Тот, кто не спит. Часть 1
10 апреля 2026 г., 19:18
В общежитии Stray Kids всегда кто-то не спит. Чанбин гоняет в наушниках биты, Джисон строчит тексты на телефоне, а Чонин смотрит айдол-дорам, приглушив звук. Но сегодня посреди ночи тишину разбивает не привычный шум — а странный, надрывный звук из ванной.
Джисон откладывает телефон. Звук похож на всхлип, быстро замаскированный под кашель.
Он тихо подходит к двери, толкает её. Свет не включён, только бледная луна сквозь матовое окно. На полу, в позе сломанной марионетки, сидит Феликс. Колени подтянуты к груди, лоб упирается в них. Он не плачет — он уже плакал, это видно по красной полоске на скуле, где слеза высохла и оставила след.
— Йонбок-и? — голос Джисона мягче, чем обычно.
Феликс вздрагивает, но не поднимает головы. Только шепчет сипло:
— Прости. Я сейчас... я уйду. Я просто хотел, чтобы никто...
— Никто и не слышал, — Джисон садится рядом. Пол холодный, плитка неприятно липнет к коже, но он не двигается. — Только я. А я умею молчать.
Он не спрашивает «почему ты плачешь?» — потому что иногда причины нет. Иногда внутри просто набирается вода до краёв, и она переливается через край в три часа ночи на холодном кафеле.
Вместо этого Джисон достаёт телефон, включает тихую мелодию — фортепианную версию их же трека, которую никто, кроме них, не слышал. И начинает говорить.
— Знаешь, сегодня Чан пытался научить меня готовить яичницу. Я чуть не спалил кухню. Он сказал: «Ты можешь написать текст о конце света, но два яйца для тебя — тёмная материя».
Феликс слабо хмыкает. Не смех, но уже не всхлип.
— А помнишь наш дебют? У меня микрофон отключился на полпесни. Я просто открывал рот и молился, чтобы никто не заметил. Хёнджин потом сказал: «Ты так убедительно пел тишину, я почти заплакал».
Теперь Феликс поднимает голову. Ресницы мокрые, но в глазах уже не та пустота. Он смотрит на Джисона, и тот вдруг понимает: сейчас важны не слова. Важен звук его голоса — ровный, тёплый, как пар над кружкой.
— И самое глупое, — Джисон наклоняется чуть ближе, — ты тогда подошёл после концерта и сказал: «Джисон-хён, ты звучал круче всех. Даже без микрофона». Я до сих пор храню эту ложь в сердце.
Феликс улыбается. По-настоящему. Так, что в темноте блестят белые зубы.
— Это была не ложь, — шепчет он. — Ты правда звучал.
Джисон убирает телефон, и ванную заполняет настоящая тишина. Не давящая, а мягкая, как одеяло. Они сидят плечом к плечу, и спустя минуту Феликс сам кладёт голову на плечо Джисона.
— Прости, — повторяет он.
— Не смей больше извиняться за то, что ты человек, — отвечает Джисон. — А теперь пойдём. У меня в комнате есть печенье, которое я украл у Чанбина. И вторая подушка.
Они встают. И когда Феликс уже берётся за дверную ручку, Джисон вдруг ловит его за запястье.
— Если когда-нибудь захочешь плакать, — говорит он тихо, почти в затылок, — делай это рядом со мной. Не одному. Договорились?
Феликс кивает. Горло сдавливает, но теперь это приятная боль.
