Сверхурочный поцелуй

1

Эмили Чарлтон сидела за своим столом в приёмной Runway ровно в семь тридцать утра, хотя рабочий день её начинался в восемь, и сидела она так каждое утро последние три года, потому что Миранда Пристли имела обыкновение появляться в офисе без предупреждения ровно тогда, когда её меньше всего ждали, и горе было тому ассистенту, чьё место в этот момент пустовало. За окном мартовский Нью-Йорк медленно вылезал из серой слякотной дрёмы, но Эмили этого не видела, потому что жалюзи в приёмной всегда были опущены ровно на сорок пять градусов, создавая тот самый рассеянный холодный свет, который Миранда считала единственно приемлемым для работы с цветом. Эмили уже проверила почту, разобрала приглашения, отсортировала счета и теперь просматривала подтверждения из отелей, когда телефон на краю стола издал короткий вибрирующий звук, означавший, что Миранда уже в лифте и будет через девяносто секунд. Девяносто секунд. Эмили знала этот маршрут наизусть, потому что однажды, на второй неделе работы, она засекла время от подземного гаража до дверей приёмной с секундомером в телефоне, просто чтобы понимать, сколько у неё есть на то, чтобы собраться, выдохнуть и надеть на лицо то самое выражение абсолютной готовности, которое Миранда не проверяла, но каким-то непостижимым образом всегда замечала, если оно отсутствовало. Она поправила воротник блузки, провела ладонью по и без того идеально гладким волосам, одёрнула рукава пиджака и положила руки на стол ладонями вниз, как пианист перед первым аккордом. Дверь лифта открылась, и по коридору разнеслось эхо шагов, которое невозможно было спутать ни с чьими другими, потому что Миранда ходила так, словно пол под её ногами должен был извиняться за каждый шаг. Она вошла в приёмную, не глядя на Эмили, сбросила пальто и сумку на стул для посетителей, который Эмили уже мысленно окрестила «жертвенным», и произнесла в пространство ровно три слова: — Рейс в Милан. Эмили открыла рот, чтобы ответить, что рейс подтверждён, отель подтверждён, машина будет ждать, и вообще всё под контролем, но Миранда уже скрылась в кабинете, оставив за собой дверь приоткрытой ровно на ту ширину, которая означала «меня можно беспокоить, но только если город горит». Город не горел. Город даже не тлел. Всё шло по плану, и Эмили позволила себе на секунду прикрыть глаза, чувствуя, как отпускает натянутая где-то под диафрагмой струна, которая звенела каждое утро с того самого дня, как она получила это место. А потом зазвонил телефон. Не внутренний, не рабочий мобильный, а тот самый аппарат на столе, старый проводной Panasonic, который стоял здесь, казалось, со времён основания журнала и звонил исключительно по двум поводам: либо случилось нечто ужасное, либо звонил кто-то, кто не знал, что в Runway не звонят по городскому. Эмили сняла трубку на втором гудке, потому что первый ушёл на то, чтобы осознать сам факт звонка. — Приёмная Миранды Пристли. Голос в трубке принадлежал женщине, и женщина эта явно не привыкла к тому, чтобы ей отказывали. Она говорила быстро, с тем особенным парижским прононсом, который делал каждое слово одновременно извинением и требованием, и из её монолога Эмили вычленила главное: номер в парижском Ritz, тот самый, который всегда держали для Миранды, тот самый, с видом на Вандомскую площадь и ванной из розового мрамора, этот номер был отдан другим. Эмили почувствовала, как струна под диафрагмой не просто натянулась, а зазвенела с такой силой, что, казалось, её слышно в коридоре. — Этого не может быть, — произнесла она голосом, который сама не узнала, потому что он был слишком спокойным для ситуации, в которой рушился мир. — У нас подтверждение. Письменное. От управляющего. Парижский голос что-то объяснял про специального гостя, про обстоятельства непреодолимой силы, про то, что они готовы предложить номер в отеле Meurice с глубочайшими извинениями и комплиментарным шампанским, но Эмили уже не слушала, потому что её мозг, натренированный тремя годами работы на Миранду Пристли, уже просчитывал варианты, и все они вели к катастрофе. Она положила трубку. Посмотрела на дверь кабинета, приоткрытую на ту самую ширину. Представила, как войдёт туда и скажет: «Миранда, Ritz отдал ваш номер кому-то другому.» Представила тишину, которая наступит после этих слов, ту особую тишину, которая в исполнении Миранды была страшнее любого крика. И набрала номер отеля снова. Следующие три часа Эмили провела, балансируя на грани между жизнью и профессиональной смертью. Она говорила с управляющим, потом с его заместителем, потом с каким-то клерком, который имел несчастье знать французский хуже, чем она, потом снова с управляющим, но уже другим тоном, тем самым, который она переняла у Миранды бессознательно, как перенимают вирус, тем тоном, от которого у людей пересыхало во рту и появлялось острое желание согласиться на что угодно, лишь бы звонок прекратился. В перерывах между звонками она выполняла обычную работу: отвечала на письма, координировала курьеров, дважды подавала Миранде кофе, один раз воду комнатной температуры без льда и газа, один раз свежий номер Vogue, который Миранда пролистала за сорок секунд и вернула со словами «это не дизайн, это некролог», и всё это время где-то на задворках сознания у неё крутилась мысль о том, что парижский номер всё ещё не подтверждён, и каждая минута промедления приближает момент, когда придётся войти в кабинет и сказать правду. В три часа дня, когда Нью-Йорк за окном наконец-то решил, что весна всё-таки наступит, а Эмили выпила четвёртую чашку кофе, от которого у неё уже дрожали пальцы, парижский голос в трубке произнёс слова, которые она ждала с семи тридцати утра: «номер свободен, бронь восстановлена, управляющий приносит личные извинения и бутылку Dom Pérignon за счёт заведения». Эмили положила трубку, посмотрела на свои руки. Пальцы действительно дрожали, но теперь не от кофе, а от того странного опустошения, которое наступает после того, как ты долго держал внутри что-то огромное и страшное, а потом оно разрешилось, и внутри осталась только пустота и лёгкий звон в ушах. Она встала, одёрнула пиджак, поправила волосы, сделала шаг к двери кабинета, чтобы сообщить Миранде, что всё улажено, и замерла, потому что дверь распахнулась сама, и в проёме возникла Миранда с пальто в руках, готовая уходить. — Рейс в Милан завтра в девять, — произнесла она, не глядя на Эмили, и уже прошла полпути к лифту, когда вдруг остановилась и бросила через плечо, словно вспомнив о чём-то незначительном: — Рейтинг отеля поднимите в Лондоне. Четыре звезды — это смешно. И ушла. Эмили осталась стоять в пустой приёмной, чувствуя, как внутри неё что-то медленно, очень медленно, сворачивается в тугой узел. Она не ждала благодарности, она уже давно перестала ждать чего бы то ни было от Миранды Пристли, кроме новых поручений и редких «это всё», которые звучали как высшая похвала. Но где-то очень глубоко, в том месте, которое она старалась не слушать, жило понимание: сегодня она спасла Миранду от унижения, от необходимости ночевать в номере, который не является лучшим, от самого факта, что кому-то в мире могли отказать Миранде Пристли. Она спасла её репутацию, её комфорт, её безупречный мир. А Миранда даже не узнала, что этот мир был на грани. И не узнает. Эмили взяла телефон и начала искать контакты отеля Meurice, чтобы отменить бронь, которую она на всякий случай держала, как запасной вариант. Руки больше не дрожали. Внутри было тихо и пусто, как в приёмной после ухода Миранды. Только где-то на границе слышимости всё ещё звенела та самая струна, и Эмили подумала, что, наверное, так будет всегда. Она ошиблась.

2

Эмили пришла в офис в семь пятнадцать. Не потому, что боялась опоздать, а потому что дома находиться было невыносимо: стены её маленькой квартиры в Челси, которую она снимала за деньги, съедавшие две трети зарплаты, словно сжимались вокруг неё, и тишина в этой квартире звенела громче, чем телефон в приёмной. Она плохо спала, что случалось с ней всё чаще в последние месяцы, хотя она никогда не призналась бы в этом даже самой себе, а уж тем более кому-то ещё, потому что признать усталость означало признать слабость, а слабость в мире Миранды Пристли была единственной вещью, которую не прощали. Она повесила пальто в шкаф, проверила почту, разложила свежие журналы в том порядке, в котором Миранда просматривала их по утрам: Vogue, Harper's Bazaar, W, французский Elle, итальянский Vogue сверху, потому что итальянцы хотя бы пытались делать что-то интересное с цветом. Кофемашина в углу приёмной заурчала, выплёвывая в маленькую белую чашку эспрессо, который Эмили выпила стоя, глядя в окно на серое небо и думая о том, что Париж сейчас наверняка залит солнцем, и Вандомская площадь блестит после утренней поливки, и где-то там, в номере с видом на эту площадь, стоит чемодан Миранды Пристли, распакованный ровно так, как она любит, с обувью в отдельных мешочках и кашемировыми свитерами, разложенными по цветам от светлого к тёмному. — Доброе утро, Эмили. Она вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Андреа Сакс, вторая ассистентка, которая появилась в Runway четыре месяца назад и с тех пор умудрялась одновременно раздражать Эмили самим фактом своего существования и вызывать у неё что-то похожее на неохотное уважение, потому что Андреа, при всей её вопиющей некомпетентности в вопросах моды и этикета, обладала каким-то животным инстинктом выживания, который позволял ей не умирать под взглядом Миранды, хотя по всем законам логики должна была умереть ещё в первую неделю. — Ты рано, — сказала Эмили, и в её голосе прозвучало ровно столько тепла, сколько она могла себе позволить, то есть почти ноль. — Решила разобрать почту до прихода Миранды, — ответила Андреа, снимая своё нелепое пальто из секонд-хенда, которое Эмили мысленно пообещала себе когда-нибудь сжечь. — Ты в порядке? Выглядишь уставшей. Эмили открыла рот, чтобы ответить что-нибудь резкое про то, что её внешний вид не является предметом обсуждения для человека, который носит свитера с оленями, но не успела, потому что в коридоре раздались шаги, и обе ассистентки одновременно выпрямились, как солдаты на плацу, услышавшие приближение генерала. Вошёл Найджел, арт директор Runway и единственный человек в здании, который мог говорить с Мирандой без видимых признаков паники. Он был в безупречном сером костюме и с тем выражением лица, которое Эмили про себя называла «предвкушение катастрофы». — Девочки, — произнёс он, растягивая слово так, что оно звучало почти как угроза. — У меня для вас новость, которая вам не понравится. Миранда вернулась из Милана вчера вечером, а не сегодня утром, как планировалось. Она будет в офисе через двадцать минут. И она не в духе. Вернее, она в духе, но в таком, который обычно заканчивается чьим-то увольнением. Эмили почувствовала, как струна внутри натянулась с новой силой. Миранда вернулась раньше. Миранда не в духе. Миранда будет через двадцать минут. Её мозг уже перебирал список того, что могло пойти не так в Милане: показ Prada прошёл с опозданием, Версаче прислал не те образцы, кто-то из редакторов сказал что-то не то кому-то важному, список был бесконечен, и каждое предположение было страшнее предыдущего. — Что случилось в Милане? — спросила Андреа, и Эмили мысленно поставила ей плюс за то, что она задала правильный вопрос, хотя и с неправильной интонацией, слишком испуганной, слишком очевидной. — Никто не знает, — ответил Найджел, поправляя галстук. — Но я бы на вашем месте приготовился. И под словом "приготовился" я имею в виду "молился". Всем богам. Одновременно. Он вышел, оставив за собой тишину, в которой было слышно, как Андреа нервно сглотнула. Эмили ничего не сказала. Она села за свой стол, поправила стопку журналов, проверила, ровно ли лежит ручка, подвинула клавиатуру на миллиметр влево, потом на миллиметр вправо, и замерла, глядя на дверь, через которую через девятнадцать минут войдёт Миранда Пристли, чтобы, возможно, уничтожить её одним словом. Миранда вошла через двадцать три минуты, что само по себе было плохим знаком, потому что Миранда никогда не опаздывала. Она вошла, не глядя ни на Эмили, ни на Андреа, сбросила пальто на стул, даже не заметив, что промахнулась и оно наполовину сползло на пол, и скрылась в кабинете, закрыв дверь полностью, что означало «не входить ни под каким предлогом, даже если здание горит, даже если звонит президент, даже если наступил конец света». Андреа посмотрела на Эмили. Эмили посмотрела на пальто, лежащее на полу. Пальто стоило больше, чем месячная аренда её квартиры. Оно лежало на полу приёмной, как раненый зверь, и никто не решался к нему прикоснуться, потому что прикоснуться к вещи Миранды без разрешения было почти так же страшно, как прикоснуться к самой Миранде. Эмили встала, подошла к стулу, подняла пальто, аккуратно встряхнула его, повесила на плечики и убрала в шкаф. Андреа смотрела на неё с ужасом и восхищением, как смотрят на человека, который гладит спящего тигра. Через час дверь кабинета распахнулась, и Миранда появилась на пороге с папкой в руках. Вид у неё был такой, словно она не спала всю ночь, но при этом выглядела она всё равно безупречно, потому что Миранда Пристли могла не спать трое суток, пережить авиакатастрофу и пешком дойти из Милана в Нью-Йорк, и всё равно её причёска осталась бы идеальной. Это было одним из законов физики в мире Runway, и Эмили давно перестала пытаться его понять. — Собрание редакции через десять минут, — произнесла Миранда, глядя куда-то в пространство между Эмили и Андреа. — Принесите макеты за прошлый месяц. Все. И книгу. Она уже повернулась, чтобы уйти обратно в кабинет, но вдруг остановилась и посмотрела прямо на Эмили. Это был тот самый взгляд, от которого у людей перехватывало дыхание, и не потому, что он был страшным, а потому что в нём была такая концентрация внимания, словно на тебя направили луч прожектора и выжгли всё лишнее, оставив только голую суть. — Париж, — сказала Миранда. — Ritz подтвердил бронь? Эмили открыла рот, чтобы тут же ответить, но помедлила, буквально, одну секунду. Где-то в глубине её сознания пронеслась мысль о том, что вот он, момент, когда можно сказать правду, когда можно рассказать, как она провела три часа на телефоне, как боролась с французским акцентом и французским высокомерием, как спасла номер, который чуть не уплыл к какому-то шейху или кинозвезде. Можно было сказать: «Были проблемы, Миранда, но я всё уладила.» Можно было получить ту самую долю секунды уважения, которая в мире Миранды Пристли стоила дороже золота. — Да, Миранда, — сказала Эмили. — Всё подтверждено. Миранда кивнула, даже не посмотрев на неё, и ушла в кабинет. Эмили осталась стоять, чувствуя, как внутри неё что-то медленно опускается, словно лифт в шахте, у которого оборвался трос. Она не сказала. Она снова не сказала. И теперь она сама не понимала, почему: то ли из страха, то ли из привычки, то ли из какого-то извращённого чувства долга, которое требовало от неё быть идеальной и невидимой одновременно, быть решением, а не проблемой, быть воздухом, которым дышит Миранда Пристли, не требуя ничего взамен. Она села за стол и начала собирать макеты. Струна внутри звенела.

3

Прошло три недели. Март сменился апрелем, серое небо над Нью-Йорком наконец-то вспомнило, что бывает голубым, а Эмили Чарлтон продолжала приходить в офис в семь тридцать две каждое утро, словно ничего не изменилось, хотя на самом деле изменилось всё. Изменилось не снаружи, а внутри, в том самом месте под диафрагмой, где раньше жил только страх, а теперь поселилось что-то новое, чему Эмили пока не находила названия. Это чувство просыпалось каждый раз, когда Миранда проходила мимо её стола и не говорила ни слова, когда Андреа получала похвалу за то, с чем Эмили справилась бы втрое быстрее, когда вечером она возвращалась в свою пустую квартиру и понимала, что за весь день не произнесла ни одной фразы, которая не начиналась бы с «да, Миранда» или «будет сделано, Миранда». Она стала замечать то, чего не замечала раньше. Например, то, как Миранда смотрит на неё, когда думает, что никто не видит. Это был не тот взгляд, которым она смотрела на Андреа, оценивающий и немного брезгливый, и не тот, которым она окидывала редакторов на собраниях, холодный и рассеянный. Это был взгляд, который задерживался на секунду дольше необходимого, взгляд, в котором читался не интерес даже, а какое-то смутное узнавание, словно Миранда видела в Эмили что-то знакомое, но не могла вспомнить, что именно. Эмили ловила эти взгляды в отражении стеклянной двери, в зеркале лифта, в тёмном экране выключенного монитора. И каждый раз внутри неё что-то сжималось, не от страха, а от какого-то странного, почти болезненного любопытства: что Миранда там видит? Что она ищет? И почему Эмили вдруг стало так важно это узнать? Андреа тем временем расцветала. Она похудела, сменила гардероб, научилась отвечать на звонки так, что даже Миранда иногда кивала, а это было равносильно овациям. Эмили наблюдала за этим превращением с чувством, которое сама не могла себе объяснить, потому что оно было слишком сложным и состояло из слишком многих противоречивых частей: тут была и гордость за то, что она, Эмили, воспитала эту девчонку, и зависть к тому, как легко Андреа давалось то, за что Эмили платила бессонными ночами и дрожащими пальцами, и ещё что-то, совсем тёмное и неудобное, что она заталкивала поглубже каждый раз, когда Миранда произносила «Андреа» с тем новым оттенком уважения, который Эмили не слышала в её голосе никогда и ни к кому, а следом бросала «Эмили» как бросают ключи на стол — не глядя, уверенная, что вещь окажется именно там, где должна. Однажды утром, когда Эмили в очередной раз пришла раньше всех и сидела в пустой приёмной, глядя на закрытую дверь кабинета, она вдруг поймала себя на мысли, которая испугала её больше, чем любой звонок из Ritz. Она подумала о том, что было бы, если бы она просто встала и ушла. Прямо сейчас. Оставила бы на столе заявление, забрала бы пальто и вышла бы из этого здания навсегда, вдохнула бы воздух, который не пахнет типографской краской и кофе, посмотрела бы на небо, которое не разрезано на сорок пять градусов жалюзи. Мысль была такой соблазнительной и такой запретной, что Эмили физически встряхнула головой, отгоняя её. Она не могла уйти. Она вложила в эту работу слишком много, она стала этой работой, она дышала Runway, она была Runway в той же степени, в какой Runway был ею. Уйти означало признать, что все эти три года, все эти ранние подъёмы и поздние уходы, все эти проглоченные обиды и невысказанные слова были напрасны. А Эмили Чарлтон не могла позволить себе думать, что её жизнь была напрасной. И всё же мысль осталась. Она поселилась где-то на задворках сознания, как непрошеный гость, который не уходит, сколько ни закрывай перед ним двери. И с каждым днём этот гость становился всё громче, всё настойчивее, пока наконец не дождался своего часа.

4

Самые страшные слова Миранда Пристли произносила самым будничным тоном, и именно эта будничность делала их невыносимыми. Это случилось в середине дня, без предупреждения, без объяснений, просто Миранда вышла из кабинета, бросила: «Андреа, Париж, подготовьте документы» и ушла обратно, оставив за собой тишину, в которой можно было услышать, как рушатся миры. Эмили сидела за своим столом, глядя прямо перед собой, и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, слой за слоем, превращается в лёд. Она готовилась к этому. Она ждала этого. Где-то в глубине души она знала, что Миранда выберет Андреа, потому что Андреа была новой, интересной, не до конца понятной, а Эмили была старой, проверенной, предсказуемой, как швейцарские часы, которые всегда показывают точное время и поэтому на них никогда не смотрят. Андреа стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и на её лице было написано такое искреннее сочувствие, что Эмили захотелось ударить её. Не потому, что она ненавидела Андреа, а потому что сочувствие было последним, что ей сейчас требовалось. Сочувствие означало, что её положение признано жалким, что она проиграла, и все это видят, и даже победительница пришла выразить соболезнования. — Эмили, я.. — начала Андреа, но Эмили подняла руку, останавливая её. — Не надо, — сказала она голосом, который самой ей показался чужим, слишком спокойным, слишком ровным. — Готовь документы. Визовый отдел на третьем этаже. Паспорт должен быть действителен не менее шести месяцев. Страховка. Прививки. Справка от врача. Я пришлю тебе список. Андреа кивнула и отошла к своему столу, а Эмили осталась сидеть, глядя на экран монитора, на котором мигал курсор в пустом поле письма. Она просидела так десять минут, пятнадцать, двадцать, не двигаясь, не моргая, не чувствуя ничего, кроме этой страшной, звенящей пустоты внутри, которая была хуже боли, хуже злости, хуже всего, что она когда-либо испытывала. А потом пустота начала заполняться. Медленно, по капле, как вода просачивается сквозь трещину в потолке. Это была не боль. Это была не злость. Это было что-то новое, чему Эмили пока не находила названия, но что ощущалось как пробуждение после долгого сна, как первый вдох после того, как ты слишком долго пробыл под водой. Она подняла голову и посмотрела на дверь кабинета Миранды. Дверь была закрыта. За ней была тишина. И в этой тишине Эмили вдруг отчётливо, с пугающей ясностью поняла, что больше не боится. Не боится потерять работу. Не боится гнева Миранды. Не боится быть недостаточно хорошей, недостаточно быстрой, недостаточно идеальной. Весь страх, который держал её в этом здании три года, который заставлял её приходить в семь тридцать и уходить затемно, который диктовал ей каждое слово и каждый жест, весь этот страх вдруг исчез, как исчезает утренний туман, когда солнце наконец поднимается достаточно высоко. И на его месте осталось только одно: желание, чтобы Миранда Пристли увидела её. Не как функцию. Не как продолжение своего стола и своего телефона. А как человека, который стоит перед ней, смотрит ей в глаза и не отводит взгляда.

5

Случай представился в тот же вечер. День тянулся бесконечно, как тянутся все дни, когда ты знаешь, что что-то должно случиться, но не знаешь, когда именно. Эмили выполняла свою работу механически, отвечала на звонки, сортировала почту, носила кофе, и всё это время внутри неё зрело то самое чувство, которое она пока не решалась назвать по имени. Оно было похоже на электричество, на статическое напряжение, которое копится в воздухе перед грозой, и Эмили знала, что гроза будет, обязательно будет, вопрос только в том, кто первым разрядит это небо. К семи вечера офис опустел. Редакторы разошлись, ассистенты разбежались, даже Андреа ушла, бросив на Эмили извиняющийся взгляд, который должен был означать сочувствие, но на самом деле означал только облегчение от того, что она уходит, а Эмили остаётся. Эмили проводила её взглядом и ничего не сказала. Ей нечего было говорить Андреа Сакс. В приёмной горела только одна лампа, та, что над столом Эмили, и от этого всё вокруг казалось погружённым в полумрак, в котором предметы теряли свои очертания и становились тенями самих себя. Дверь кабинета Миранды была приоткрыта, и оттуда падала узкая полоса света, в которой танцевали пылинки, потревоженные чьим-то недавним движением. Эмили смотрела на эту полосу света и думала о том, что сейчас она встанет, возьмёт пальто и уйдёт домой, в свою пустую квартиру, где её ждёт тишина и нераспечатанная бутылка вина, купленная на прошлой неделе для какого-то особого случая, который так и не наступил. Она думала об этом, но не двигалась, потому что знала, что не уйдёт. Не сегодня. Сегодня что-то должно было случиться. Дверь кабинета распахнулась, и в проёме возникла Миранда. Она была без пиджака, в одной белой блузке, что само по себе было знаком крайней степени усталости или раздражения, потому что Миранда Пристли никогда не появлялась перед подчинёнными не в полном облачении, как никогда не появлялась перед ними без макияжа или с растрёпанными волосами. Её волосы, впрочем, были идеальны, как всегда, но в остальном она выглядела так, словно провела этот день в бою и бой ещё не был окончен. — Где моё пальто? — спросила она, не глядя на Эмили, а глядя куда-то в пространство, словно пальто должно было материализоваться само собой из воздуха. Эмили встала. Медленно, без обычной своей торопливости, без того суетливого желания угодить, которое раньше заставляло её вскакивать при первом звуке голоса Миранды. Она подошла к шкафу, достала пальто, встряхнула его, расправила плечи и протянула Миранде. — Ваше пальто. Стефано прислал не то, пришлось отправить курьера в ателье. Рейс в Лондон подтверждён. Отель подтверждён. Рейтинг отеля поднят с четырёх звёзд до пяти, как вы просили. Ritz улажен. Всё. Она произнесла это ровным голосом, без вызова, без подобострастия, просто констатируя факты, как констатируют погоду или время суток. И именно эта ровность, эта спокойная уверенность человека, которому больше нечего терять, заставила Миранду остановиться. Она остановилась и посмотрела на Эмили. Не сквозь неё, не мимо, а прямо на неё, впервые за долгое, очень долгое время. Её глаза, светло-голубые и холодные, как лёд на Гудзоне в январе, впились в лицо Эмили с тем самым вниманием, которое она обычно приберегала для макетов, для фотографий, для вещей, которые имели значение. — Ritz уладился сам собой, Эмили, — произнесла Миранда тихо, и в её голосе прозвучала та особая интонация, которая была страшнее крика, потому что в ней не было эмоций, только констатация факта. — К счастью для тебя. Пауза. Эмили не уходила. Она стояла, держа пальто в руках, и смотрела на Миранду так, как не смотрела никогда раньше, не снизу вверх, а прямо, на одном уровне, хотя Миранда была выше и всегда, всегда смотрела сверху вниз на всех, кто имел несчастье находиться в поле её зрения. — Нет, — сказала Эмили, и слово это упало в тишину приёмной, как камень падает в воду, разбивая гладкую поверхность на тысячу осколков. — Ritz не уладился сам собой. Я уладила его. Сама. Три часа на телефоне с Парижем, три часа, за которые я должна была сделать ещё сорок вещей, и я сделала их все, и ни одна живая душа в этом здании не узнала, что ваш номер вообще был под угрозой. Миранда медленно, очень медленно сняла очки. Этот жест, который все в Runway знали и боялись больше всего на свете, потому что он означал, что сейчас последует нечто, от чего получатель этого нечто будет приходить в себя несколько дней, а то и недель. Она сняла очки и посмотрела на Эмили так, словно видела её впервые. — И что? — спросила Миранда, и в её голосе появился тот самый лёд, от которого замерзали целые отделы. — Ты хочешь открытку? Благодарственное письмо? — Я хочу, чтобы вы перестали делать вид, что меня здесь нет, — ответила Эмили, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё звенело и вибрировало с такой силой, что, казалось, ещё немного, и она разлетится на куски прямо здесь, в этой полупустой приёмной, под светом единственной лампы. Миранда сделала шаг вперёд. Не быстрый, не угрожающий, а медленный, почти ленивый, как шаг хищника, который знает, что жертве некуда бежать. Она остановилась в полуметре от Эмили, достаточно близко, чтобы Эмили почувствовала запах её духов, тот самый, который она узнавала из тысячи, сложный и холодный, как всё в Миранде Пристли. — Осторожнее, — произнесла Миранда почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Или что? — спросила Эмили, и сама удивилась тому, как спокойно прозвучал её голос. — Вы меня уволите? — Я сделаю так, что ты исчезнешь, — ответила Миранда, и каждое слово падало, как удар. — Не из Runway. Из профессии. Из Нью-Йорка. Ты понятия не имеешь, о чём просишь. И вот тут, в этот самый момент, когда другая на месте Эмили уже отступила бы, уже извинилась бы, уже сломалась бы под этим взглядом и этим голосом, Эмили сделала то, чего не делала никогда раньше. Она сделала шаг вперёд, сократив расстояние между ними до каких-то жалких сантиметров, и посмотрела Миранде прямо в глаза. — Тогда сделайте это, — сказала она, и голос её был тих и твёрд. — Прямо сейчас. Позвоните. Скажите своё фирменное «это всё». И останетесь здесь одна. С дурацким макетом. С этой тишиной. С людьми, которые даже смотреть на вас боятся. Тишина, которая наступила после этих слов, была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Миранда стояла неподвижно, глядя на Эмили, и в её глазах происходило что-то, чего Эмили не могла понять, что-то сложное, многослойное, что-то, что двигалось подо льдом, как тёмная вода под замёрзшей рекой. — Ты думаешь, мне нужно, чтобы на меня смотрели? — спросила Миранда, и в её голосе впервые за весь разговор появилось что-то, кроме холода, что-то, что Эмили не могла опознать, что-то отозвалось где-то глубоко внутри, в том самом месте под диафрагмой, где больше не было страха. — Я думаю, вы не знаете, что с этим делать, когда кто-то наконец это делает, — ответила Эмили. И тогда Миранда сделала то, чего Эмили не ожидала, не могла ожидать, не смела ожидать за все три года, пять месяцев, три недели и четыре дня своей работы в Runway. Она подняла руку, медленно, как во сне, и коснулась пальцами подбородка Эмили, приподнимая его совсем чуть-чуть, словно хотела рассмотреть что-то, что раньше ускользало от её внимания. Её большой палец скользнул по нижней губе Эмили, легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по телу Эмили прошёл разряд такой силы, что она перестала дышать. — Смело, — прошептала Миранда. И поцеловала её. Это не было нежно. Это не было романтично. Это было жёстко, требовательно, почти агрессивно, как продолжение их разговора, как ещё один аргумент в споре, который они вели все эти месяцы, не произнося ни слова. Миранда целовала так, словно хотела проверить, сломается Эмили сейчас или нет, отступит или ответит, останется прежней Эмили, которая боялась собственной тени, или станет той новой Эмили, которая только что сказала ей в лицо всё, что думает. И Эмили ответила. С такой же силой, с такой же жёсткостью, с такой же отчаянной решимостью человека, которому больше нечего терять. Она запустила пальцы в волосы Миранды, которые всегда были идеальны, а теперь рассыпались под её руками, и почувствовала, как Миранда издала звук, похожий на вздох, на стон, на что-то среднее между удивлением и признанием. Они оторвались друг от друга одновременно, словно по невидимому сигналу, и замерли, глядя друг другу в глаза. Дыхание сбилось у обеих. Помада Миранды была размазана, и Эмили поймала себя на мысли, что никогда не видела Миранду Пристли не идеальной, и от этого зрелища у неё перехватило дыхание сильнее, чем от поцелуя. Миранда выпрямилась. Провела пальцами по губам, стирая остатки помады. Посмотрела на свои пальцы, потом на Эмили. В её глазах всё ещё двигалось что-то подо льдом, что-то тёмное и глубокое, чему Эмили не могла подобрать названия. — Можешь идти, — сказала Миранда. Голос её был ровным, почти скучающим, как будто ничего не произошло, как будто она только что не целовала своего старшего ассистента в пустой приёмной при свете единственной лампы. Эмили не двинулась. Три секунды. Пять. Семь. Она стояла и смотрела на Миранду, и в этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия, ни того лихорадочного желания угодить, которое раньше определяло каждое её движение. В этом взгляде было только спокойное, почти ленивое любопытство человека, который только что обнаружил, что тигр, которого он боялся всю жизнь, умеет мурлыкать. Она развернулась и вышла, закрыв за собой дверь без единого звука. В приёмной было темно и тихо. Эмили прислонилась спиной к двери и подняла глаза к потолку, на котором дрожали тени от уличных фонарей, пробивающиеся сквозь опущенные на сорок пять градусов жалюзи. Она стояла так долго, очень долго, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег, как дыхание выравнивается, как мысли, разбежавшиеся было в разные стороны, снова собираются в нечто осмысленное. Потом она оттолкнулась от двери, подошла к своему столу, поправила стопку журналов, которая и так лежала идеально ровно, провела ладонью по клавиатуре, смахивая невидимую пыль, взяла пальто и вышла в коридор. Лифт ждал её, освещённый тусклым жёлтым светом, и когда двери закрылись за ней, отрезая её от Runway, от приёмной, от кабинета с приоткрытой дверью, за которой осталась Миранда Пристли с размазанной помадой и тёмной водой подо льдом в глазах, Эмили впервые за долгое время ничего не почувствовала. И в этой пустоте, в этом отсутствии привычного страха, в этой звенящей тишине, которая больше не давила, а обнимала, она вдруг поняла, что это и есть свобода. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, как посмотрит в глаза Миранде, когда войдёт в офис в семь тридцать утра. Она не знала, вспомнит ли Миранда этот вечер или сделает вид, что ничего не было, потому что Миранда Пристли умела делать вид, что ничего не было, лучше всех в мире. Но она знала одно: страха больше нет. Там, где он жил, теперь пусто. И в эту пустоту можно впустить что угодно. Что угодно. Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись. Эмили вышла в вестибюль, прошла мимо охранника, который читал газету и даже не поднял головы, толкнула тяжёлую стеклянную дверь и вышла на улицу, в апрельский вечер, пахнущий мокрым асфальтом и чем-то ещё, чему она пока не знала названия. Она не обернулась.