💔
10 апреля 2026 г., 21:07
Пронзительный, раздирающий ошмётки разломанной души и мёртвой гортани крик — единственное и первое, что вырвалось из его обретшего демоническую форму горла.
Он кричал, вопил, стенал и до этого — но оно не обличалось в звук. Было тихо, безмолвно и немо. Так беззвучно, будто он соглашался с реальными, единственно не заглушенными вознёй и перетолками толпы криками Его Высочества. Будто соглашался со слишком, слишком, слишком правдивыми, звонкими и скользящими перезвонами меча, раз за разом пронизывающим насквозь. Кажется только для того, чтобы вернуться, с дрожью, теребящей края ран, проткнуть ещё раз, ещё раз, ещё раз, ещё раз и забрать с собой кусочки исполосованных внутренностей. Со струящейся и капающей с них обратно в размякшее человеческое тело ярко-ярко алой кровью. Капающей, чтобы вновь, вновь, вновь, вновь и вновь, как чудовищный капельный фонтан, то тускло блестеть на лезвии, то смешиваться с однородным месивом внутренних органов.
На лезвии есть бороздка для крови. Все лезвия выкованы так, чтобы по ним легко стекала кровь. Стекала и не мешала продолжать колоть, колоть, колоть, колоть плоть насквозь.
Ни одно лезвие не создано для того, чтобы по нему стекала кровь Его Высочества. Ни одно лезвие, ни одно лезвие, ни одно лезвие…
Но он не мог ничего сказать, его метания лишены звука, будто он соглашался с булькающим перерезанным горлом и с тем, что его перерезали раз за разом. Огонёк ужасен, потому что даже тогда знал, что Его Высочество… красив. Божественно, чудесно, неповторимо красив. И это такая же простая, непреложная истина, как и то, что Его Высочество должен быть живым.
Должен мочь дышать полной грудью, вздымающейся от лёгких смешков и добрых слов. Не должна судорогами, разорванными сухожилиями вздыматься, как кусок мяса, вслед за пронизывающим лезвием.
Красива его шея с красиво выпирающими холмиками острого подбородка и кадыка, который точно чудесно содрогается и плавает по шее вверх-вниз, когда Его Высочество беззаботно смеётся.
Совершенно не живо, с хрустом костей размалывался кадык, пригвождая затылок к тёмному и мокрому от крови алтарю и превращая шею в ровное, раскрытое полотно раскуроченной плоти и чужого злорадно самодовольного смеха.
Голова Его Высочества запрокинулась. Не «Его Высочество запрокинул голову», а его голова — без его воли, без его вложенного в жизнь желания и стремления — запрокинулась. Не чуть суженные от милосердной улыбки глаза, а полностью раскрытые, остекленевшие чёрные пропасти. Они не могли встретиться взглядом с огоньком, не могли даже поделиться всем бессильным ужасом, что в них застряли, потому что у огонька нет глаз.
Но в них было — «больно».
Больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно.
Больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно.
Все метания огонька бесполезны, бесполезны, бесполезны тщетны, тухлы. Все его метания не обличались ни во что, не делали ничего, совершенно, абсолютно ничего, пока его душа призрачным огоньком металась в сжатых руках.
Но крик затмил всё, крик уничтожил всё, что там было. Крик раненого зверя, вопль неописуемого страдания, вой оторванного капканом сердца… не смог уничтожить ничего ценного, не мог исправить, не мог уничтожить всю причинённую боль. Он лишь сжёг до хруста бесполезного пепла на зубах то, чего и не должно было быть.
Но оно было. И было больно, больно, больно, больно, больно, больно…
Только крик и то, в чём трудно узнать человеческое тело.
Потом стук коленей о каменные плиты пола. Стук лба о каменные плиты пола. Хруст костей от беспомощного падения на каменные плиты пола — куда тише крика.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — всё равно тише, чем ритмичный, отбиваемый стук металлического острия сквозь божественную плоть о камень. Раз за разом отдающийся в ушах.
Если его крик закончится, он услышит ничего. Ничего вместо голоса и смеха Его Высочества, вместо признаков жизни Его Высочества.
Демон рвал на себе волосы, его пальцы запутывались в хвосте. Он тянул со всей силой, пытался поднять себя за волосы, потому что он должен видеть то, с чем он ничего не смог сделать. Он чувствовал, как натягивался скальп, как раскрывались от вытянутой кожи глаза, способные видеть только каменный пол с лужами крови, со впитавшейся кровью, со следами таких же отвратительных людей, ходивших по Его крови.
Он тянул себя за волосы. Кожу на голове покалывало, он обязан, это…
Это...
Это... что-то тянет за волосы.
Нет-нет-нет-нет, неправда. Это не та боль, нынешние прикосновения не чета вырванным клочьям. Хуа Чэн не чувствовал боли, не потому что всё в нём притупилось и сложно чувствовать боль, когда всё в тебе боль.
А потому что её нет.
Ему не больно, его куце отросшие даже спустя столько веков пряди запутались ещё сильнее, щекотали задний участок шеи и пушок на затылке — он это чувствовал и чувствовал только это. Щекотка, не больно, больно, больно, больно…
Хуа Чэн проглотил ненужное и несправедливое сейчас воспоминание на дне моргнувшего глаза и на чуть перетянутой коже под волосами, чтобы склонить голову и, искоса глядя на Се Ляня, беззаботно и кокетливо хохотнуть:
— Гэгэ, ты помогаешь мне причесаться или хочешь сделать что-то другое?
