Эхо души

Дождь барабанил по черепичной крыше ателье с такой силой, будто сама природа решила испытать водоотталкивающие чары Оругио на прочность. Кифри стоял у окна, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник, и пытался дышать ровно. Получалось плохо. Первая вспышка настигла его около полудня. Он как раз показывал Коко тонкости нанесения сдерживающего контура на пергамент, когда левое запястье пронзило огнем. Остро, неожиданно, словно кто-то вогнал под кожу раскаленную спицу и медленно проворачивал её, разрывая сухожилия. Кифри запнулся на полуслове, и мелок в его пальцах треснул, осыпав стол белой пылью. - Учитель? - Коко встревоженно заглянула ему в лицо. - У вас рука дрожит. - Пустяки, - он натянул улыбку, пряча левую кисть в складках мантии. - Старая рана ноет к непогоде. Продолжай без меня, я скоро вернусь. Он вышел в коридор и привалился спиной к холодной стене. «Старая рана» - хорошая ложь. Вот только эта рана была не его. И она была свежей, кровоточащей где-то за пределами этого дома. Он чувствовал это так же ясно, как биение собственного сердца - ускоренное, загнанное, чужое. Соулмейты. Проклятие или благословение? Кифри никогда не искал ответа на этот вопрос. Его вполне устраивало одиночество, разбавленное шумной компанией учениц и ворчанием Оругио. Где-то в мире жил человек, чьи эмоции изредка касались его души легким перышком - смутная радость, мимолетная грусть, тепло летнего солнца на незнакомой коже. Он привык к этому фону, как привыкают к тиканью старых часов в гостиной. Но сегодня часы сорвались с цепи и били набат. Через час после первого приступа пришел второй. На этот раз боль расцвела в правом боку, под ребрами - тупая, вышибающая дух, словно его с размаху ударили тяжелым предметом. Кифри, сидевший в кресле с книгой по истории древних глифов, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Книга упала на пол, страницы смялись. В висках застучала чужая паника, липкий животный страх. Кто-то бежал. Кто-то умирал от страха. Кто-то, связанный с ним невидимой нитью. К вечеру он уже не мог скрывать своего состояния. Боль накатывала волнами, каждая следующая - страшнее предыдущей. Ожог на левом плече - будто приложили раскаленное клеймо. Глубокая царапина на бедре - словно кто-то полоснул ножом по мышце, заставляя ногу подволакиваться при ходьбе. А потом пришло самое страшное - жжение запретных чернил. Кифри знал это чувство. Знал слишком хорошо, чтобы ошибиться. Глиф, нарисованный с нарушением всех законов магии, прожигал не только кожу, но и саму суть - память, душу, связь. Чужая рука - он чувствовал, что это именно предплечье, внутренняя сторона от запястья до локтя - горела так, будто её окунули в кислоту. И вместе с физической болью пришла эмоциональная - отчаянное, захлебывающееся «не отдам». Неизвестная девушка (почему-то он был уверен, что это девушка) цеплялась за что-то внутри себя с упорством утопающей, которая отказывается разжать пальцы, даже когда её тащат на дно. Она цеплялась за него. За эхо, живущее под её сердцем. - Кифри, на тебе лица нет, - Оругио, заглянувший в его кабинет за очередной порцией сладостей к чаю, нахмурился. - Ты белый как мел. И хромаешь. - Подвернул ногу на лестнице, - солгал он, морщась от нового спазма в бедре. Боль была не его, но мышцы сводило по-настоящему. Тело верило сигналам, которые посылал чужой разум. Когда стемнело и дождь превратился в настоящий потоп, Кифри понял, что больше не может сидеть сложа руки. Чужая боль стала тише, приглушеннее, но от этого только страшнее. Так затихает раненый зверь, у которого больше нет сил кричать. И вместе с болью угасало и тепло - то самое, привычное, фоновое тепло чужой души, которое он ощущал годами, сам того не замечая. Оно таяло, как последний уголек в остывающем очаге. Она умирала. Его соулмейт умирала где-то под проливным дождем, а он сидел в теплом ателье и делал вид, что всё в порядке. Кифри накинул плащ и вышел в ночь, ненавидя каждую каплю, попадающую на лицо, каждую лужу, в которую проваливались ноги. Он шел на ощупь, ведомый не зрением и не слухом, а тем слабеющим угольком под сердцем. Чем ближе он подходил, тем ярче разгоралось тепло - и тем страшнее становилась картина, которую рисовало его воображение. Он нашел её у старого моста. Водяная завеса почти скрывала неподвижное тело, распластанное на мокрой траве. Кифри бросился вперед, забыв о своей ненависти к воде, упал на колени в грязь, перевернул девушку на спину. И замер. Жива. Еще жива. Но в каком состоянии. Левое предплечье представляло собой кровавое месиво. Глиф, нанесенный запретными чернилами, вспорол кожу глубокими, рваными бороздами, которые расходились от центра, как трещины на разбитом зеркале. Чернила, смешавшись с кровью и дождевой водой, растеклись ядовитыми потеками до самого локтя, разъедая плоть. Кифри видел такое однажды - запрещенная магия, призванная уничтожить воспоминания, буквально выжигала нейронные связи, оставляя после себя не только душевные, но и физические шрамы. Колпаки с полями не собирались просто стереть ей память. Они хотели вырезать из неё что-то конкретное. Кого-то конкретного. Его. Плечо, которое горело у него самого весь день, было рассечено наискось - возможно, ударом клинка. Рана была глубокая, мышцы просвечивали сквозь разошедшиеся края. На бедре, чуть выше колена, зияла колотая рана - узкая, но опасная. К счастью, убийца промахнулся на какой-то дюйм, не задев артерию. Синяки расцветали на бледной коже повсюду - на скуле, на тонких пальцах правой руки, которая всё ещё сжимала обломок кисти. Она дралась. Отбивалась до последнего, даже не умея толком колдовать. Кифри стащил с себя плащ, укутал в него девушку и подхватил её на руки. Она была легкой, слишком легкой для человека, в котором теплилась такая отчаянная воля к жизни. Голова безвольно запрокинулась, мокрые волосы упали на его плечо. В бледном свете фонаря, висящего у моста, он разглядел её лицо - осунувшееся, с заострившимися чертами, с разбитой губой и синяком на скуле. Обычное лицо. Незнакомое. Но под сердцем разлилось такое острое, щемящее чувство узнавания, что у Кифри перехватило дыхание. Боль, которая терзала его весь день, вдруг отступила. Не исчезла - он по-прежнему ощущал её отголоски, но теперь они были приглушенными, словно кто-то наконец прикрутил фитиль в лампе. А тепло - то самое, умирающее тепло - вспыхнуло с новой силой, пульсируя в такт слабому, неровному биению её сердца. Она была рядом. Она была в его руках. И пока он держал её, пока чувствовал биение жизни под своими пальцами, нить связи между ними натягивалась прочной струной. В ателье он ворвался, распахнув дверь плечом. Вода текла с него ручьями, оставляя на полу темные лужи. На шум сбежались ученицы и Оругио. - Кифри, что... - начал было старый друг, но осекся, увидев окровавленную ношу в его руках. - Горячая вода. Чистые бинты. Восстанавливающие зелья, - отрывисто бросил Кифри, не оборачиваясь. Он уже нес девушку в свою комнату - единственное место, где было достаточно тихо и где хранились самые сильные лекарственные глифы. - Коко, разожги камин. Теция, принеси мой набор для зашивания ран. Агата, помоги Оругио с зельями. Живо! Он уложил девушку на свою кровать, не заботясь о том, что мокрая одежда и кровь испачкают простыни. Сейчас имело значение только одно - остановить кровотечение и нейтрализовать остатки запретных чернил, пока они не проникли глубже и не нанесли ещё больше вреда. Его пальцы дрожали, когда он разрезал пропитанный кровью рукав. Не от страха - от ярости. От бессильной, холодной ярости на тех, кто сотворил такое с человеком, которого он даже не знал по имени. С человеком, который был частью его самого. Она открыла глаза только на рассвете. Дождь за окном стих, сменившись серой, туманной моросью. В камине догорали угли, отбрасывая на стены теплые, пляшущие тени. Кифри сидел в кресле у изголовья, не сомкнув глаз за всю ночь. Он сам обрабатывал её раны - бережно, осторожно, морщась каждый раз, когда эхо её боли отдавалось в его собственном теле. Особенно трудно пришлось с предплечьем: остатки запретных чернил пришлось вытягивать по капле, слой за слоем, используя сложный очищающий глиф. Шрамы останутся. Глубокие, уродливые, на всю жизнь. Но рука будет действовать. Девушка застонала, ресницы дрогнули. Взгляд, мутный и расфокусированный, медленно сфокусировался на его лице. - Где... - голос был сиплым, надтреснутым. Она попыталась приподняться и тут же зашипела от боли в плече и боку. - Лежи, - Кифри мягко, но настойчиво удержал её за здоровое плечо. - Ты в безопасности. В моем ателье. Твои раны серьезны, но опасность миновала. По крайней мере, на ближайшее время. Она обвела взглядом комнату - деревянные балки, стопки книг, засушенные травы под потолком, пергаменты с глифами на столе. Затем снова посмотрела на него. В её глазах читался страх пополам с недоверием. - Вы... вы колдун? Как те, в шляпах? - Я колдун, - подтвердил он спокойно. - Но не из тех, что охотятся на беззащитных людей с запретными глифами. Меня зовут Кифри,— он осторожно коснулся бинтов на её предплечье. Она вздрогнула, но не от боли. От понимания. Её здоровая рука метнулась к груди, туда, где под сердцем уже много лет жило смутное, непонятное тепло. Тепло, которое вчера, когда её резали и жгли, вдруг вспыхнуло с отчаянной силой, не давая потерять сознание. Тепло, которое звало её куда-то, вело сквозь дождь и боль, пока она не рухнула у моста, уже не надеясь на спасение. - Это были вы, - прошептала она. - Всё это время. Я думала, что схожу с ума. Думала, это какая-то болезнь. - Это не болезнь, - Кифри покачал головой, слабо улыбнувшись. - Это связь. Редкая и как выяснилось, чертовски болезненная для нас обоих. Соулмейты. Ты слышала о таком? Она молчала, переваривая услышанное. Затем её взгляд упал на забинтованное предплечье, и лицо исказила гримаса - уже не боли, а горечи. - Они хотели забрать это, - сказала она глухо. - Выжечь из меня. Говорили, что я «недостойна такой связи», что простой человек не имеет права носить в себе эхо души колдуна. Они сказали, что сотрут вас из моей памяти, из моей души, и тогда я стану «чистой». А я не хотела. Я не знаю почему, но не хотела отдавать. Даже когда стало очень больно. Кифри почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Она не знала его. Никогда не видела. Но дралась за право помнить эхо его души так, будто это было самым ценным, что у неё есть. - Поэтому ты здесь, - сказал он тихо, аккуратно сжав её ладонь. - И поэтому ты останешься. Я тебя не отпущу. Она нахмурилась, не понимая. - Останусь? - В ателье. Под моей защитой. Колпаки с полями не остановятся, пока не доведут начатое до конца. Они вернутся за тобой. А ты даже не умеешь держать кисть правильно, - он кивнул на её правую руку, которая всё ещё рефлекторно сжимала воображаемый обломок. - Я научу тебя. Магии. Защите. Всему, что знаю сам. Не потому, что ты мой соулмейт и мы предназначены друг другу судьбой. А потому, что ты заслуживаешь шанса дать отпор тем, кто посчитал тебя недостойной нашей связи. Она долго смотрела на него, изучая лицо, скрытое полями колпака и тенью от очков. Искала подвох, корысть, насмешку. Не нашла. Только усталость, сдерживаемую ярость и что-то еще - то самое тепло и нежность, которые пульсировали под её собственным сердцем. - Вы ведь тоже их ненавидите? — спросила она. - Тех, в шляпах. - У меня к ним личные счеты, - признал Кифри. - Очень старые и очень личные. Она медленно, превозмогая боль в плече, накрыла его ладонь своей рукой. Она была холодной, пальцы чуть подрагивали от слабости. - Тогда научите меня. Я хочу, чтобы в следующий раз, когда они придут, я смогла не просто драться сломанной кистью. Я хочу, чтобы они пожалели о том, что вообще посмотрели в мою сторону. Рука Кифри едва заметно вздрогнула под пальцами девушки. Тепло под сердцем вспыхнуло ярче, разлилось по венам, согревая их обоих. Эхо чужой боли, терзавшее его целые сутки, наконец стихло, сменившись ровным, спокойным ритмом. Два сердца, бьющихся в унисон. - Договорились, - сказал он. - А теперь отдыхай. Завтра я познакомлю тебя с остальными обитателями этого сумасшедшего дома. И еще, - он чуть наклонил голову, и на его губах заиграла нежная, успокаивающая улыбка - Добро пожаловать в ателье. Ты пришла сюда через боль и кровь, но я обещаю: дальше будет легче. Я тебя не оставлю. Она слабо улыбнулась разбитыми губами и закрыла глаза, проваливаясь в целительный сон. Кифри еще долго сидел рядом, слушая её ровное дыхание и чувствуя, как в груди разливается давно забытое спокойствие. Он нашел её. И он её не отпустит. Никогда.