Когда река зовёт

«И плывут венки, качаясь, вдоль по тёмной по реке. Слышишь смех? Он, отражаясь, исчезает вдалеке».

— Братцы, айда гадать? — Тэхён, цветущий кучерявый парень, влетел в сени небольшого брусчатого дома, принеся с улицы множество различных запахов. Самый яркий — костра. — Чем мы хуже девчонок? Глянем одним глазком в будущее: может, красна девица али юноша попадётся? А, Намджун? На Сокджина своего погадать не хочешь? — Вечно ты страдаешь ерундой, мы тебе бабы, что ли? Иди помоги остальным деревенским всё к празднику убрать, коли тебе делать нечего, — Чон Хосок сидит на белой с красочными изразцами печи без льняной рубахи, в одних портках, и обмахивается какой-то тряпицей. Жарко ему. — Или с Чимином дров наколи. Сегодня и завтра ночи плохие, вся нечисть наружу полезет: нужно, чтобы костёр до утра продержался. Да и всю неделю тяжко будет. — Вы скучные, — разочарованно тянет Тэхён, наматывая длинные светлые локоны на палец. — Намджун, ты точно не хочешь? Мужчина, отозвавшийся ранее на имя Намджун, выглядел едва ли довольнее Хосока. Вся деревня знала о неразделённой любви кузнеца к «барскому» сыну Ким Сокджину и вежливо помалкивала, позволяя Намджуну страдать в гордом одиночестве, чему тот был благодарен. Тэхён абсолютно не желал с этим мириться: обладая неисчерпаемым энтузиазмом, он вечно строил козни то юноше, заставляя обратиться в единственную кузницу в деревне, то мужчине, вынуждая с той или иной просьбой явиться в дом старосты, чьим сыном и был Сокджин. – Текай отсюда, пока подковой не пришиб, – Намджун грозно демонстрирует подкову, давая понять, что абсолютно серьёзен. – Иди рыбы налови, после этой ночи ещё пять дней ловить не придётся, не то демона какого-нибудь принесёшь на плечах. Кузнец — мужик бывалый, много ночей Купаловых пережил, немало баек да былин знает о молодых, что не возвращались, нечистью утащенные. – По глупости своей сгинули, – сокрушался Намджун, пьяно икая, в очередной вечер собравшись с другими мужиками после тяжёлого дня в поле. – Не умеете вы душу отвести, – фыркает мальчишка и смеётся заливисто, на угрозы со стороны домашних внимания не обращает. Знает, что, несмотря на вечное урезонивание, любят его за нрав ветреный, за отзывчивость. Встаёт ранёшенько, с первыми лучами солнца, с улыбкой любые невзгоды переносит, лучшую рыбу в деревню несёт. Сироткой подобрали мальчика в лесу: медведь растерзал мать, но детёнка не тронул. Знает историю своего рождения Тэхён, искренней добротой расплачивается за вторую жизнь, подаренную ему. Нужна помощь? Юноше будто ветер шепчет, куда бежать нужно: сразу на месте, безошибочно избу находит. А венки какие плетёт! На Ивана Купала только к нему девицы и ходят, стыдливо протягивая цветы, из которых пытались сами что-то сделать, да только не вышло ничего. Тэхён смеётся, вместе с девушками на поле идёт необъятное и учит терпеливо: показывает на цветы, рассказывает значение каждого, помогает в чувствах разобраться. Деревенским юношам насторожиться бы, да только знают они: порченный Тэхён. Не любит девиц. Не осуждают — попривыкли. Даже за советом обращаются, как той или иной понравиться, а Намджун и вовсе к мужчине чувства возымел. Вся деревня шумит муравейником, ночь скоро плохая, но сколько восторга в голосах! Девушки гадать готовятся, венки да свечи для гадания тайком из дома несут. Кому-то удалось даже зеркало достать. Выясняется позднее, что тут Мин Юнги руку приложил по просьбе девичьей: под рубаху зеркало сунул и пронёс мимо родителей, стороживших своих детей. Чимин потом долго подкалывал да задирал юношу, за что был выставлен из их общей избы за порог. Матери да отцы для виду ругают молодых, а потом тихонько подсказывают, куда в реке лучше зайти, чтобы венок спустить. – Иди, иди, нечего под ногами путаться. Небо алым покрывается, видать, скоро уже опасно будет. Тэхён фыркает, но послушно хватает снасти для рыбы и вприпрыжку бежит к реке. Большая река есть рядом с деревней, красивая, блестит на солнце, переливается. Тэхён не будет прямо у деревни ловить, там рыбы уж давненько не осталось: всех распугали мальчишки, камнями бросаясь, да бабы, что каждое утро бельё стирали. Юноша бредёт вдоль реки, жмурясь от яркого света, и поёт вполголоса песенку залихватскую. Сам не заметил, как далеко ушёл от деревни, да настолько, что, оглядевшись кругом, не узнал место, куда забрёл, размечтавшись. Тэхёну впору бы испугаться, но юноша лишь в воду смотрит, гадая, сколько рыбы сможет принести в деревню. Тут нога человека не ступала, сразу видно, значит, и рыба непуганая, ловить можно вдоволь. Воздух вокруг горячий и липкий, в лёгкие попадает и оседает там. Тэхёну жарко, кудри светлые, словно всё внимание солнца на себя забрали. Стонет юноша громко, стаскивая с себя рубаху. Пот струится вниз по телу, а впереди вода журчит — холодная, освежающая. Но помнит наказ Намджунов Тэхён, в воду не лезет, лишь подошёл и зачерпнул ладонью, чтобы испить да смочить волосы. Садится затем поверх рубахи и спускает снасти в воду, ожидая улова. Рыбы действительно хоть отбавляй: спустя полчаса уж полна корзина была. Радуется Тэхён — не будет деревня голодать. Улов хороший попадается, крупный, как на подбор. Посидел Тэхён ещё перед рекой, но уже юноша притомился, разомлел под жарой; не спасала больше вода из ладони, да и бутыль, взятая из избы, пустая была почти сразу. Ложится на рубаху Тэхён да, сморенный солнцем, засыпает, и снится парню странный сон. Стоит юноша посреди огромного озера, покрытого молочным туманом, таким плотным, что кажется: протяни руку — можно потрогать и ощутить кончиками пальцев бархат. Кругом цветы белые дивные, словно над поверхностью держатся, летают. Луна с неба смотрит, да так ярко, что всё видно, каждый листок обнимает своим светом ласково. И слышит Тэхён голос чей-то. Зовёт этот голос юношу с каждой минутой громче и громче, к себе кличет, по имени. Ким оглядывается, пытается понять, откуда же голос доносится. И вдруг кто-то за ноги хватает его и как потянет на дно озера! Юноша вскакивает, открывая глаза; в груди крик застрял птицей, рвущейся на волю. Кажется, что и часа не прошло, но кожа огнём горит, солнце спекло. Не выдержал Тэхён, одним движением штаны стащил и кинулся в объятия реки прохладной. Окутала вода уставшего юнца с головой, заботливо обняла, исцеляя тело. Да душу приготовилась украсть... Резвится Тэхён, только ныряет с головой в поток речной, как внезапно чувствует, что рукой дотронулся до чего-то холодного. Всплывает юноша и глазам своим не верит. Прямо перед ним стоит парень его возраста, чёрные волосы мокрые свисают со лба, глаза смотрят зло, в самую душу, кожа белая, словно мертвецкая. — Ты чего тут делаешь? Испугал! — юноша резко хватается за грудь там, где стучит сердце, и воду с лица убирает. Принял юношу за сына одного из деревенских, что недавно из города большого приехал; таких в их деревне много было. Учился, небось, а сейчас домой приехал, батьке с мамкой помогать. — Тоже искупаться решил? Это верно, сейчас вона как жарко, головы не чувствую, напекло, — Тэхён жалуется и медленно из воды выходит. Тянет невольного соседа за руку, ведь принял за своего, и не робеет. Тот вырывается, фыркает, будто зверь лесной, смотрит недоверчиво. Руки у него холодные-холодные. — Ты весь ледяной, в воде пересидел, небось? У меня рубаха валяется в траве, чуть дальше от берега, выйди, возьми, согрейся. Я сейчас напоследок окунусь, и... — Не успел Тэхён договорить: стоило ему выпустить чужую ладонь, как юноша выскользнул на берег, схватил оставленную рубаху и сжался в комок. Словно выйти не мог сам и всё ждал приглашения Тэхёнова. — Мне не холодно. Я всё время такой, — говорит спустя несколько минут парень низко, с присвистом, как будто трудно ему слова произносить. Сидит и всё диким зверем оглядывается, кутается в рубаху, словно боясь, что незнакомый кудрявый юноша назад её заберёт. — Как звать тебя? — Тэхён головой играючи наклоняется, отчего мокрые волосы переливаются на июльском солнце. — Чонгуком звали. — Что ж ты забыл так далеко от деревни, Чонгук? Не потеряют тебя домашние? — мягко журит Тэхён, ведь сам сирота, не боится за себя, давно самостоятельный. Не обращает внимания и на странный ответ юноши: небось испугался, что заплутал в лесу, вот и чудит. — Я не местный, — отвечает лениво и ненароком чужой рубахой чёрные волосы промакивает. Стоящий в воде юноша удивлённо приподнимает брови. Ближайшая соседняя деревня ой как далеко, только на коне добраться можно, не то день целый и немного ночи идти надобно. — Говорят, в ночь Купалову нельзя на болота приходить, утащит в глубину нечисть, — Тэхён, сам не замечая, что палец вверх, как Намджун, поднимает, даже говор словно его обрёл. — Поэтому ты, как согреешься, сразу в свою деревню беги. Опасно тут. Или лучше у нас ночь эту пережди, а потом ступай себе домой. — Мне и здесь хорошо, ты мне не батька, — упрямо шипит Чонгук, морщась, — а я не маленький. Ты слишком любишь разговаривать. — Ну и что? Я вот надеюсь, что моему любимому наоборот это будет нравиться, всё-всё ему буду рассказывать! — Любимому? Неужто юношей любишь? — Чонгук заинтересованно приподнимается на локтях. Чёрные волосы высохли и теперь пушились, словно перья у воронёнка. — Есть такой грех, — Тэхён пожимает плечами, — главное ведь — люблю. — И нечисть смог бы полюбить? — Чонгук смотрит не отрываясь, как зачарованный. — Чудной ты, — говорит Тэхён, улыбаясь и снова отряхивая волосы от воды; холодные капли по спине и плечам катятся. — Нечисть, человек — какая разница? Всем любви хочется одинаково. — Ты не ответил. — Если бы она меня тоже полюбила, почему бы и нет? Раз на чувства способна, значит, не такая уж и нечисть. — Любовь разная бывает, — всё так же с присвистом отвечает юноша, а сам глаз не сводит со светлых кудрей. — И боль приносит, и страх внушает, и до гибели довести может. Тэхён задумывается. Забирает у Чонгука рубаху и простирывает её в реке. Потом выходит и вешает на березовую ветку. Солнце яркое, через десяток минут уж сухая одежда будет. — Любовь не приносит боль, — говорит наконец юноша серьёзно и садится на берег. Тело от холода судорогой сводит, и Тэхён морщится, обнимая себя руками. Пересидел в воде. — Боль приносит тот, кто любит, но показать это правильно не умеет. — Но раз душу страдать заставляет, значит, и не любит вовсе. — Любит! — повышает голос и отвечает излишне резко, отчего парень вздрагивает, а Тэхён словно сжимается, жалея. — Не гневись, не хотел тебя испугать, — руки протягивает в жалобном жесте. Юноша фыркает в насмешке, отталкивая чужие ладони от себя. — Я не испугался. Ты глупый такой. Я ничего не боюсь. — Как это «ничего»? А нечисть? Намджун говорит, что, как огня, встречи с ней избегать нужно, — Тэхён поднимает с земли берёзовую ветку и начинает выводить узоры на песке. — Нечисти тоже не боюсь. Кто такой Намджун? Неужто он твой возлюбленный? — шипит последнее слово злобно, сам не ведая почему. — Точно, ты ж не здешний, — Тэхён бьёт себя веткой по лбу, забыв, что в руке её держит, и ойкает, не рассчитав силы. Кожа нежная содралась, появилась капля алой крови. — Ох, больно… — но продолжает с упоением рассказывать, словно и не было ничего. Не такая уж и рана, тьфу. Тэхён не нежная девица, каждый день в поле, руки в крови по локоть. — Намджун — это наш кузнец! Много всего знает, историй интересных, сказаний. Приходи к нам, только опосля Ночи Купаловой, а то сейчас на всех-то незнакомцев он волком смотрит. — Не бей себя, — ворчит Чонгук и, подсаживаясь ближе, свои пальцы протягивает к чужой ссадине. Рука ледяная, приятный холод разливается по телу уже согревшегося на палящем солнце Тэхёна. Бледный юноша украдкой убирает большим пальцем кровь с чужого лба и слизывает со своей плоти. Зрачки чёрной дымкой затянуло. — Почему ты такой холодный? Неужто больной? Как же согреть тебя, ну? — Ким головой мотает, оглядываясь, словно надеется где-то в лесу ещё одну рубаху найти или шкуру звериную, чтоб накрыть Чонгука. — Я могу в деревню сбегать, но обождать надобно… — Не ёрзай, — шипит Чонгук и, сев позади Тэхёна, давит на чужие плечи, заставляя облокотиться на свою грудь. Ким доверчиво прижимается ухом к тому месту, где должно стучать сердце. И ничего не слышит. Кожа покрывается мурашками от мыслей страшных, накативших водопадом. Разом сходятся в голове чужой холод, белая кожа и река. Чонгук хмыкает, чувствуя, как напряглось в руках худое тело, и, приближаясь ледяными губами к чужому уху, молвит: — Догадался? Тэхён кивает. Сначала липкий страх сковывает, мысли бегут, одна другой хуже. Юнцу бы вырваться и сбежать, но спустя несколько мгновений, которые показались испуганному разуму долгими часами, он расслабляется и светлую голову покорно кладёт на чужое плечо. — Сгубишь? — тихо спрашивает. — Может, и сгублю, — лениво протягивает Чонгук, утыкаясь носом в золотые кудри. Пахнет тиной и рыбой. Чонгуковым домом. Рекой. — Ты сам меня выпустил, — напоминает Тэхёну. И сам не знает зачем. Мог бы одним движением чужую шею сломать, но только сильнее к себе юношу прижимает. — Почему такой холодный? Ты водяной? — Сам ты водяной, — обижается юноша и играючи ведёт острыми ногтями по чужому предплечью, оставляя красный след. Не сильный, кровь не хочет пустить. Метит, словно животное дикое. — Я мавка. Водяной — наш владыка. А холодный, потому что мёртвый. — И согреть ничего не может? — может. Сердце человеческое, — Чонгук ждёт крика, страха, мольбы, специально же пугает. Но Тэхён молча кивает, доверчиво прижимаясь. А потом, не пытаясь вырваться, мягко отстраняется. Мавка смотрит на него как лиса на цыплёнка. Знает, что мальчишке не убежать, как бы ни пытался. Но тот действительно не бежит, а вместо этого на колени медленно опускается. — Что ты делаешь? — Чонгуку на мгновенье кажется, что внутри груди что-то давно мёртвое забилось вновь. — Сам же сказал: человеческое сердце согреет. Забирай. — Тэхён стоит перед ним с опущенной головой, нагой по пояс, покорно расставив руки в стороны. — Себе рубаху оставь, кровью запачкаешься, вытереть поможет. — Убирайся, — шипит Чонгук, отступая на два шага, и, хотя несколько минут назад ещё себя хищником считал, сейчас беспомощнее птенца чувствует. — Найди себе девицу, живи счастливо и никогда к реке этой не приходи. Сгублю! — Не по нраву я тебе? — взгляд ясный, прямой. Острый, как стрелы конец. Поднимает глаза карие, и мавка ужасается. Не страшно Тэхёну. Больно. — Явишься ещё раз, с собой утащу, никогда родню не увидишь, ни мать, ни отца, ни братьев своих! — сверху вниз на смертного Чонгук смотрит, сближается внезапно и ногой толкает, чтобы с колен сбить. Тэхён медленно поднимается, утирая рукой грязь с лица, и берет корзину с рыбой. Золотые кудри рассыпаются по плечам. — Рубаху себе оставь, накройся, вечерами нынче зябко, — тихо говорит мальчишка и уходит, едва ноги перебирая. — Нет у меня никого. И возвращаться не к кому. — Где рубаха твоя? — Хосок удивлённо оглядывает пришедшего мальчишку сверху вниз, пока Чимин перехватывает корзину с рыбой и громко, с восторгом хвалит добытчика. — Потерял, — бесцветным голосом отвечает Тэхён, не поднимая головы, и, скинув оставшуюся рыбу на землю, исчезает в избе. Ночь тёмная опустилась на деревню. И кажется, что такой пожирающей тьмы ещё не было. Тэхён не спит, сидит у окна при свече и смотрит вдаль, в сторону реки, той, где Чонгука увидал. Сам на себя беду накликал, нечисть из реки вызвав, руку ему протянув. И кажется, должен быть рад, что избежал смерти страшной, да только тоска душу съедает. Не может чужие глаза забыть да руки холодные, лечащие ссадины. Наступило утро. Медленно, затянувшись, кровавый рассвет поднялся над деревней. — Что с тобой, Тэхён? Захворал? — Чимин заглядывает в избу, держа в руках ведро с чистой водой. Весь день мальчишка не выходя на двор провёл, ни ел, ни пил, только в окно глядел, непонятно на что надеясь. — Душа болит, — тихо отвечает Тэхён и, словно истосковавшийся пёс, кладёт голову светлую на руки. И исповедаться Чимину совсем не хочется. Осудит, осудит ведь, окаянный! Не ведома ему любовь такая, любовь страшная, такая, что гложет изнутри. Чимин садится рядом и кладёт горсть земляники. — Поешь немного, отпустит, — говорит ласково, а Тэхёну тошно от чужого голоса. Чонгук из-за них не сможет выйти, ведь не позволят ему счастливым быть и жизнь испытать вместе с Тэхёном. Вена на шее напрягается, и Чимин, видя чужое раздражение, уходит понурившись. На деревню опускается вечер. — Намджун, а может нечисть любить? Тэхён задумчиво в костёр смотрит. Кузнец щурится. — Неужто встретил кого, малец? Мальчишка головой мотает, а сам тоскливый вздох сдержать не в силах. — Не может, Тэхён. Не обучена нечисть любить. Только зло и хаос несёт за собой. Если отпустила она тебя, значит, дала тебе шанс. Забудь её и живи. — Понял всё Намджун. Не первый раз видит глаза печальные, сходу осознал, что ослушался юноша наказа его, спутался с нечистой силой. Встаёт Намджун и, отзывая старосту, бормочет тому на ухо: — Остерегайтесь из деревни выходить, положите на пороге каждой избы полыни, не жалея! Нагрянет бесовское племя ночью! А Тэхёну снятся Чонгуковы руки. Хочется взять эти руки и целовать без памяти. Скулить псом готов от тоски кудрявый юноша. Мгновение — скрип сквозь сон слышит. Открывает глаза, смотрит на открытую дверь, видит пучок полыни, сдвинутый к углу, и что-то внутри охает, ухая вниз, в пятки. Медленно Тэхён с печи слезает. Хватает со стола кусок чёрного хлеба да сала, наливает в бутыль кваса и, не надевая обуви, на цыпочках выходит из избы. А потом бежит, бежит так быстро, что в ушах свистит ветер. Путается Тэхён в поворотах, врезается в деревья, ведь не видно ничегошеньки, но словно сердце указывает ему, куда идти. Вот и берег заветный. – Чонгук! Я пришёл к тебе, выходи! Я зову тебя! – кричит во весь голос, так, чтобы на самом дне его услышали, но только сонные птицы разлетелись в стороны, поднимая недовольный гомон. – Чего шумишь, человек? Облегчённый вздох вырывается из Тэхёновой груди. Почти на берегу, в воде стоит Чонгук, всё в той же одежде, те же мокрые чёрные волосы и глаза, которые из-за ночи кажутся ещё темнее. И рубаха Тэхёнова накинута на худые плечи. – Я к тебе пришёл, – улыбается дураком, руку протягивает, приглашает. – Не боишься? – Чонгук выходит на берег и приближается. Тэхён делает шаг навстречу, а потом срывается на бег, врезаясь в мавку и прижимаясь губами к её шее. – Не боюсь, нисколько не боюсь, – шепчет как зверь затравленный. – Только не прогоняй больше, душа не на месте. Я заберу тебя, хочешь? Чонгук ласково гладит по спине дрожащего человека, успокаивая. – Я привязан к этой реке, уйти мне не по силам, – мавка расцепляет объятия и ловит Тэхёна, оседающего на песок. Человек снова прижимается ухом к груди. Сердца нет. – Да и что мне среди людей? Осудят ведь. Юноши молчат с десяток минут, рассматривая звёздное небо. Светлое, красивое. Тэхён достаёт квас, хлеб и сало. С удовольствием жуёт и всё Чонгука накормить пытается, да только мёртвому не дано вкус еды почувствовать. – Скажи, Чонгук, а правда, что в ночь Купалову мавки нагими танцуют на воде? Говорят, что они ещё мужей уводят чужих, – Тэхён говорит осторожно, стараясь не обидеть, ведь впервые с мавкой беседу ведёт. – То, что нагими танцуют, — то мужики похотливые выдумали. А про мужей — то и вправду уводят, – кивает Чонгук, перебирая пальцами чужие пряди. – Но я таким не занимаюсь, сторонюсь людей незнакомых. Не по пути нам. Мавки сами по себе никому зла не желают, только те, что не по своей воле сгинули. – Это как? – Тэхён сползает ниже, утыкаясь носом в чужую коленку. Срывает молодой цветок и венок плести начинает. В темноте сложно, но пальцы наизусть уже движения знают. – Я слышал, что на вас даже смотреть нельзя, глаз лишиться можно. Хотя я тебя вижу. – Нам не совладать с людской свирепостью: если захотят очернить, будь ты хоть трижды невинен, всё равно грешен окажешься, – мавка фыркает, но не весело, а отчаянно. – Представь: девушка не хотела выходить замуж, но отец выдал насильно. Муж её негодяем оказался, брал против силы, бил отчаянно, не давал дышать свободно, да и по другим бабам не стеснялся хаживать. Не выдержала девка такой жизни, выбрала потонуть, но не продолжать адские муки на земле, – Чонгук хмурится, руки его холодные неосознанно сжимают ещё тёплую землю, прогретую дневным солнцем. – Стала, получается, молодка мавкой. Утащила в отместку на дно и мужа, и отца, которые коней на водопой вывели. За то, что мучили её. Пошла молва по деревне, что погубила нечисть людское племя, что невинную жизнь отняла. Скажи мне, Тэхён, кто же виноват? Девка эта али батька её да супруг? – Девку жаль, – Тэхён голову опускает, прекращая вплетать цветы в венок. – Но есть же нечисть, что играючи уводит путников с дороги, мутит разум, утаскивает в пучину? – От скуки они делают это. Потому что народ всё равно набрешет. Кому поверишь больше: нечисти или сородичу? Тэхён молчит несколько мгновений. — Нечисти не поверю, — молвит тихо, но в голосе сталь. Чонгуково сердце мёртвое, словно пропускает удар. Хмыкает мавка, разочарована в себе: сдуру позволила мысли о том, что её выберут. Нет мёртвым места среди живых. Пускай некоторым живым воздух в лёгких и сердца стук жизнью не казались, лишь пыткой затянувшейся. — Но я верю тебе. Стоит Тэхён перед Чонгуком и венок свой протягивает. Мавка берёт аккуратно, любуется, кивает одобрительно. А в глубине мёртвой души — боль. Кому Тэхён венок этот отдать хочет? — Сегодня спущу по реке его. Коли доплывёт до тебя и не потонет, то сердце тебе отдам своё. Твоим стану. В пучину уйдём вместе, — слова срываются с губ приговором. — Глупый, глупый человек, — Чонгук звучит почти ласково, встаёт напротив Тэхёна и гладит золотые кудри ледяной рукой. — Я исчезну опосля ночи на Купалу, не свидеться нам больше. А ты живи, живи и не вспоминай меня никогда. — Нет! — отшатывается Тэхён и руку чужую откидывает. — Никогда не забуду, ни за что! Мотает головой, верить отказываясь. Мавка молчит несколько минут. — Если не передумаешь, приходи в ночь на Купалу сюда. Увидишь свой венок на берегу — значит, принял я тебя и на дно утащу, мавкой, подобно мне, станешь. Будет пусто — ты вернёшься в деревню и забудешь всё, что было, — Чонгук дышит тяжело и сам не понимает, зачем ему дыхание, ведь мёртв давно. — Дай слово, Тэхён. — Обещаю, — опускает голову буйную. — Чонгук, а ты околдовал меня? Мавка смотрит в чужие светлые глаза внимательно. — А если да? Если действительно на тебе чары? Испугаешься прийти? Тэхён мотает головой. — Сними, — просит и ластится, словно кошка сытая. — Хочу сам тебя полюбить. Чонгук замирает, сжимая чужие плечи. — Нет на тебе заклятия. Ни одного не наложил я на тебя колдовства, Тэхён, — мавка звучит почти жалобно, точно расплачется сейчас, сердечная. Тэхён колеблется, а потом порывается вперёд всем телом и впивается в чужие губы своими. — Без тебя не хочу больше. Раньше существовал лишь, любви не зная, теперь же мне ни к чему жизнь. С тобой спокойствие чувствую и ни на какие земные блага не променяю, — целует жарко, отдаёт живое тепло своих губ холодным губам мавки, показывает всю человеческую любовь. Чонгук стоит, не в силах пошевелиться, лишь царапает чужую спину острыми когтями, не может справиться с необъяснимым счастьем, поднимающимся в душе мёртвой. — За тобой люди явились, Тэхён, иди, иди домой! — мавка прислушивается, резко отрывается от сладких губ и бегом исчезает в воде, только плеск реки и слышно. Тэхён дёргается вслед за любимым, да не время ещё. Оттолкнуло юношу что-то от воды, словно стена невидимая выросла. Злится Тэхён, рычит злобно, пинает песок ногой босой от бессилия. Деревенские пришли. Девчонка с юношей, держа в руках свечи, брели между деревьями, тихо переговариваясь. Узнал их Тэхён — это Ёсоль с Минджуном, несчастные дети, полюбившие друг друга вопреки родителям. Ким горько усмехается и прячется в кустах, прижимая к груди венок. Негоже стеснять молодых, только ночью вместе побыть и могут, чтобы люд не осудил. Как Тэхёна с Чонгуком. Возвращается юноша в деревню уже под утро. Там гомон, брань и радостная суета. Мимо шныряют дети, в руках держат круглые сладкие карамельные леденцы — видать, из города привёз кто-то из старших. Готовят мужчины кострище, складывают поленья в середине поляны, поливают маслом, чтобы жарко горело. Девушки надевают лучшие наряды, прихорашиваются перед праздником. Юноши занимаются работой: в поле уж работать не положено, но в деревне дел невпроворот. Вот и вечереет, незаметно день пролетает. – Несите всю одежду грязную! В костёр её! В костёр! – раздаётся дружный гул, девушки смеются, юноши грудь вперёд выпячивают, силу показывают. – Все хвори да неудачи сожгутся, сгорят дотла, – Намджун одобрительно кивает головой. Вот первая пара, схватившись за руки, с визгом прыгает через пламя. Перелетели, словно птицы юные. Девушка смеётся, прижимается к подругам, а сама всё за юношей следит. Пошла прыгать вторая пара. Воздух заполнился криками, песнями и множеством запахов. Лишь Тэхён тихо сидит, не веселится и, как заворожённый, смотрит в пламя, шепчет родное имя. Глаза Чонгука ему видятся. К реке душа зовёт, тянет к любимому. – Венки пускать, девушки, бежим к реке! – тотчас ринулась добрая часть деревни к воде, молодки венки да свечи похватали, готовясь спускать их в воду. Тэхён, кажется, только тогда пришёл в себя, схватил свой венок и следом побежал. Встал поодаль и опустил цветы на водную гладь. Провёл руками по волнам, прижался к ним горячими губами. Просит Тэхён, молит реку о милости, лишь бы венок до любимого доплыл. Взбунтовалась река, вот тонут венки, раздаётся вздох разочарованный. Кто-то же, наоборот, радостно прикрывает лицо. Ёсоль дышит глубоко, спуская венок с красным маком на воду; руки тонкие, девичьи, дрожат, горькие слёзы падают в холодную воду. Скрывается венок за поворотом реки, не видать его. Девушка не смотрит, отворачиваясь, хочет уже к костру идти, как Тэхён легонько трогает её за плечо и указывает в сторону леса. Выходит оттуда Минджун, в ряске весь, дрожит от холода, а в руках венок с маком держит. Ёсоль вскрикивает и падает на колени, не в силах сдвинуться. – Знал, что он твой, ни разу не видел, но знал, теперь никому не отдам! – любимые руки хватают за талию тонкую и поднимают вверх. Прижимается девушка к сильной мужской груди, орошая её слезами счастья. Тэхён смотрит вслед удаляющейся паре, считает до десяти и бросается в лес. Бежит по знакомым тропам и просит богов о милости. Вот уж и берег родной замечает, только венка нет нигде. Ни цветочка от него. Неужто не доплыл?.. Тэхён кинулся было в воду искать пропажу, но почувствовал, как за шею его схватила рука ледяная, а над ухом голос прозвучал, такой родной, хриплый и, кажется, злой: – Куда сунулся, глупец? Правил не знаешь? Нельзя смертным в ночь Купалову в воду лезть! А если бы другая мавка на тебя позарилась? – Ненаглядный мой, ты смог выйти из воды без приглашения? – тянется за поцелуем, но Чонгук отстраняется, упираясь руками в чужую грудь. Он звучит почти устало, напоминая второй раз за последние три минуты: – Тэхён, сегодня Купалова ночь. Я всё могу. А тебя тут быть не должно. Венка нет. Иди домой. – Не верю, – фыркает Тэхён и оглядывается ещё раз, даже мысли не допускает. – Не может не быть его, Чонгук. – Но его нет, как видишь, – мертвец возвышается над юношей и всё отталкивает от воды. – Всё равно к тебе приду, – шипит Тэхён, сопротивляясь. – Лучше пусти меня с собой добровольно, не то не прощу! – Как же ты не понимаешь? Не будет больше жизни. Вечность придётся коротать в пучине, в груди не будет сердца горячего, лишь вода речная, – Чонгук всплескивает руками и хватается за голову. Пытается человека вразумить, ведь сам многое бы отдал ради жизни людской: почувствовать тепло солнца, ветер по коже, дождя капли. – Но ты рядом. И если жизнь — цена за то, чтобы быть с тобой, то я готов заплатить жизнью, – Тэхён достаёт из-за пазухи маленький ножик. – Не примешь моё сердце сам, я вырву его и вложу в твои руки. – Я хочу видеть тебя живым. Дыши полной грудью, а я буду тебя помнить и согреваться, – умоляет Чонгук и осторожно к человеку приближается, нож забрать хочет. – Где венок? – вопрошает вместо ответа Тэхён, а сам с каждым мавкиным шагом отходит к воде. – В камышах спрятал, – обречённо говорит Чонгук, а потом добавляет. – Он невероятно красивый. – Ветер принёс его в знак моей любви. Ты предначертан мне, я твой сердцем и телом. Не отвергай, не оставь, пускай любить не умеешь, я за двоих смогу, – бросает нож на песок и хватает чужое лицо руками трясущимися. – Лишь бы глаза твои вечность на меня глядели, да руки твои целовать хочу, пока в кровь губы не сотрутся. Большего мне и просить грешно. – Тогда ступай за мной в пучину. Отныне ты мой, человек. Эхо по лесу разнеслось, будто дышит кто-то, да так тяжело, с муками сильными. Пропал Тэхён. Исчез. Последнее, что видела птица на дереве, — это как светловолосый юноша медленно исчезал в воде. Рядом с ним никого не было, но словно что-то направляло его прямо в пучину. На дно. А в деревне возле костра, где молодки снова увлекли через костёр прыгать юношей, сидел Намджун и молча смотрел на огонь. Старый кузнец знал, что больше юнца светлого не увидит никто. Сгублен нечистой силой. Ушёл Тэхён на болота в Купалову ночь. Не вернулся, и не вернётся никогда.