письмо Майка домой, в Хоукинс. Уилл, заглядывая ему через плечо, читает вслух последние строчки и весело говорит: – Как-то не поэтично, Майкл. Суховато. Разве так писатели описывают погоду? – Я же не роман сочиняю, – Майк по-доброму улыбается, не отрываясь от бумаги. – Здесь громоздкие описания не к месту. Уилл хмыкает и наклоняется, чтобы поцеловать парня в лоб, пока тот дальше читает лекцию: – Это выглядело бы странно, ну, типа, я же когда список покупок пишу, не придумываю эпитет к каждому продукту, верно? Уилл едва слышно смеётся: – Это когда ты последний раз писал список покупок? – Ой, иди ты, – он резко поворачивается с наглой ухмылкой, которая исчезает, стоит ему только взглянуть на Уилла. Озорство мгновенно сменяется нежностью. – Ладно. Это было бы странно, как если бы я, например, вместо простых комплиментов, каждый день пел тебе оды, стоя на коленях. С каждым его словом улыбка Уилла становится теплее. – А стоило бы начать, – шепчет он. – Непременно, – Майк закатывает глаза и возвращается к делу. Уилл уходит на кухню, напевая что-то себе под нос, оставляя Майка в смешанных чувствах. С чего Уилл вообще такой весёлый? Сейчас ноябрь. И совсем скоро шестое число. То есть, конечно, нет, ничего плохого в том, что Уилл весёлый, нет. Это здорово, что у него есть настроение для шуток, что учёба – а Уилл провёл почти весь день за мольбертом – не высосала из него все силы, но… Майк откидывается на стуле и смотрит в упор на своего парня, который варит кофе одной рукой, а другой – теребит поношенную ещё с подросткового возраста футболку: верный знак того, что он о чём-то очень серьезно задумался. А значит… Либо он только притворяется оживлённым, либо он серьёзно задумался о чем-то несерьёзном. Боже. Майк шумно вздыхает и опять утыкается в лист бумаги, уже позабыв, о чём собирался писать дальше. Из кухни Уилл театрально жалуется: – У нас сахар кончается. Когда Майк ничего не отвечает, тот продолжает: – Видишь, как плохо, что не ты отвечаешь за покупки? Ты бы это не упустил. – Ничего, дотерпим до завтра. Майк слышит хихиканье. Потом треск посуды. В общем, привычные звуки, сопровождающие их каждый вечер. Всё слишком буднично и в то же время слишком подозрительно. А может, Уилл действительно притворяется? Не столько перед Майком, сколько перед собой. Может, в этом году у него такой защитный механизм. Он не может не погрузиться в воспоминания о шестых ноябрях предыдущих лет. Приближение того самого дня всегда ощущалось слишком отчётливо: нельзя было не заметить, как Уилл говорил медленнее и всё чаще (куда чаще, чем это нужно) задумывался, прежде чем что-то сказать, как будто он сидел на собеседовании, а не рядом с близким человеком; как он отключался на несколько часов посреди дня; как прогуливал занятия или наоборот брал дополнительные часы по живописи на всю первую неделю ноября; как по ночам вставал не пару раз, как обычно, а десятки, чтобы попить, походить или просто посидеть в тишине в полной темноте, потому что, как он объяснял, засыпать было страшнее, в чём Майк и сам убеждался, когда по утру подушка Уилла была мокрой от слёз, и сам он весь на нервах, невероятно угрюмый, словно его ночью пытали – собственно, считай, так и было. Каждая первая неделя ноября – это одно длинное «Уилл-ты-в-порядке-скажи-мне-что-делать-милый-ты-же-в-порядке-да?». Без исключений. Каждый год это было по-разному, но никогда так... обыкновенно. Может, Уилл научился с этим справляться? Или, может, он настолько мастерски скрывает свое истинное состояние? Как ещё это можно объяснить?.. Сегодня всего лишь четвёртое ноября. Уилл необязательно должен биться в истерике или драматично молчать, нахмурив брови, прямо в этот конкретный вечер, напоминает себе Майк, слегка утомлённый неконтролируемым потоком сознания в голове, и берёт ручку. И всё-таки нет. Это можно дописать позже. Он слышит, что Уилл всё ещё гремит в другой комнате и решает дождаться, когда тот закончит. – Майк! – Да? – он отзывается тихо, так что Уилл его наверняка не слышит. Но Байерс уже стоит в дверном проеме, лохмача свои и так уже немного взъерошенные волосы: – А Эл ты уже писал? Скоро же годовщина. Майка как током ударяют. – Ну, э… Я думал об этом. Не знаю. Обязательно прямо по этому поводу ей писать? – Я пишу. Каждый год. Но мне кажется, ты ей давно ничего не отсылал, нет? Майк постукивает пальцами по столу и парирует: – Обычно я ей звоню. Она не очень-то письма любит. Если это не твои письма, конечно… Он знает, что Уилл давно ведёт с Эл переписку: она сейчас на другом конце страны, и созваниваются они не так часто, зато пишут друг другу километровые полотна, из-за чего Майк шутит, что это Уилл, должно быть, получает степень писателя, а не он. О чем именно переговариваются брат и сестра, он спрашивать не решается. К ноябрю Уилл обычно исписывал кучу листов за раз. Шесть лет назад Эл и Уилл чудом остались живы в последней битве с Векной. А ещё четырьмя годами раньше Уилла похитили. Майк и сам удивляется тому, что даже ему, не прошедшему через этот кошмар, эти десять лет кажутся жутко крохотным отрезком времени. Страшно подумать, каково это для самого Уилла. На самом первом семинаре по истории, когда его группу спросили, почему пятьдесят лет для историков – это один миг, он тут же подумал о своём парне, для которого хоть десять, хоть семьдесят лет после шестого ноября 1983 года будут мигом. И он совершенно не знал, что, чёрт возьми, с этим можно сделать. – Ага. Да. Собственно, к чему я это. Эм… Майк быстро смекает, что письмо для Эл было предлогом, чтобы начать разговор об этом. В груди у него щемит от нахлынувшего желания сейчас же встать и поцеловать Уилла, который неловко переступает с ноги на ногу. Но он даёт ему завершить мысль. – Короче. Так как суббота выпадает на шестое число, занятий нет, и я думал… И я думал… – Что, солнышко? Прозвище заставляет Уилла на секунду покраснеть. – Сходим куда-нибудь? Потому что, если я проведу весь день дома... Ну… – Да! И… Вообще-то, – смотрит в сторону Майк, – я кое-что запланировал на этот день. Так что, да. Мы кое-куда пойдем. – Куда? Уилл явно не в восторге от сюрприза, хотя Майк всё равно замечает, что его лицо ненадолго загорается. – Отведу тебя поужинать. Свидание. – Очень романтично, Майк. Свидание в самый страшный день в моей жизни. – Не только в твоей… – он качает головой. – И, эй! Ты сам предложил куда-то сходить. Уилл расплывается в улыбке: – Я же не называл это свиданием. – Тебе и не надо было. Остаток вечера они проводят лениво: моют посуду, болтают о каких-то пустяках. Уилл собирается прибраться, когда Майк решительно останавливает его и гонит спать, напоминая, что пятница у него всегда тяжёлая – пары допоздна. – Я сам. Утром. – Обещания, обещания. Спорим, ты будешь спать до обеда, – бурчит Уилл, поправляя одеяло, уже явно сонный. Майк, не в силах спорить, одаривает его взглядом, который как бы говорит: «посмотрим». Обещание он сдерживает.

***

Рано утром Уилл покидает квартиру – тихо и незаметно – пока ночь тает от первых солнечных лучей. Майк рад такой смене погоды, помня, что завтра небо снова будет одной большой серостью. Некрасивым огромным пятном, зависшим над шумным Нью-Йорком. Почти сразу он начинает уборку: надо везде протереть пыль, помыть полы, чтобы это точно не беспокоило их во время выходных. Майк намерен прогулять первую пару, если это будет значить, что квартира будет чистой и уютной достаточно, чтобы хотя бы беспорядок не нервировал Уилла в самые трудные дни в году. Приятнее всего убираться в кабинете: там всё дышит Уиллом, его красками, ещё не выветрившимся одеколоном; поэтому это последний пункт в списке Майка. Нужно поторопиться, но он всё равно лишний раз задерживается на каком-нибудь наброске или украшении. Он (точно не специально) натыкается на папку с его любимыми рисунками, которую хранит с лет семи и которой дорожит так сильно, что, если бы, упаси бог, их квартира начала вдруг гореть, эта папка была бы первым, за чем бы он бросился. Но в этой папке лежат не одни только рисунки Уилла. В ней же Майк хранит письмо, которое тогда ещё его лучший друг написал перед битвой с Генри, когда им обоим было по шестнадцать, а мир разваливался на части. Прощальное письмо Уилла. Сам он потом признавался, что жалел, что вообще отдал его: «слишком уж оно сентиментальное». Но тогда это был импульс, отчаянная нужда, как тогда, с картиной. Майк знал каждую строчку наизусть, хотя не был способен выучить простейший список для покупок (не говоря уже о том, чтобы его составить, над чем Уилл так любил посмеиваться) и был вынужден страдать, останавливаясь каждые три минуты в магазине, заново разбирать мелкий почерк Байерса (тому пришлось выучиться писать крупно ради ускорения процесса). Он не соврал бы, если б сказал, что кажется, бывало, ему даже снились эти строки. Он достал письмо – ужасно мятое – и присел на стул, уже чувствуя, как внутренности готовятся перевернуться, как при любом другом разе, когда перед ним всплывали одни и те же буквы: Дорогой Майк, Я написал это тебе, потому что у меня есть очень серьёзные подозрения, что в этот раз я могу не выжить. Майк ёрзает, смотрит на часы – но так и не видит, сколько времени – и снова подносит листок. Читает, не отрываясь: Векна связан со мной, и я всё ещё не верю, что мы найдём способ разорвать это, так что... вероятно, я умру. И, как говорится, ты должен сказать всё, что хочешь, прежде чем уйдешь. И я знаю, что ты выслушаешь прочтёшь. Мы все становимся более понимающими по отношению к мёртвым, да? Ладно. Прости меня. Майк, ты мой лучший друг. Ты – часть моей души, ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо (надеюсь, я тоже), и мы оба знаем, что наша дружба могла закончиться четыре года назад, когда я пропал. Твоя любовь и преданность спасли меня. Ты искал меня, ты верил, ты не сдавался – вот почему мне удалось вернуться. Прежде всего, я пишу это всё, чтобы поблагодарить тебя как следует. Слёзы обычно всегда подступают уже здесь, и Майк инстинктивно тянется, чтобы утереть их рукавом. И говоря это, я так же имею в виду, что ты не должен винить себя за то, что на этот раз я умру по-настоящему. Всё нормально. Это должно произойти. Я готов, я правда готов и вполне смирился с этой мыслью. Ты знаешь, я не верю в жизнь после смерти. Несмотря на всё это мистическое дерьмо в нашей жизни, я считаю, что смерть означает просто заснуть навечно и не испытывать никакой боли. «О, Уилл», – беззвучно произносит Майк и сжимает бумагу, да так, что в этот раз она, должно быть, точно порвётся. Я даже не боюсь попасть в ад. Почему я должен, собственно, бояться попасть именно туда, ты меня спросишь? Потому что я гей Потому что я влюблён в тебя. Да нет, я… Я люблю тебя, Майк. И всегда любил. Не только как друга. Мне плевать, если это не взаимно. Я скорее рад, если это так, потому что это значит, что ты не будешь страдать так сильно, как мог бы. Если сможешь, прости мне этот порыв. Я ни на что не надеюсь всерьёз, но, если хотя бы самая маленькая частичка тебя когда-либо любила меня так, как я когда-то мечтал, я тебе очень, очень благодарен, Майк. Я умираю счастливым. Так что, пожалуйста, следуй своим желаниям, будь с людьми, которых любишь, которые любят тебя, и… наслаждайся тем, что имеешь. Пожалуйста, постарайся однажды забыть меня. Мне уже будет всё равно. Желаю тебе хорошей, замечательной жизни. Здесь Майка уже душат подступающие к горлу рыдания, и он представить себе не может, что бы с ним было, если б Уилла действительно бы не стало и ему взаправду пришлось бы это читать со знанием того, что он... С любовью, Уилл (я буду любить тебя вечно) Майк всегда издаёт разбитый и дрожащий смешок при виде этого зачёркивания, напоминающее о неистребляемом желании Уилла не показаться навязчивым даже в предсмертном послании, желании никого ни к чему не обязывать. И даже когда всё кончилось более-менее благополучно (не считая, конечно, мучительного восстановления после) и они сошлись и разделили первый поцелуй… даже тогда Уилл избегал громких слов и обещаний по типу «мы всегда будем вместе», как будто если сказать это вслух, то все рухнет или, как минимум, пойдёт куда-то не туда, куда должно было. Раньше Уилл был куда смелее в этом плане. И не то чтобы Майку были нужны подобного рода подтверждения – Уилл и так всю жизнь провёл с ним бок о бок, никогда не выбирая кого-то другого, так что Майк не нуждался в этом. Он нуждался в ином. Чтобы Уилл не боялся быть настойчивым. Назойливым, если надо. Чтобы он мог просить, нет, требовать ту любовь, которая ему была всегда положена. Уилл так не думал, да и его мало интересовали клятвы на крови от Майка, что он чётко дал ему понять ещё в их первые полгода, когда Майк разразился такой страстной речью, что сам был в шоке от того, насколько нежным и романтичным он может быть. Один лишь Уилл делал его таким. Именно поэтому в субботу он будет… чуть сдержаннее. Или нет? Стоит ли в принципе сдерживаться, когда ты делаешь предложение? Предложение. Майк вздрагивает, вспоминая о том, что он собирается сделать уже завтра вечером; о кольце, которое надёжно ждет своего часа в кармане его куртки. На секунду Майк чувствует себя фриком: просить руки Уилла в годовщину его страшнейшей травмы? Да уж, здорово придумал, ничего не скажешь. Уилл будет иметь полное право встать и уйти, если уж на то пошло. Но он не встанет и не уйдёт. Максимум, что он сделает: просто спокойно скажет, что сейчас не лучшее время. Майк так же спокойно это примет и попробует позже. Но, вообще-то, рассчитывает он на другое. Он очень хотел, чтобы шестое ноября в жизни Уилла наконец ассоциировалось и с чем-то светлым тоже.

***

Всё доделав, Майк бежит на пары, раздумывая, однако, не над планом эссе по зарубежной литературе, а над планом под нелаконичным названием «Устрой Уиллу замечательный вечер, сделай ему предложение и не облажайся». Майк никогда не репетировал речи заранее, но здесь, наверное, стоило бы. Как он это скажет? Уилл, ты самый волшебный человек на свете, ты согласен выйти за меня замуж, когда это будет легально и все такое? Нет, надо заменить «волшебный» на что-то другое, что не напомнило бы ему о способностях, которыми он когда-то обладал. Ты самый лучший человек в мире? Слишком банально, как будто бы я не потрудился найти другое слово, чтобы сказать, как он мне важен. Да и я бы хотел, чтобы он стал мне мужем, будь он хоть ужаснейшим человеком из всех. Господи, заткнись. Сегодня в колледже они не должны были столкнуться, что самую малость успокаивало Майка. К концу третьей пары Майк заключает, что, пожалуй, выдумает речь на месте: с Уиллом всегда было просто говорить, рядом с ним он быстро сообразит, что к чему, и наконец-то подарит ему несчастное кольцо (серебряное, стоимость – четыре неполных Майковы стипендии, купил на Шестой авеню, краснея до ушей от счастья и смущения). Всё пройдёт идеально, и это то, что надо зафиксировать как аксиому, по крайней мере до завтрашнего вечера, чтобы не сойти с ума, решает Майк, уже сидя в столовой на большом перерыве, напряжённо жуя лазанью, когда рядом с ним плюхается Уилл. – Привет, – произносит он странно-расслабленно, смотря Майку прямо в глаза, от чего тот почти давится. – Привет. И сразу тянется для объятий, прижимает к себе. Уилл небрежно отвечает на них, затем говорит: – Я только поздороваться. Мне пора на лекцию. – А, да, конечно. Ты успел поесть? Уилл ничего не отвечает, немного виновато вставая со своего места, и Майк понимает: это значит «нет». Он вообще редко ест в эти дни, словно его организм заново переживает время, проведённое в Изнанке; голодание – её молчаливый признак, незримая тень. Ну, по крайней мере, от питья он не отказывается, думает Майк, смотря вслед уже исчезающему в дверях Уиллу. Его походка немного отличается от обычной, или я это уже додумываю? Чёрт. Он идиот. Он мог бы задержать Уилла и покормить его со своей тарелки, хотя бы предложить, но из-за сильной погружённости в себя это совсем вылетело из головы. Ладно. Всё равно вряд ли бы Уилл согласился. Собственный аппетит бесследно пропадает. Он неторопливо собирает вещи и плетётся на следующую пару, вполуха слушая разговоры одногруппников.

***

В квартиру Майк заваливается с любимой едой Уилла навынос и, едва скинув с себя куртку, принимается готовить кофе. Это задание он точно не провалит – в варке любимого напитка своего парня он стабильно хорош. Уилл появляется в дверях молча, ненадолго останавливаясь в проходе, как бы сомневаясь, стоит ли заходить. Уголки его губ приподнимаются при виде Майка, колдующего у кухонной плиты. – О! Ты пришёл, – оборачивается Майк. – Ага. Куда я денусь, – бормочет Уилл и уже через пару секунд обнимает Майка за талию. Тот замирает, сердце больно-приятно колотится. – Скучал, – внезапный поцелуй в шею, прямо туда, где бьётся пульс. Майк на мгновение закрывает глаза. – Я тоже. Как твой день? Уилл обессиленно мычит ему в шею вместо ответа. – Я заказал нам еды. Тебе надо… – Да, я знаю, – перебивает его Уилл, целуя в нос. Эти поцелуи всегда были ритуалами, но сегодня через них Уилл словно пытается сказать то, что нельзя выразить словами. – Спасибо. Мой день... Эм, так себе. – Я надеюсь, латте это исправит? Уилл отходит, чтобы повесить пальто на вешалку. – Может быть. И потом добавляет уже громче: – А как прошёл твой день?

***

Уилл пил вторую чашку подряд, развалившись с Майком на диване, голова на его плече, пока тот уже в пятый раз пытался пройти уровень на приставке. – Ты мне туда снотворное случайно не подмешал? – Что? Нет, ты просто устал, и... – он отрывается от игры и часто моргает. – Майк! Я же шучу, – Уилл посмеивается, натягивая на себя одеяло. – Это очень вкусно. И ужин, и кофе. Очень. – Обращайся. – Расскажи мне, куда мы завтра пойдем. Эта просьба заставляет Майка провалить уровень в шестой раз. – Э… – он сглатывает. Уилл молча ждёт. – Сначала я хотел отвести тебя поесть блинчики в то кафе, помнишь, которое… – Правда? – глаза у Уилла блестят, и Майк уверен: это глаза не двадцатидвухлетнего Уилла, скорее одиннадцатилетнего – такие же ласковые и невинные, в них почти наверняка видны звёзды. Лишь морщинки, собравшиеся в уголках, напоминали о другом. – С шоколадом? – Да, с шоколадом, с чем захочешь. Потом погуляем. У воды. Идёт? В ответ он несколько раз кивает, прежде чем снова рухнуть Майку на плечо. Больше они не говорят. Уилл засыпает через минут двадцать; его дыхание становится ровнее и теплее. Они постоянно засыпали друг на друге и оба прекрасно знали, что лучше всего будет, если первым отключится Майк, потому что Байерс хотя бы без особого труда перенесёт его в спальню. Но сейчас – по какой-то неясной причине – Уилл ощущается легким, практически невесомым, сбросившим килограммов десять. Майк медлит, прежде чем начать укладывать его на кровать; просто держит его в руках, любуется, словно завтра он уже проснётся один, совсем один, или с каким-то другим человеком, или не проснётся вовсе. Даже в кромешной тьме взгляд Майка цепляется за родинку над губой, падает на длинные ресницы. В голове пустота, белый лист или, точнее, чёрный – прям как небо за окном. Неизвестно, что будет завтра. Да и есть ли смысл загадывать? До шестого ноября несколько минут, и впервые за десять лет он не думает о трагическом смысле этой даты. Впервые он трясётся не от волнения за лучшего друга, а за себя.

***

Спит Уилл до двенадцати, чему Майк до одури рад (хотя всё равно ходит проверять, дышит ли он, каждые полчаса, что, по идее, не должно добавлять веселья), ведь он успевает позавтракать, ещё раз протереть пыль в нескольких местах, дописать домашку, закончить письмо родителям, проверить, на месте ли кольцо, принять душ, надеть костюм, снять костюм, остановиться на белой футболке, проверить… Он слышит, как позади него ворочается Уилл. – Ты мне точно снотворное туда добавил, – глухо шепчет он, уткнувшись в подушку. Майк паникует, но подавляет это и отшучивается: – Конечно. В следующий раз тоже это сделаю, чтобы ты начал уже высыпаться. Уилл цокает и поворачивается, оглядывая комнату так, будто раньше никогда её не видел. Одним своим видом он заменяет Майку солнце, отсутствующее за окном, отчего он беспомощно и глупо улыбается. Эту улыбку невозможно сдержать каждое их совместное утро. Как и своё следующее действие. Майк приближается к нему и опускается на колени, одной рукой нежно берёт Уилла за щеку, другой – хватается за край кровати и касается губ Байерса. Уилл же от неожиданности почти падает обратно на подушку, но приподнимается, охотно отвечая. Затем Майк еще несколько раз целует уголки его губ, что-то беззвучно шепча между поцелуями (ты в безопасности, ты мой, ты со мной), и Уилл наконец тоже улыбается. По-настоящему улыбается. – Ты же правда хорошо спал? – Без сновидений. И этого вполне достаточно.

***

Уилл чуть ли не светится, когда они выходят из кафе, и Майк спрашивает себя, не изображает ли Уилл счастье нарочно. Он… может быть грустным, понурым, да хоть раздражённым. Даже если Майк его вкусно накормил и шептал на ухо комплименты большую часть времени, а потом забавно комментировал действия других посетителей, заставляя Уилла смеяться в салфетку, а себя – вновь любоваться морщинками вокруг глаз, придающие его лицу такую родную, но в то же время неземную мягкость. Но ведь не стоит записывать эту его радость себе в заслуги. Прошло десять лет, Уилл научился справляться со своими эмоциями, горем, научился бороться со страхами. Или ему действительно очень хорошо на воздухе. Или с утра ему сообщили о том, что его картины будут висеть в галерее – Майк бы скорее поверил в это, чем в то, что Уилл так счастлив, потому что они сегодня проводят время вместе. На самых оживлённых улицах они никогда не боялись идти рука об руку – это было правилом с самого начала. Никто на них не косился, да и если бы косился – какая разница? Первый год они больше были заняты разглядыванием небоскрёбов, усеянных повсюду, – чудовищный контраст с Хоукинсом, – прохожие их заботили мало. Нью-Йорк сейчас – это огромная, пестрящая, ослепляющая всех и вся гирлянда среди огромного чернеющего ничто. Глаза Майка всё время на Уилле, растерянно смотрящего по сторонам на каждой остановке у светофора, его рука – в его кармане. А в другом – кольцо. Слон в комнате. Холодный металл, кричащий ему о самом главном. Они уже почти у реки, когда Майк прерывает непринуждённую болтовню Уилла очередным «тебе точно не холодно?», на что Уилл качает головой. – Ты с годами всё больше в маму мою превращаешься, ей-богу. Что с тобой станет, когда нам будет лет по… – он щурится, будто бы вспоминая, сколько им сейчас. – … тридцать? – Я надеюсь, что ничего не изменится. – Разве что ты будешь спрашивать меня «Уилл, тебе точно не холодно?» минимум раз в минуту. Майк закатывает глаза, и Уилл звонко смеётся. – Давай не преувеличивай. Я для этого слишком ленив. – Нет, ты постоянно болтаешь! – Постоянно? – Ага, практически. Только вот в последние дни ты притих, – тон Уилла становится серьёзнее. – Я понимаю, почему. Майк теряется, не зная, что сказать. Спасибо, что понимаешь. Мы оба ведём себя тише в эти дни. Конечно, ты понимаешь. Выходи за меня замуж. – Но, – он поворачивается к воде, чуть покачиваясь в такт волнам и теребя край своего пальто. – Это необязательно. Этот день такой же, как и другие. Просто… немного особенный, да и всё. Возможно, Уилл старается убедить в этом самого себя. Возможно, Уилл, напротив, абсолютно честен. Возможно, Майк ничего не соображает в этот момент, ибо Уилл выглядит слишком прекрасно. Он обдумывает свои следующие слова с небольшой осторожностью, пока они идут к пирсу; ладони Уилера потеют, пальцы нервно сжимают кольцо. – Знаешь, я сегодня не думал. Почти не вспоминал… всё это, – медленно говорит он. Уилл хмыкает – не с обидой и не с завистью. Это любопытное «хм», понимает Майк. – Я думаю, это прогресс. Ну, или это мозг обороняется как умеет, отвлекается на что-то другое. Под «другим» он имеет кое-что абсолютно конкретное, но это неведомо Уиллу. Пока что. Он молчит. Потом опускается на корточки и садится на пирс. Майк размышляет, уместно ли будет и сейчас ругать Уилла за то, что тот может простудиться, но кажется, что сама вода прерывает любые мысли, воркуя, обращаясь прямо к нему: кольцо, кольцо, кольцо. – Уилл. – А? Майк неосторожно приземляется рядом, ухватившись за карман куртки. – Я… Надо кое-что тебе сказать. Байерс весь во внимании, от чего становится по-настоящему жутко. Он не сводит с него взгляд. Волны теперь не шепчут, они командуют. Сделай это. – Скажи. Майк слабо улыбается, потом открывает рот, закрывает его, открывает опять и в конце концов говорит: – Итак. Я не знаю, что будет с нами через год, через два, через много лет. Глаза Уилла слегка расширяются, и Майк уже готов раскашляться от волнения: – Я имею в виду, где мы будем жить, кем работать, ну, знаешь, такие вот вещи. Уилл кивает – понял, мол. – Но… но я знаю, что мы будем вместе. В любом случае. И именно поэтому я хочу… Снова сомнение: нужно ли это Уиллу прямо сейчас? Майк вздыхает и кусает нижнюю губу. – Майк, всё хорошо. Я согласен с этим, кстати, – Уилл аккуратно поглаживает его спутанные кудри. Майк отчаянно хочет продолжить, нельзя вот так вот забросить всё на полпути. Не со своим самым любимым человеком. – Я хочу тебе сказать, что это никогда не изменится, потому что, потому что… Помнишь, когда ты дарил мне картину, сто лет назад, ты сказал тогда, что я – сердце? Это не совсем так. Нет, ну, это так, конечно, по твоему мнению, но я-то думаю, что это ты – моё сердце. Ты. И без тебя я развалюсь, сломаюсь, я не знаю… Без тебя нет меня. Уилл уже начинает выглядеть немного потрясённым и прекращает поглаживания, опускает руку, которую перехватывает Майк и сжимает. Уилл поддаётся так легко, словно его тело существует отдельно, настолько он сосредоточен на словах Майка, который уже другой рукой тянется за кольцом. – Это правда, Уилл. Я… – Конечно, правда, – произносит Уилл тихо. Единственная правда, которую мы оба знаем. Это придаёт Майку уверенности, но он всё равно вздрагивает, когда говорит: – Я так тебя люблю. Слушай, я не знаю, как там будет с этими всякими законами, когда нам будет можно… В общем… – недоговорив, он судорожно копается в кармане. Теперь Уилл выглядит сильно потрясённым, особенно когда видит кольцо. Он замирает, и Майк клянётся, что сначала узнаёт разочарование на его лице, но уже через секунду он широко-широко улыбается. И плачет. Он действительно плачет? – Ты, ты выйдешь за меня? Я не знаю, когда они это разрешат, да и мне всё равно, разрешат ли, плевать, я всего лишь хочу… – он тараторит, а Уилл закрывает ему рот поцелуем – быстрым и лёгким, как ветер, и не успевает Майк осознать, как Уилл уже надевает себе кольцо на палец. – Майк, господи, ты серьезно? Вообще-то, это я хотел сделать тебе предложение. В ответ он облегчённо смеётся, пытаясь при этом отдышаться: – Выходит, я тебя опередил. Извини. – Поздравляю, – слёзы всё ещё текут по щекам, и Майк резко чувствует нужду их утереть, но в последний момент решает, что не будет. – Да. Конечно, да. Я не могу ответить «нет». Кем бы я был, если бы сказал «нет?» Взгляд Уилла мечется между Майком и собственной рукой, он дрожит. – Не знаю. Волны бьются где-то в их ногах: ты смог, ты смог. Уилл уже собирается что-то сказать, когда Майк перебивает его: – Красивое? Тебе нравится? – Краси… что? Майк! Естественно. Самое красивое! – теперь он точно сияет. – Ты прервал мое ответное признание! Не позволив ему начать возражать или нелепо извиняться, он заключает его в объятия – крепкие, такие крепкие, что Майк сначала только и может, что хватать ртом воздух, когда Уилл зарывается ему в шею, касается щекой его щеки, потом целует её – беспорядочно и с такой огромной, захватывающей пространство нежностью, что Майк невольно всхлипывает. Всё вокруг замолкает. – Я люблю тебя, я люблю тебя… люблю… – шепчет Уилл самым мягким голосом, который Майк когда-либо слышал. Дорога домой – как в полусне. Они смеются, блуждая по узким улочкам; дважды сворачивают не туда. Майк не может удержаться, чтобы не целовать Уилла каждый раз, когда тот снова и снова рассматривает кольцо, бережно его касаясь, не веря, что это взаправду. Робкое, но всё же уверенное «я смог, у меня получилось» сменяется трепетным, почти благоговейным «ему понравилось, он счастлив, и он совсем не сердится», как будто Уилл в целом был способен всерьёз злиться на Майка. Никогда. И, быть может, это началось как раз в ту проклятую сотни раз ими обоими ноябрьскую ночь 1983-го; ночь, после которой любая ярость друг на друга ощущалась невозможной, чертовски неправильной. Сегодняшняя ночь в тысячный раз подкрепила это ощущение. Но и она скоро кончится. Майк и Уилл практически теряют счёт времени, пребывая в каком-то своём, далёком от нашего, мире, где свет от фар, фонарей, даже огромной всевидящей луны, застрявшей на бескрайнем небосводе, ни за что не станет ярче того света, что излучали они. Впервые за всю жизнь им искренне хочется, чтобы седьмое число не наступало, а ночь длилась, длилась, длилась… И начиналась заново.