Лёд, который нас похоронит

Они не разговаривают уже три дня. Четыре дня назад был разговор. Аня помнит каждое слово, каждую паузу, каждый сломанный тон, потому что после этого разговора внутри неё что-то сломалось окончательно. Или, может быть, наоборот всё встало на место? "Ты думаешь, я тебя ненавижу?" — спросила тогда Саша. Они стояли в подсобке у раздевалок, между стопками запасных лезвий и старых афиш. Саша сжимала бутылку с водой так, что пластик хрустел. "Я тебя не ненавижу, Аня. Я бы хотела тебя ненавидеть. Это было бы проще. Но ты — единственный человек, глядя на которого я чувствую, как сгораю заживо". Аня тогда ничего не ответила. Просто стояла и смотрела, как Саша дышит так тяжело, рвано, будто после неудачного проката. Ей хотелось протянуть руку. Или убежать. Она не сделала ни того, ни другого. Между ними была пропасть растоянием с ледовую арену, если не больше. А потом пришла Этери Георгиевна, и они разошлись в разные стороны, и с тех пор — тишина. Но обе закипали и терпение лопалось. Не то чтобы раньше они обменивались длинными монологами. Их общение всегда было языком "случайных" касаний и полувзглядов. Но сейчас Аня точно знает: Саша не смотрит в её сторону. Как будто Аня — часть декораций. Как будто её нет. Глаза Александры всегда пролетают мимо девушки, не давая ей и малейшего шанса на зрительный контакт. Это хуже, чем крики. Хуже, чем если бы Саша кричала на неё при всех. Крики Аня умеет выдерживать, ведь её научили. Улыбаться, кивать, пропускать мимо ушей, идти дальше. Но эта тишина, как лёд под коньками, который в любую секунду может треснуть. Аня не знает, где можно ступить, а где провалится. Но всегда целенаправленно шла по самым слабым местам. Вчера она специально опоздала на раскатку. Вошла, когда группа уже строилась у борта. Саша стояла слева, застёгивала молнию на кофте медленно, слишком медленно для неё. Аня видела, как напряглись её пальцы на секунду, как побелели костяшки. Потом Саша резко отвернулась к окну и больше не оборачивалась. Эта пустота в их отношениях, не дававшая Ане дышать полной грудью. Она давила как будто у нее существует вес, который явно предвосходит Анин. Но выбираться из этой пучины она пока не готова. Двадцать минут на льду. Они катались в разных углах. Даже дорожки шагов делали на противоположных сторонах, словно невидимая стена пролегла по синему олимпийскому ковру. Этери Георгиевна хлопнула в ладоши, крикнула: "Ближе! Вы не чужие! Мне как на вас смотреть?" — но никто не сдвинулся. Даже Камила переглянулась с Даниилом Марковичем, но промолчала. Она знала, что должна молчать. Ради них, себя и спорта. Аня тогда подумала: "Мы не чужие. Мы хуже. Мы — люди, которые видели друг друга голыми. И это не про секс. Это про то, что я видела, как она плачет после проигрыша. А она видела, как я не сплю перед стартом. Это страшнее любой наготы". Сегодня вечером она сидит в своей комнате и смотрит в телефон. Соц. сети только и трубят об их подготовке к Олимпиаде. Свет выключен. Только экран освещает её бледное, с синими тенями под глазами лицо. Она не красилась уже два дня. Не видит смысла. Кому тут на неё смотреть? Саша всё равно не поднимает глаз. Фотография из прошлого года. Сборы в Новогорске, поздним вечером они сидят на трибуне пустого катка. Саша обнимает её за плечи крепко, почти больно. Щека к щеке. Аня тогда улыбалась искренне, не той олимпийской улыбкой, которую тренируют перед зеркалом. Настоящей. Саша подписала фото: "Моя любимая соперница" Аня тогда поставила сердечко. Сейчас она перечитывает это слово: "соперница" Не подруга. Не "человек, с которым я делю ночи". Не "человек, чьё тело я знаю лучше, чем своё". Именно соперница. Аня закрывает телефон и утыкается лицом в подушку. Подушка пахнет чужим шампунем. Чем-то отдаленно напоминает мяту и что-то горькое, как полынь. Это даже не её подушка. Это подушка Саши, которую Аня украла из их комнаты месяц назад на сборах, когда они в спешке менялись местами. Саша тогда ничего не сказала. Просто пришла, увидела свою подушку на Аниной кровати, молча взяла другую жёсткую, казённую, и ушла, даже не обернувшись. Аня до сих пор не знает, что это значит. Слабость? Безразличие? Молчаливое согласие на то, что у них есть это что-то безымянное, не называемое даже шёпотом или на листике бумаги? Они жили в этой неопределенности и объективно привыкли находиться в ней. Точнее, тонуть. Кислород давно начал заканчиваться, но ни одна из них не хотела спастись. Она зарывается лицом в подушку глубже. Вдох. Ещё вдох. Этот аромат ощущался как наркотик, который держит ее все еще способной к мыслям и действиям. Ей кажется, что если она перестанет чувствовать этот запах, то Саша исчезнет совсем. Не со льда, все таки с ледяной поверхности она никуда не денется. А изнутри. Из-под кожи. Из того места, где боль и желание переплелись так тесно, что их уже не разделить. Аня продолжила листать свой инстаграм, находя совместные посты с Сашей. Почти на всех мелькала так же Алёна или Камила. Первая еще застала их спокойную эру, когда пара друг друга понимала. Валиева же видела настоящее. То, от которого было тошно всем, кто знал правду. Фигуристка знала, что уже дышит фантомным присутствием Трусовой. Она может находиться за сотни километров от Щербаковой, но ее тень всегда преследовала ту. Может быть у Ани развилась паранойя, если уж не шизофрения. Да даже если так, то жить с этим проще. Лучше уж она будет везде видеть Сашу, чем никогда. В два часа ночи Аня идёт в общий холл за водой. Она не хотела пить. Она хотела выйти из комнаты, потому что стены давили, а потолок, казалось, опускался с каждым часом всё ниже. В коридорах олимпийской деревни тихо, даже слишком для места, где собрались несколько сотен спортсменов. Все спят. По крайней мере, делают вид, что спят. Или лежат с открытыми глазами и считают дни до своего старта. Аня идёт босиком по холодному полу. Носки она потеряла где-то по дороге или забыла надеть. Не помнит. Последние дни память подводит её: она путает, где была вчера, а где позавчера, какие прыжки прыгала на тренировке, какие только прокручивала в голове. Она заворачивает за угол и замирает. Саша сидит на подоконнике. В одной майке такой тонкой, белой, почти просвечивающей, несмотря на холод. Волосы распущены. Обычно Аня видела ее тугие пучки, гладко зализанные, никакой слабости. Сейчас волосы падают на плечи, на спину, закрывают половину лица. Саша выглядит так, будто только что вылезла из душа или будто её вытащили из воды, и она ещё не успела прийти в себя. Или будто плакала. Или и то, и другое. Аня задерживает дыхание. Саша поднимает голову. Их взгляды встречаются ровно на полсекунды — и Трусова отводит глаза. Но это было. Там, в этом взгляде, что-то вспыхнуло и тут же погасло, как спичка на ветру. Как надежда на спокойствие. Аня не проронила ни слова. Проходит к кулеру, наливает воду, медленно пьёт маленькими глотками, хотя хочет выпить всё за раз. Спиной чувствует, как Саша смотрит теперь. В затылок. В шею. Между лопаток. Туда, где бьётся сердце слишком быстро и слишком громко. Настолько, что в тишине коридоров мог быть слышен только удары ее сердца. Когда Аня поворачивается, Саша уже смотрит в окно. На улице темно. Огни Пекина столь далёкие и чужие мигают где-то на горизонте. — Не спится? — голос Ани звучит слишком громко в пустом холле. Слишком звонко. Слишком... фальшиво. Она ненавидит этот голос, который говорит "все хорошо", когда всё идёт ко дну. Саша молчит. Так долго, что Аня уже хочет уйти и сделать шаг назад, раствориться в коридоре, забыть, что выходила. — Мне никогда не спится, — наконец говорит Саша. Голос низкий, хриплый, с каким-то надломом в конце, — ты должна это знать. Это почти обвинение. Аня могла бы сказать: "При чём тут я?" — но они обе знают, при чём. Каждый раз, когда Аня засыпает, Саша не спит. Каждый раз, когда Аня выигрывает, Саша что-то разбивает: чашку, телефон, пальцы о стену. А когда Аня проигрывает, что было редко, очень редко, но было такое, что Саша смотрит на неё с таким торжеством, от которого хочется провалиться сквозь лёд в чёрную воду и не выныривать. Аня делает шаг. Потом ещё один. Босиком по холодному полу. Каждый шаг отдаётся в позвоночнике. Саша напрягается. Аня видит это по плечам, которые поднимаются, становятся жестче, словно Саша готовится к удару. Пальцы впиваются в подоконник. Те самые пальцы, которые Аня помнит в своих волосах, на своей талии, на внутренней стороне бедра. Помнит и сейчас, хотя расстояние — три метра. Слишком далеко, чтобы коснуться. Слишком близко, чтобы дышать. Аня останавливается на безопасной дистанции. Не касается. Не говорит. Просто стоит и смотрит. Она запоминает каждую частичку Саши и в дальнейшем хранит их в сердце. Саша не поднимает глаз. Смотрит куда-то в район её ключиц, туда, где бьётся пульс. Наверное, видит. Наверное, считает удары. — Ты специально вчера опоздала, — говорит Саша. Констатация факта. — Я болела. — Ты не болеешь и это знают все. — Голос Саши становится тише. Опаснее. — Ты никогда не болеешь. Это я болею. Я ломаюсь. Я падаю. А ты всегда в идеальной форме. Всегда готова. Всегда по-кукольному улыбаешься. Это бесит. Аня могла бы сказать: "Это не так". Но это так. И они обе знают. — Заболеешь с тобой, — тихо говорит Аня. Секунда. Две. Саша поднимает глаза. В них что-то темное, живое, болезненное, как рана, которую постоянно трогают. Искры злости. И что-то ещё, от чего у Ани перехватывает горло. — Ты... — Саша сглатывает. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. — Почему? — Потому что я могу тебя уничтожить. — Саша говорит это почти шёпотом. — Могу сказать всем. Всё. Как ты ко мне приходишь. Что ты делаешь. Как ты смотришь. — Скажи, — Аня не отводит взгляд. — Скажешь, тогда и я скажу. Как ты просыпаешься и первым делом ищешь мою сумку, чтобы проверить, какие у меня лезвия. Как ты переписываешь мои прыжки в блокнот. Как ты плакала у меня на плече после чемпионата России, а наутро сделала вид, что ничего не произошло и мы чужие. Саша бледнеет. Аня видит, как кровь отливает от лица быстро, как будто кто-то выключил свет. — Ты этого не сделаешь. — Попробуй меня, — Аня улыбается. Та самая олимпийская улыбка. Безупречная. Мёртвая. Саша смотрит на неё несколько секунд. Потом медленно спрыгивает с подоконника. Они оказываются слишком близко лицом к лицу. Аня чувствует запах Саши: мятная жвачка, и тот самый горький привкус, который Аня не может определить, но узнаёт с закрытыми глазами. Саша протягивает руку. Останавливается в сантиметре от Аниного лица. Не касается. — Я могла бы тебя ударить, — говорит она тихо. — Не ударишь же. — Откуда ты можешь знать? — Потому что ты меня уже ударила. Внутри. Каждым своим взглядом. Каждой своей победой. — Голос Ани дрожит первый раз за весь разговор. — Ты бьёшь меня, даже когда молчишь. Саша медлит. Потом резко убирает руку. — Иди спать, Щербакова, — говорит она и проходит мимо. Задевает плечом — так сильно, что это явно не случайно. Так сильно, что Аня едва удерживает равновесие. Аня остаётся стоять. В коридоре гаснет свет. Автоматический таймер. Темнота накрывает её, как холодная вода. В темноте она выдыхает — и не понимает, смех это или всхлип. Или что-то третье, для чего в русском языке нет названия. Утром они снова не смотрят друг на друга. Но когда Аня переодевается в раздевалке, она замечает, что Саша сидит к ней спиной и всё равно видит каждое движение Ани в отражении точильного станка. Аня делает вид, что не замечает. А перед выходом на лёд она быстро, пока никто не смотрит, кладёт в спортивную сумку Саши упаковку конфет. Тех самых, мятных, которые Саша любила год назад. Сейчас Саша их больше не ест, ибо говорит, что они безвкусные, что внутри пустота, как и во всём остальном. Конфеты остаются в сумке. Саша их не выкидывает.Рука не поднимается. Саша не хочет быть с Аней. Она хочет быть как Аня. Или уничтожить её. Или спрятаться в ней, как в убежище, когда мир вокруг рушится. Она сама не знает, чего хочет. Но знает, что просыпается и первым делом ищет Аню взглядом. Знает, что запоминает, какую тунику та надела сегодня и точила ли она коньки вчера. Знает, что пересматривает её прокаты по ночам, не чтобы найти ошибки, а чтобы посмотреть, как Аня улыбается в конце. Эту улыбку для всех. Фальшивую, идеальную, такую чужую. И думает: "Хоть раз бы ты так улыбнулась мне". А потом ненавидит себя за эту мысль. Потому что они настоящие соперницы. Потому что между ними лёд. Потому что если Аня когда-нибудь улыбнётся ей по-настоящему, Саша не выдержит. Сломается. Упадёт. И не встанет. И это всё, что нужно знать об их отношениях. Днём Аня находит в кармане своей куртки маленький клочок бумаги. На нём размашистым, нервным почерком Саши написано одно слово: "Берегись". Аня сжимает бумажку в кулаке. Потом разжимает. Потом кладёт в тот же карман, где лежит украденная подушка, пахнущая мятой и полынью. Она не знает, что конкретно это было: угроза, предупреждение или приглашение. Она знает только одно: Олимпиада ещё даже не началась, а они уже сломали друг друга. И всё самое страшное впереди.