Непривычное

Федя спокойным движением руки вертит ключ от Андреевой квартиры, прежде чем удивиться, что та открыта. Серафим пришёл? А кто ж ещё, ключи только у них есть, да у самого Андрея, который сейчас в отъезде по концертам. Проходит внутрь, стаскивая обувь, и действительно, на кресле вальяжно рассевшись, отдыхает Сидорин, поглаживая котёнка, свернувшегося клубочком на его коленях. Он кажется даже не дёргается на пришедшего, как будто бы у Андрея не квартира, а проходной двор, и в этом нет ничего такого. Только тыкает что-то по экрану телефона. — Привет? — Федя говорит неуверенно, неловко. Между ними абсолютно всегда сохраняется эта глупо-нелепая стыдоба и неловкость, хоть они и общаются, как вполне себе полноценные товарищи. Почему-то делить парня с кем-то вроде Серафима даже приятно, знаешь, что Андрей в безопасности. И каким-то чудом, как кажется и Феде и Серафиму, У Федоровича получается держать контакт с обоими, даже если они абсолютно разные. И он на общих вечерах такой же неуютной стеснительности, как они, не испытывает. Наверное, потому что его они как минимум любят, а как максимум ебут? — Хай, — расслабленно поднимает руку в приветственном жесте Сидорин, даже не отвернувшись от телефона. — А ты тут что? — «делаешь», глупый вопрос застревает в воздухе. — Да, Ра забежал покормить. Андрей написал, что ты занят сегодня. Вот я и приехал. Игнатьев согласно кивает. И вправду занят он был, но к вечеру освободился и котёнка голодом морить не планировал. — Скучает по Андрею. — подходит Федя к коту, ласково мурчащему, и, наклоняясь, начинает начесывать подбородок, тот выгибается от удовольствия. — Ласки ему не хватает. — Не только он. — бросает Серафим, намекая на них обоих тоже. И он прав, без Андрея сложно всем. — Вся правда. — вздыхает Федя. Только у Сидорина почему-то глаза совсем поникшие после этих слов. — У тебя…всё в порядке? Этот вопрос кажется, ещё более неловким, в лоб, будто Игнатьев лезет туда, куда ему ещё не позволено. Но, как Феде кажется, лучше уж спросить, чем быть в его глазах мудаком, которому на него полностью плевать. — Да, знаешь, тяжело здесь находится просто. — Андрея не хватает, да? — Угу. — Серафим совсем опечаливается, так, будто тот помер, а не уехал надолго. В его позе больше нет прошлой расслабленности, широко раскинутых ног, спокойного взгляда. Ноги пришлось свести, чтоб Федя наклонился к коту, а взгляд мельтешит тревожно. И Федя ловит себя на мысли, что Серафим красивый даже. Он не знает иных способов успокоения, помнится, Андрея достаточно заткнуть парой поцелуев и он уже прекращает лить слезы. Почему-то с Серафимом хочется провернуть тоже самое. Игнатьев пугается своих же мыслей, но руки сами тянутся — неловко приближается, притягивает челюсть, и целует, невинно так, напуганно, как школьник, в щёчку. — Лучше? У Сидорина пару секунд бегают глаза, он почти больно схватывает ладонь Феди, сердце бешено стучит. Его глаза с печальных в мгновение ока меняются на влюблённые. Смотрит, как девчонка на кей-поп айдола. — Лучше. — подтверждает тихо-тихо. Серафим красивый под тёплым светом. У него щеки будто бы грубые, не как у Андрея, зато без колющей щетины, та только под носом немного проступает. А ещё у него от стыда глаза снова бегают. Кажется, даже в светлых его глазах дилемма: правильно ли такое испытывать или нет. Серафим также менее краснеющий, Андрей то со всего плывёт, но при этом сильно более неловкий, видимо с непривычки. — Красивый ты. Серафим хмыкает теплой-теплой улыбкой, глядя по сторонам, хоть Федя и смотрит прямо на него, опираясь на руки по бокам кресла. Оба бояться шевельнуться. Побеспокоенный Ра с коротким мяуканьем убегает через щель меж ног Игнатьева, и Сидорин с досадой провожает его взглядом. Ну вот. Серафим смотрит завороженно, думает. Ласково, почти невесомо касается ладонями бородатых щек. Федя отвечает, ластится вслед, но задерживает дыхание. Не шевелятся. — Сим… — Игнатьев спадает на его штанину рукой, потому что долго так наклоняться неудобно. Тот вздрагивает, открывая истинную пелену испытываемой неловкости. — Я не Андрей, конечно… Серафим реагирует мгновенно, стыдливо затыкая его рот. — Молчи. Просто, блять, заткнись. У него дрожат руки. Слишком неловко, они не настолько близки, чтоб вот так вот сосаться, и это всё какое-то слишком… Непривычное? Не мерзкое, не отталкивающее, а непривычное. Неизведанное. Оттого пугающее. Серафим знает, как удержать на коленках худощавого Андрея, как касаться тонкой шеи, пропуская пальцы в светлые волосы. Он не знает, как целоваться с Федей, вдвое больше себя. Федя другой. У него более шероховатые губы, более крепкие руки, мужицкие прям. Перечислять, в общем-то, можно вечность. Жалеет Игнатьев, что только сейчас обратил на него внимание, только сейчас взялся за этот шанс. За все месяцы отношений Серафим в принципе казался привлекательным, и хотелось с ним сблизиться, но что-то держало. Это казалось до неправильности непривычным. Опасным. Будто от этого стоило бежать, как от огня. Ладно, возможно он драматизирует. Ну а как ещё оправдать ужасно неловкую обстановку. И то что «Я только что пососался со своим, но не совсем своим парнем, которого едва знаю». Может без Андрея совсем уже прëт? — Позволь, — неожиданно обращается Федя и приближается. Целует. Неудобно. Резко. Громко и слюняво. Почти не дыша. Вспотевшие ладошки касаются округлых щёк, грубо углубляя поцелуй. Языком лезет в запретные места, уж точно запретные с тем, кого едва знает. Сидорин быстро «перехватывает руль», заваливаясь языком по самое горло. — Это не соревнование. — осторожно шепчет Игнатьев, успокаивая темп. — Извини. Привычка. — Он видит, как неудобно тому стоять и на выдохе опускает руки на большую спину, прижимая, чтоб сел. Федя грузно валится на его коленки, поддаваясь. Его удержать тяжелее, чем Андрея. Обоих потрясывает, как ебаных малолетних влюблённых школьников, но поделать ничего не могут. Всё ещё непривычно находится настолько близко. Целуются снова, уже спокойнее, ласковее. Обретя какую-то необъяснимую решимость, Игнатьев дёргает джинсы Серафима, чувствуя под ними бугорок. Сидорин краснеет до того сильно, что хочется сбежать. — Помочь? Серафим неуверенно кивает, и почему-то этого Феде хватает, чтоб расстегнуть ширинку и нырнуть рукой внутрь, лаская орган. Сидорин почти впивается ладонями в кресло, спирает дыхание. Сердце не на шутку громко клокочет. Он упирается взглядом вперёд, продолжает держать лицо, Андрей бы точно, например, от таких движений Феди двести раз перевернулся. Игнатьев, чувствует себя глупо, не получая ожидаемой реакции. Серафим тоже другой. Он привык контролировать, а когда пульт управления забрал Федя, просто не знает, как на это реагировать. — Никогда не был под доминированием? — искренне любопытно интересуется Игнатьев, потому что в их то отношениях, он с Андреем пробовал такое, и практикует иногда даже, но Сидорин же выглядит совсем непонимающим. Серафим кивает, прикрывая глаза, и опуская уставшую голову на спинку. — Серьёзно? Хах, а мы с ним периодически меняемся местами. — Я не… — Сидорин громко вбирает воздух, пытаясь не издавать звуков. Рука то у Феди и вправду во много больше, крепче, лучше ложится, хоть и не также мягко, как своя или андреева. — Не пробовал. — Андрею нравится, когда его используют. Так что… Необходимости не возникало. — стыдливо признается Серафим, когда татуированные пальцы складываются тугим кольцом в его трусах. — в этом ты конечно прав. Даже эгоистично немного с его стороны. — заканчивает реплику Федя, ускоряясь рукой. Сидорин ещё к его елозящимся бёдрам то на себе не привык, а ему уже дрочат. Ноги Феди тоже отличаются от хрупких андреиных. Они грузные, жёсткие. Не угловатые, изящные, как у блондина, наоборот, тяжёлые, мощные. Немного сбивает с толку. Феде тоже непривычно, член Серафима шире, хоть по размеру и не сильно больше, чем у Андрея. Хотя про размеры друг друга оба знали давно благодаря острому языку Федоровича. Игнатьев сдавливает бедром ногу, пытаясь удержаться на месте, отчего тот неопределённо шипит. — Перейдем на кровать? — спокойно просит Федя, слезая. Серафим вскакивает за ним, хватаясь за ладонь, поднимается. Идут в спальню. Сидорин не знает, что делать, но Игнатьев его опережает, валится к широкой шее своим телом, сжимая чужой зад через штаны и ласково кладёт на кровать, нависая сверху. Серафиму до страха непривычно быть нижним, он дрожит, притягивая чужие губы. С такого ракурса Федя кажется ещё больше, наверное так кажется из-за весомой разницы в росте, Сидорин может и вполне себе подкаченный широкоплечий мужчина, но рядышком с Федей, Федей которому он от силы по ключицы ростиком, превращается в маленького парнишку. Игнатьев лижется много, этим действительно похож на Андрея, то щеку утянет слюняво, то по шее тянется пятнышками. Серафим инстинктивно сжимается, прикрывая руками свежие влажные следы. — Не нравится? Ты говори, если что, я ж не знаю. Кажется Федя говорит это и на будущее. Предпочтений Серафима в постели он и вправду не знает. — Нравится. Просто странно. Я к такому не привык. — крепко сжимая талию Феди, объясняет. Он тоже по силе ничего себе, не растаявший Андрей, которого можно тянуть как тебе вздумается, у Серафима тоже руки крепкие, хоть и неуверенные сейчас. И взгляд хищный, и мышцы крепкие, как и тело вцелом. Они в неприлично тихом пространстве. Они не говорят о чувствах, не называют друг друга котятами, как бы не хотелось, просто грязно целуются, пытаясь удержать друг друга на местах. Федя успокаивающе мычит, чтоб скрасить неловкость, а сам тянется руками за уголки его кофты, оглаживает живот. Он у Серафима есть, в отличие от дистрофика Андрея, и есть вполне себе твёрдый. Возможно, потому что тот слишком напряжён. Игнатьев медленно снимает его толстовку, заставляя приподнятся, стягивает через верх. Сидорин опять забывает как дышать. И Федя восхищается. У него невероятно красивое тело. Чёткие, громоздкие почти татуировки. Аккуратные банки на руках. Немного волосатая грудь, с красивыми мышцами. Он действительно походит на мужика тридцатилетнего, а не на нефоренка-репера, кхм. Федя смотрит. Долго. Любуется. Сидорин не выдерживает. Сам тянется к его рёбрам, пытаясь заставить себя что-то сделать. Привычка. Он, знаете ли, не привык просто отдаваться на волю чужих рук. А ещё у него невероятно холодная кожа, что тотально контрастирует с теплотой выделяемого дыхания. — Красивый. — Федя думает, что Серафим похож на кота, но не решается произнести. Только нежно ведёт рукой по его груди к животу. А затем сводит свою руку с дрожащей рукой Сидорина, складывая в замочек. — Всё хорошо. — желая успокоить взбудораженные нервы, произносит. Свои или Серафима думать не хочет. Кучерявый же в ответ нелепо теребит край его футболки, пытаясь сдернуть, но и это ему контролировать не дают, Федя раздевается сам, перехватывая его руки. Серафим заглядывается на его тело тоже, нерешительно едва-едва касаясь, одной ладонью — талии, второй — грудины. — Можно. — разрешает Игнатьев, за запястья тянет его руки к своему телу, позволяя себя тронуть. А внутри всё вскипает на самом деле. Он почти рывком стаскивает свою одежду, тянется за маленькой баночкой смазки в карман. Да, будучи в отношениях с такой ненасытной блядью, как Андрей, приходится везде таскать эту штуку с собой. Серафим это понимает, у него такая же в кофте. Хотя по масштабам того, что в фединой субстанции треть, у донышка, оценивает количество их половых актов. У него же она почти целая. Приходит другое осознание, то зачем Феде эта штука. Он хочет… Бля. Серафим опять не дышит. Федя улавливает и это, бархатно поглаживая живот массажирующими движениями. Как бы вербально говорит «не бойся», вслух они даже дышать не хотят. Кучерявый боится даже передвинуть руки с тех мест, где ему разрешили их положить. Джинсы у Сидорина смешные, как принято у стариков говорить «модные», широкие, с драными дырами болотно-зеленого джинсового цвета, скрывающие ноги по самый пол. Игнатьев долго пилит их взглядом, засматриваясь на бедро чрез дыру, но в итоге борется с ремнём, медленно, и очень аккуратно снимая. Тишина в комнате разбавляется лишь шелестом одежды и вздохом её обладателя. Какие же однако за ними скрываются сочные бёдра, думает Федя, и широкий хуй. Даже не скрывает нахально-пошлого взгляда, на всё это стиснутое страхом добро. Долго гладит бёдра, пытаясь расслабить. Почти не выходит. Те только холодно дрожат под напором пальцев. Федя движением рук разводит ноги в стороны, хватая ноги под коленки, сначала не сильно широко, чтоб не смутить. Заглядывается на сильно сжатую дырочку. Серафим не знает отчего просто поддаётся, больше не пытаясь взять контроль. Но ему неловко до подступающей тошноты. Хочется вскинуть бёдра вместе, прикрыться и исчезнуть. — И нижним тоже никогда не был, получается? — спрашивает спокойно, как обыденность, Федя, набирая на пальцы невероятное количество лубриканта. Серафим кивает, прикрывая взгляд локтем. Лишь бы этого не видеть. Потому что у Феди из их троицы член самый большой. Он и длинный и широкий, хоть и не шире серафиминого. Почему-то это первая мысль, которая проносится в башке. Вторая, какого вообще всё к этому пришло. И третья напоследок, а Феде не мерзко? Почему-то казалось, что любить ебать Андрея это одно, он же сахарный, буквально, ухоженный, ласковый, поддатливый и хрупкий. А Серафим нет, у Симы волосы на ногах, полное не умение красиво стонать и блять мышцы с федину голову. Как такого мужика кому-то захочется трахнуть? Видимо захочется. — Тогда, — задумывается Федя, вспоминая свой первый с Андреем раз, — Постарайся расслабиться. Будешь бояться, обоим будет хуево. — Тоже мимолетное утешение страха, которое не сказать напрямую. Игнатьев решает, что для такого случая смазки жалеть не стоит и льёт весь остаток. Та пачкает кровать, стекая по ягодицам, его члену и пальцам. Прозрачная, стекающая отовсюду жидкость выглядит до ужаса пошло в глазах Серафима. Он чувствует себя мокрой тёлкой. Федя вводит кончик пальца, мягко целуя Сидорина в губы, чтоб отвлечь, но тот только невероятно сильно оплетает его бёдрами, и со вздохом выталкивает обратно. — Котён, не переживай. — наконец преодолевает границы этой недостижимой близости, которые пытался сломать весь вечер. И уже говорить о чувствах менее страшно. И пальцы вводимые входят лучше, больше. Но Серафим жмурится, испытывая непривычную боль. Федя утешающе шипит прямо ему в лицо, мурча на ухо. Щекочет бородой. Складывает уже обе руки в замочки по бокам. Целуется снова, входя уже членом. Манёвр, чтоб быть незаметным, чтоб не напугать. Серафим тугой, что пиздец. Он тихий, не вычурно стонет, не мечется, не мнётся, просто лежит, вдыхая громко. — Тише, вот так, Котёнок. Пусти меня. — ласково лепечет Федя, хлопая по внутренней каемке бёдра, Сидорин немного расслабляется, но надолго этого не хватает. Всё равно настолько тугой, что хоть кончай прямо сейчас. И ноги его так на Игнатьева давят, что синяки на талии точно останутся. — Федь, ты уже…? — Не думай, Сим. Будь покладистым, давай. — вставляя глубже, успокивает. Толчки медленные, но мокрые, от количества смазки, невероятно хлюпающие, и громкие в сравнении с томным дыханием Серафима и тихими рычаниями Феди. Второй правда к тихому сексу не привык. Андрей обычно на весь жк воет, чтоб его. Распознавать реакции Сидорина трудно, но он уже научился. Закус губы — значит приятно, сжатие ног — слишком хорошо, чтоб сдержаться, невинное закатывание глаз — почти кончил. — Котёнок, кончи. Серафим окутывается пеленой стыда, громко даже для себя постанывает вдруг, сжимаясь всем телом. Кончает себе на живот. Федя улыбается тепло-тепло, размазывая субстанцию по телу, но толчки не заканчивает, наоборот усиливает. Серафима ещё приятно за вьющиеся волосы тянуть от удовольствия, во все стороны, чего с короткой стрижкой Андрея не сделаешь. Знает, что уже, теперь-то, слишком неправильно сравнивать этих двоих, но от этого контраста оторваться никак не выходит. Игнатьев сжимает бёдра, теперь ватно трепыхающиеся в воздухе, и просит тихо. — Перевернись. Серафим слушается. Ему на четвереньки вставать стыдно слишком для первого раза, так что ложится, обнимая краешек одеяла в руках и уткнувшись туда лицом. Федя замедляется, бархатно гладит его шикарный зад, не понимая как от такой красоты оторваться. Да, не обкатать такой нетронутый зад было б кощунством! Пару раз толкается, падает на его лопатки своим тяжёлым телом и выходит, спуская на ягодицы. Обнимает. За возбуждением приходит стыдоба, но уже не та неудобная, как в начале, а другая. Животрепещущая. Серафиму снова страшно под ним шевелится. — Не трясись, не съем. — хрипло смеётся Федя, сваливаясь рядом на бок. — Как думаешь, Андрею бы это понравилось? — вдруг глядя в потолок, задумывается Серафим. — Знаешь, он как-то говорил, что очень хочет, чтобы мы…подружились. Так что обрадуем его. Иди ко мне, Котён. — Только не стоит ему знать, что это было на его кровати, — улыбаясь, смеётся Сидорин, представляя шокированные глаза Федоровича. А затем падает на грудь Феди, обнимая. И Андрей в гримёрке улыбается, когда пересматривает кружок, как двое любимых лежат в постели, в обнимку, довольные. И пишет только: «НАКОНЕЦ-ТО!», пища изнутри.