Слепота

1. Начало декабря, 1979-й год, СССР, Ленинград. Дороги заснеженные, острые сосульки свисают с крыш домов, а иней оседает на голых ветках. Где-то часов восемь, не более — не так темно, хоть и ночь наступает раньше. За гаражами стоит толпа. В толпе виднелись те, у кого были узорчатые шарфы из махры. Спортивные костюмы выглядывали из-под телогреек, в основном тёмно-синие с голубыми полосками или же зелёными. Толпа голдит между собой и смеётся. Смех у многих противный: за пару метров слышится, как гопарёнок с шелухой от семечек во рту заводит свой гогот. Этот смех скорее походит на звук двери, которую надо толкнуть, чтобы она открылась, а от толчка она дрожит. Кто-то в мороз выперся без шапки — идиоты. Ветра не было от слова «совсем». Некоторые парнишки сунули руки в карманы, чтобы не сильно обморозить их перед побоищем. Все, кто там были, знали: если собрались — без побоища не обойтись. Хотя, наверняка, большая часть даже слова «побоище» не знала. Контингент там собрался не самый приятный — те, кто за слово пускает кулак в морду. Именно свора гопарей всей оравой ждала кого-то в «коробке» из гаражей, где под ногами был снег, выпавший ещё в ноябре. Этот год был холодный, как и прошлый, и позапрошлый. Неудивительно, что даже в первых числах изо рта прохожих валил пар. И за всей этой толпой виднелся силуэт парнишки. Достаточно высокого роста — около 181 см. Узкоглазый, из-за чего его считали казахом, но это были лишь догадки, никак не правда. Его называли «Саик», будто коверкали «Савик» на свой лад (хотя «Савиком» тоже называли), или же звали «Крашеный с района». У того были крашеные волосы, из-за чего его пытались «прищемить», но тот отвечал что-то в духе: «Снежок попадал на голову так, что глаз не коси, лошара», после чего скрывался с места, не оборачиваясь. Ему это позволяли рост и телосложение — оно было у него хоть и стройное, он скорее походил на худощавого парня, чем на «раму», которой и слово по боишься сказать. А по поводу волос — у парня они были крашены в белый с красными кончиками, даже на чёлке, которая ложилась ему на лоб, прикрывая глаза. Как он вообще нашёл краску в такое время? И как вообще его взяли в шайку гопарей? К этим уродцам с выбитыми зубами, в вещах, которые они отняли у кого-то... особенно с его внешним видом. Хотя есть у него черта, которая имеется и у гопарей с улицы. Агрессия. Внешне парнишка выглядит спокойным или даже довольным со своей острой улыбкой, которая зачастую была у него на губах. У некоторых от неё бежали мурашки, потому что она появлялась даже в ситуациях, когда перед ним валялся избитый дегрод, а он ставил на него ногу. Причём ходил тот в чёрных берцах, зашнурованных до конца. И всё это описание относится к Дзёно Сайгику. Японец? На территории СССР?! Что за чушь? Да ещё и гопарь? Это идиотство. И именно эта фигура глядела на всю свору сзади, иногда вглядываясь в часы на руке. Скорее всего, отнял их у кого-то, впрочем, неудивительно. И вот минутная стрелка дошла до двенадцати, а из угла гаражных лабиринтов вылез пацанчик в фуражке. За ним ещё пара, и те, как утята за уткой, встали за первым. Из-за появления гостя повисла тишина, а из толпы вышел мальчишка среднего роста. Их разговор был отчётливо слышен Сайгику, который стоял в конце всей оравы. Что было ясно точно, так это то, что кто-то «позарился не на своё». После осознания того, что перед толпой стоят человек шесть, в окружении послышались смешки и какие-то насмешки в сторону оппонентов. Только вот через секунд двадцать послышался свист, и паренёк в фуражке крикнул сиплым голосом: — Сюда! Сейчас будет... Его последние слова уже заглушал шум. Шум криков со стороны. Из-за того же угла вышла пара ребят, а за ней ещё несколько, а позже набралось и человек пятнадцать. От такого зрелища толпа гопников на стороне, на которой был Дзёно, зашепталась и смотрела волками на новую свору, которая становилась всё больше и больше. Отличались те лишь лицами, хоть по ним и читалось, что их обладатели от книги, кроме недоумения, ничего не получают. Сайгику же лишь высунул руки из карманов и пробежался взглядом по недоброжелателям. Он перевёл взгляд на свою руку. На большом пальце недавно затянулась ранка, да и на ладони тоже. Ещё недели две назад порез на пальце гноился, плохо заживая, а в самой ладони виднелись осколки разбитого стекла. Острого и холодного стекла. То, что на коже не останется рубцов, его удовлетворило. На секунду он покривился, заметив лак на ногте и маленький кусочек на фаланге пальца. Лак был бордовым — вызывающим. Сейчас, как ни дотронься до руки любой девчонки, так у тебя все пальцы в лаке. Дзёно частенько выхватывал журналы у дам, поднимая их вверх и мило улыбаясь. Обаяния у того было хоть отбавляй. Спускаясь ниже, взгляд заострился на запястье под курткой, а потом перешёл на снег. На нём виднелись следы от незамысловатых подошв. Ожидание того, что кто-то ринется первым, затянулось. Чего же ждали? Ничего. Послышался ор. От него «крашеный» поморщился. И две толпы ринулись друг на друга. Сайгику же не спешил лезть в гущу. Он неспешно дошёл до всего этого сумасшествия и прищурился, глядя, как кто-то дерётся на кулаках, как два пацана вдвоём начали осыпать ударами одного. Своих от чужих отличить было невозможно, лишь припоминались примерные черты лиц тех, кто мелькал в переулках довольно часто. И вот кого-то уже повалили на снег, а Дзёно лишь пинал в грудь ногой, отталкивая от себя на пару шагов назад тех, кто пытался ударить его. У некоторых уже шла кровь из носа: она размазывалась по губам или капала в снег, мгновенно смешиваясь с ним. На пару парней уже успели наступить, и почти никто из них не мог подняться. У одного пацана в лёгкой куртке сбилось дыхание. Его снесли на землю и топтали до того момента, пока шея не обмякла, а щека не уткнулась в снег. Из носа у него хлынула кровь. Она медленно достигала подбородка, а после со скоростью скатывалась по шее. Шарф под его воротом душил, так как был туго обвит вокруг горла. Костяшки у него были истерзаны — мальчишка успел пару раз вписать такому же ничтожному гопарю, как и он сам. Его тело не перешагивали — его втаптывали. Ещё одна пара грязных ботинок оказалась на груди несчастного, оставляя следы на куртке. Дзёно то и дело уклонялся от кулаков, летевших ему в лицо. На его губах застыло выражение безразличия. Уста были расслаблены, но кончики слегка опущены вниз. Для него это было похоже на бойню варваров, где кто-то уже полёг окончательно. Вероятность того, что какого-нибудь парнишку забьют ногами до потери сознания или смерти, была велика. Взглядом Сайгику пробегал по силуэтам и по снегу, который был усеян следами и в сочетании с кровью становился противным. Для японца это была мелкая передышка, у него даже костяшки не стёрлись — за этим он, кстати, следил. Внутри всего этого идиотства он казался белым пятном. Он был бледнее генетически, из-за чего выделялся на фоне многих. Хоть это и звучало по-расистски. Бойня продолжалась ещё пару минут, когда вдруг Сайгику почувствовал резкую боль в колене. Он не заметил, как ему со всей дури вдарили по коленной чашечке; лицо в этот момент искривилось. Возможно, под брюками уже наливалось покраснение или полыхал синяк, отдающий фиолетовым. Такие же были у него на шее и предплечье пару недель назад. И, что сказать… они до сих пор побаливают. В тот раз ему лупанули по шее пару мужских затрещин. А предплечье, в свою очередь, было разворочено до мяса. В него прилетело что-то острое — не то вилка, не то вообще тупой нож. Правда, после этого по ране прошлись ещё парой кулаков. Только в тот момент пытка достигала лишь середины, а пик мучений наступил под самый конец. На газовой плите, покрывшейся ржавчиной, стоял чайник. Чайник… Тогда из него уже минут пять как валил пар, а крик оглушал Сайгику. Учитывая, что у парнишки острый слух, его барабанные перепонки были готовы лопнуть. Пара секунд — и покрасневшая кожа, из которой хлестала кровь, сталкивается с раскалённым металлом. После этого Дзёно оставили, и он закрылся в ванне. Слёзы совершенно не шли: тратить их на такое ничтожество было слишком низко, по его собственным словам. Всё это время он держал кожу под потоком ледяной воды и бурчал проклятия: в тот день дать отпор не было сил. А возвращаясь к настоящему — Дзёно остановился лишь на минуту, но и этого хватило... Сайгику лишь успевает поднять голову, как на него несутся три «хуесоса» — так он моментально окрестил их про себя. Узкоглазый припомнил, что где-то эту троицу уже видел, и это точно были не «свои» ребята. Парнишка отступил на пару шагов, думая, что сможет опрокинуть кого-нибудь из этих «мушкетёров» в снег, подставив подножку. Где ещё четыре? Оказалось, есть только четвёртый, и тот каким-то чудом появился за спиной крашеного, а после вдарил ему по затылку кулаком. Всё же отвлекаться лишь на троих не стоило. Теперь мушкетёров четверо... Да и какая разница, сколько их вообще, если перед тобой уже трое, а один лупит тебя по затылку? От удара потянуло вниз, а боль в колене будто только этого и ждала. Японца повалили на землю; один из нападавших уселся сверху и начал методично бить кулаком по лицу. Бил в нос и глаза. Сайгику, в свою очередь, брыкался и успел оставить на спине у противника пару синяков, зацепив его носком берца сквозь куртку. А что руки? Левую и правую зажали остальные «чупакабры» — точнее, наступили грязной обувью, придавив их к земле. Белобрысый зажмурился; на его лице читалось недовольство. Недовольство? Его избивают вчетвером, а он даже не может закричать во всю глотку — лишь шипит, когда попадают по старым синякам. После такой сцены останутся либо выбитые зубы, либо побои, за которыми дома последуют претензии в духе: «Перестань меня позорить, сопляк!». По всему телу разливалось липкое ощущение крови, а веки всё плотнее смыкались. Свет мелькал в узкой щёлочке, а после и он пропал. В ушах запищало. Потеря сознания в такой момент? Как предсказуемо. Может, сейчас мучители исчезнут или кто-нибудь из своих надумает их отогнать. Хотя здесь каждый спасает скорее себя, чем кого-то другого. Дзёно вообще не любил участвовать в таких потасовках. Он примкнул к гопарям, чтобы обеспечить спокойствие хотя бы в своём районе. Да и заработать на пропитание так было проще. Отберёшь у какого-нибудь лоха телефон — и поминай как звали, а после его и втюхать можно. Да и не только технику воровать случалось. Как насчёт шапки у бабки, которая вечно чем-то недовольна? Сайгику хватало мило улыбнуться и завести разговор — этим он будто вводил собеседника в транс, а после срывал головной убор и пускался в бегство. Бедная старушка? Была бы, если бы в детей камни не кидала. — Сава, блядь! Ну шо ты разлёгся! — послышалось минут через одиннадцать вместе с хлёсткими ударами холодных ладоней по щекам. Голос был прокуренный. Губы белобрысого искривились — знак того, что он услышал. Через секунду он почувствовал, как его сильным рывком за руку подняли на ноги. Дзёно прищурился, чувствуя, что еле-еле держится на ватных ногах. Рядом стоял какой-то пацан, вероятно, Иван Грибоедов. Конечно, фамилия у него была не Грибоедов — его просто так прозвали за пристрастие к какой-то мерзости из грибного царства, собиравшейся в сырых местах. Иван тащил японца за руку, приговаривая: — Давай быстрее, пока мусоров нет. Вдвоём они скрылись за гаражами, не оборачиваясь на оставшуюся позади бойню. Странно, что Иван выцепил именно Дзёно, но думать сейчас об этом не стоило. Найдя относительно спокойное место под балконами многоэтажки, они оба уселись, тяжело дыша. У «грибника» было разодрано ухо и хромала нога, а у Сайгику повсюду алели синяки, и что-то мелькало перед глазами. Ванёк пригляделся, заострив внимание на зрачках «Савика». — Ого, у тебя будто пыль в глазах. Пыль? Крашеный помотал головой, а затем встал, отряхнувшись. — Тебе кажется, товарищ, — выдохнул он спокойно и с издёвкой, после чего кивнул, махнув рукой на прощание. — Бывай. Не поблагодарив за помощь, он скрылся за углом дома. (Что за тарантиновский диалог только что был?) А в голове крутилась навязчивая мысль о том, что взгляд у него до сих пор мутный. Он прошёл пару метров от места потасовки до многоэтажки через закоулки и до сих пор видел неотчётливо. Да ещё и голова с носом болели. Скорее всего, нос сломан, но ему сейчас не до этого. Появиться сейчас дома? У него было два варианта: либо всё будет хорошо, либо ему влетит в два раза больше. На удачу нужно было молиться. Хотя Дзёно не был крещёным и смысла в этом не видел. (Он вообще плохо видел сейчас). Саигику шёл по улице, плохо различая переулки и повороты, по которым время от времени возвращался домой. С каждым шагом казалось, что глаза вот-вот закроются. Такое ощущение, будто ты почти свалился в сон, но не дошёл до дивана. Мутность в глазах не проходила. Свет из окон превращался в отдельные лучи. Зачем вообще заглядывать к кому-то в окна? Увидеть, как ссорятся муж с женой или как кошка грызёт цветок на подоконнике? Дзёно такие развлечения не особо интересовали. А тем более если тебя заметят... Наверняка какой-нибудь мужик высунется из окна и начнёт угрожать, качая кулаком. А потом драпай от него через всю улицу, если кулак рабочий. Ах, как же это глупо! В то же время юноша уже добрался до своего подъезда. Переступать через порог не особо хотелось, но нужда заставила. Дзёно уже было наплевать на время. Ступеньки он помнил наизусть: и те, которые можно перешагивать, и те, с которых можно упасть. В подъезде пахло сигаретами и кошками. Бабушка со второго этажа была та ещё кошатница. Наверное, она и сама не знала, сколько у неё точно кошек. Но, на удивление, с Саигику она редко здоровалась, хоть он и мило улыбался ей при встрече, а после недовольно бурчал про шерсть, которая сыплется с неё больше, чем песок. Парень поморщился, когда вновь почувствовал резкий запах сигарет. — Надеюсь, ты сдохнешь от рака лёгких, урод, — недовольно шипел он каждый раз, когда чувствовал даже малейший аромат табака. Сказать по правде, Саигику ощущал всё слишком чутко. Осязание, слух и чутьё у него, сколько он себя помнил, были прекрасными. Сейчас же он поднимался по лестнице, одной рукой держась за перила, а другой ведя по стене. На пальцах и ладони правой руки сразу появились белые следы от побелки — как раз ею он ощупывал стену, чтобы точно не свалиться. (Но вскоре он будет делать это, как ранее: быстрым шагом перебираясь с одной ступеньки на другую). Было ощущение, что парень оттягивает своё появление в дверях квартиры. И если это было так, то всё же оправданно. Вот ступенька за ступенькой — и он оказывается на четвёртом этаже напротив своей квартиры. Дверь без номера, но всё же определить её по соседней можно. Парень минуты две стоял перед ней с искривлённым лицом. Может, остаться в холодном подъезде ещё на часик? Хотя какой-нибудь сосед ещё спутает с беспризорником или наркоманом. Рука нехотя нащупала ключи во внутреннем кармане куртки. Саигику вставил их и прокрутил два раза, нажимая на ржавую ручку. Дверь с еле слышным скрипом открылась. Во всей квартире был выключен свет, а по полу тянуло лёгким холодом. Сволочи из ЖКХ так и не включили отопление. Дзёно тихо пробрался в коридор, прикрыв за собой входную дверь. В квартире стоял запах спирта, а из кухни слышался храп. Победа! Губы парня лишь от осознания того, что это животное в майке и рабочих брюках спит на столе, растянулись в ухмылке. Он бесшумными шагами пробрался к себе в комнату, которую закрывал на ключ при уходе из «дома». Он не мог называть эту квартиру с запахом алкоголя домом. Прикрывая за собой дверь и поворачивая ключ один раз, Саигику оставил его в замочной скважине. Он выгрыз зубами эту комнату — спать в коридоре он не горел желанием. Парень выдохнул, сев на раскладушку в углу. Она скрипнула под его весом. Дзёно лишь сейчас стянул с себя верхнюю одежду, а после упал головой на подушку, оставив вещи на кровати рядом. Сил подняться не было. Веки с каждым разом на секунду дольше прикрывали глаза при моргании. В глазах Дзёно стенка напротив него казалась слегка размытой, и он перестал отчётливо различать рисунок на обоях. Голова становилась всё тяжелее и сильнее прижималась к подушке. Но всё же парень пересилил сон и поднялся с блаженной постели. Он повесил тонкую куртку на стул, параллельно стягивая с себя грязные брюки. Они порвались по низу. От этого Дзёно цыкнул и так же кинул их на спинку стула. Руки нащупали единственные шорты в шкафу на третьей полке, а также майку, заброшенную в угол той же полки. Мальчишка сел обратно на раскладушку, надевая домашнюю одежду. Вскоре мысли о мутном зрении и «пыли в глазах» опять ударили в голову. Прошагав по холодному полу в другой край комнаты к письменному столу, он достал из его ящика небольшое зеркальце. Эту безделушку сунули ему одноклассницы просто так, а он и был рад её принять. Благодаря ему Саигику не приходилось выходить в коридор к зеркалу на стене. Конечно, он не пялился в зеркало просто так, а использовал его, чтобы надеть свою серьгу в виде красного узелка с бубенчиком. Его пытались высмеять за неё, но он не обращал на это внимания, а в учебном заведении трактовал её ношение как память о погибшем родственнике и дань традициям своей нации. Конечно же, он пользовался своим смешанным происхождением. Мама — японка, а отец — русский, точнее, урод. — Чтоб он вскрыл себе артерию этими бутылками, — пробормотал он, вертя зеркальце в руках. От упоминания алкоголя его уже выворачивало. Он как сейчас помнит день, когда мать ушла рано утром, оставив записку. Из неё Саигику помнил лишь что-то о том, чтобы он не бросал игру на скрипке и не скучал по ней. — Бросила меня с этим идиотом, — недовольно шипит он, вспоминая это. Сейчас юноша уже давно смирился с запоем отца и уходом матери. Её погоню за лучшей жизнью Дзёно презирал. Наконец, выйдя из своих мыслей, он поднёс кусок стекла в оправе к глазу и оттянул нижнее веко. На радужке и зрачке, как капли дождя, рассыпались белые точки, которые в некоторых местах скатывались в «катышки». От увиденного даже через помутнённый взгляд его зрачки сузились. — Сука! — со злостью вырвалось у него, после чего зеркальце быстро оказалось в том же ящичке, где и было пару минут назад, а сам ящик с грохотом задвинулся в стол. Он уже осознавал, что это плохо, и примерно понимал название всего этого уродства... Катаракта.