Презервативы как сувениры!

В сми любят копаться в чужом грязном белье. Каждую мелочь вытаскивают на свет, постоянно упоминают и стараются жонглировать любыми подробностями так, чтобы заинтересовать все больше людей. Очередной инфоповод родился из акции по борьбе с распространением зппп. Волонтёры в ярких жилетах раздавали фигуристам презервативы и смазки, перевязанные ленточкой: всем участникам турнира, независимо от сборной, возраста и ориентации. Всем, кроме российской команды. Почему-то именно эта новость залетела в тренды быстрее, чем результаты короткой программы. «Дискриминация?» — кричали одни. «Благотворительная акция или рекламный ход?» — спорили другие. Третьи просто ржали. Среди них и Влад, он был из тех, кто давно смирился со всей несправедливостью в мире и теперь развлекался как мог, читая новости с телефона, удобно устроившись на кровати в номере. Он щёлкал языком, прокручивая комментарии, и иногда вслух зачитывал самые сочные. Петр сидел на подоконнике, сушил волосы после душа и смотрел в окно. Там, за парковкой, подсвеченный прожекторами, синел каток пустой и безликий. Петр любил его таким и ненавидел, в зависимости от того, как прошла тренировка. В последнее время часто настигали подобные настроения, не отражающие его реального отношения к происходящему. Усталось, наверно. — Слышал, Петручо? — Влад хрюкнул. — Вот так и получается, что лица некоторых спортсменов не подходят даже для рекламы гандонов. Мир жесток. Петр не ответил, слишком глубоко погрузившись в собственные мысли. Он вообще не привык жаловаться, тем более страдать из-за того, что его чем-то там обделили. Особенно, если это касалось темы секса. Нет, секс был, но редкий, скучный и какой-то механический. С омегами, которые сами находили его после соревнований, потому что альфа с такой статикой и внешностью не мог остаться незамеченным. Петр позволял им себя касаться, позволял себя целовать, позволял забирать своё удовольствие, но сам оставался холодным и отстраненным, ровно таким же как и на публике. Он не чувствовал того, что чувствовать должен. Внутри была пустота не тоскливая, а какая-то резиновая, как у мяча, из которого выкачали воздух. Иногда ему казалось, что он просто воспроизводит чужую жизнь: чужую карьеру, чужие победы, чужое тело, которое по ночам в гостиницах трогали чужие руки. Своим это не становилось никогда. Российская сборная жила по строгим правилам. Распорядок, комендантский час, никаких лишних связей и никаких отвлекающих факторов. Тренеры верили, что дисциплина рождает золото. Петр верил в это тоже. Но Влад, который давно перестал верить во что-либо, кроме собственного удовольствия, подкалывал его постоянно. — Ты слишком напряжён, — сказал Влад на третий день турнира, когда Петр вернулся с тренировки с лицом, похожим на надгробный камень. На самом деле лицо было просто уставшим, но Влад слишком любил гиперболизировать. — Тебе надо расслабиться! Сбегаешь один раз ночью к кому-нибудь в комнату — на утро почувствуешь, что и тренировка лучше идёт, и прыгается легче. Проверено. — К кому? — спросил Петр без интереса, просто чтобы друг поскорее отстал. — Да тебя везде ждут! — Влад кивнул в сторону телевизора, где шли нарезки с разминки. На экране Илья Малинин делал вращение, его бедра в этот момент описывали идеальный круг. — Глянь, Малинин по слухам, уже трех фигуристов и стольких же фанаток охомутал за этот турнир. — Слухи говно, — сказал Петр, и в висках неприятно кольнуло. Спина Малинина на разминке, лезвие Малинина в полутора метрах от его лезвия на дорожке. Цифры в протоколах, которые то поднимали Петра на пьедестал, то скидывали. Внутри что-то неприятно царапалось — не ревность, нет. Раздражение от того, что Малинин занимает слишком много места в информационном поле. И одновременно странное удовлетворение: если он такой «доступный», значит, он вообще не разборчив. Значит, в его жизни нет ничего ценного. Петр цеплялся за эту мысль, как за спасательный круг. Годами они дышали друг другу в спины. Буквально. На соревнованиях Петр часто оказывался сразу после Ильи или перед ним. Он знал звук его приземлений. Знал, как Малинин выдыхает перед каскадом. Знал, как тот смахивает пот со лба, когда ждёт оценки. Они смещали друг друга с первого места. Они тихо, в глубине, надеялись, что именно его соперник сегодня упадет. Не сломается — это было бы слишком жестоко, а просто ошибется. Но тот не ошибался или делал это, но реже, чем хотелось бы. И каждый раз, когда Илья проходил свою программу чисто, Петр чувствовал, как где-то под ребрами закипает что-то горячее и липкое. Он называл это злостью, но злость не заставляет сердце биться чаще, когда видишь чужую улыбку в микст-зоне. Петр читал про себя в интернете странные вещи. Незнакомые люди писали: «Как у него с психологическим состоянием? Не перегружают ли его? Держится, молодец». Это было до безумия приятно — осознавать, что кто-то видит в тебе не только красивые прокаты. Может, потому что сам Петр был сдержанным и притягивал таких же зрителей. Может, русский менталитет. Про Малинина писали другое. Слухи. Грязь. Восторг. «Он переспал с тремя фигуристами на прошлом Гран-при». «Фанатка пробралась к нему в номер, а он не выгнал». «Он альфа, который трахает всё, что движется». «Настоящий факбой». Петр не хотел в это верить. Прямо до покалывания в висках и неприятного ощущения, будто кто-то сел на грудную клетку и отказывается слезать. «Какое тебе дело?» Ответа не было. Только глухая и неоформленная тяжесть, которая каждый вечер укладывала его в постель без снов.

***

Пока Илье приписывали новых партнеров, он после изматывающих тренировок приходил в номер и скулил в подушку. Тихо, чтобы соседи не услышали, и никто не увидел. Чтобы утром в соцсетях снова писали: «Илья великолепен, он так уверен в себе». Подушка пахла отельным кондиционером и чуть-чуть его собственной слюной, потому что иногда он зажевывал край, чтобы не издать ни звука. Слезы были редко, только когда совсем накрывало. В основном просто тихий, прерывистый выдох в ткань, который можно было списать на многое, но он то знал правду. Он давно перестал зарывать в себе желание, которого у альфы не должно было быть. Желание оказаться под кем-то, отдать контроль. Впустить в себя чужую силу так глубоко, чтобы собственные тревожные мысли перестали иметь значение. Освободить голову — и может, тогда и катание будет выходить не через «ебись оно всё конем», а легко и воздушно. Он пробовал один раз. Нашёл альфу. Достаточно взрослого и жесткого, как ему показалось. Они встретились в гостиничном номере после турнира, разделись и десять минут просто скалились друг на друга абсолютно голыми, потому что альфа оказался слабаком, и не смог подавить. Выглядило это, конечно, ужасно комично. Илья почти сразу почувствовал страх сломать и пойти против природы. Зачем тогда соглашался? Илья помнил, как смотрел в его глаза: там плескалось что-то вроде «прости, я не потяну». И это было хуже, чем удар, потому что удар можно было стерпеть, а жалость — нет. У альф, которые хотят быть снизу, есть одна проблема: их сущность всё равно бунтует, если партнер недостаточно силен. Илья кончил тогда от унижения, кажется, даже не прикоснувшись к себе. Просто, потому что хотелось провалиться сквозь землю. Они оделись и договорились никогда не вспоминать. Илья не думал, что захочет снова, но фантазия, предательница, начала подсовывать ему образы. Сначала безликие: сильные руки, тяжёлые бедра и голос, который режет, а не уговаривает. А позже образ обрёл узнаваемые черты. Чёртов Гуменник. Спокойный, собранный и непробиваемый. Тот, кто дышит в спину на каждом соревновании. Тот, кто никогда не падает там, где Илья ждёт падения. Тот, чьи руки на пресс-конференциях лежат на столе так ровно, будто приросли. Тот, чей взгляд Илья ловил на себе и не мог понять: что в этом взгляде? Ненависть? Уважение? Иногда Илья специально делал что-то вызывающее на льду: крутил сальто, исполнял откровенные прогибы во вращении, чтобы проверить, дрогнет ли лицо Гуменника. Не дрогало, но взгляд становился тяжелее. Илья мог поклясться, что чувствовал его затылком. А еще он часто представлял его руки на своем теле. И ему становилось одновременно страшно и до одури хорошо.

***

Всё случилось на четвёртую ночь. Илья возвращался после тренировки на льду позже всех. Часы показывали начало первого. Коридор гостиницы был пуст, горел только аварийный свет тусклый и жёлтый, превращающий стены в болотную жижу. Воздух пах пылью и дешевым освежителем, которым горничные опрыскивали ковры. Илья ненавидел этот запах. Он всегда означал конец дня, одиночество и тишину, в которой слишком громко звучали собственные мысли. Илья шлепал до своего номера в одной толстовке на голое тело и тренировочных штанах, чуть спущенных на бедрах. Подошвы липли к линолеуму. Он ненавидел и это тоже. Но сил дойти до номера нормально не было. Он просто волочил ноги, надеясь, что никто не выйдет и не увидит его таким разбитым и без привычной маски. Он почти дошел до своей двери, когда дверь напротив открылась. Гуменник стоял на пороге без футболки, как ни в чем не бывало. Влажные волосы зачёсаны назад, капли стекают по шее и теряются в ложбинке между ключиц. Он не выглядел уставшим и смотрел на Илью без удивления, будто ждал. Сердце совершенно непроизвольно пропустило удар. Потом ещё один. Приходилось заставлять себя дышать ровно. — Ты чего не спишь? — спросил Илья самое первое, что пришло в голову. — А ты? Расстояние метр, не больше. Илья чувствовал тепло, исходящее от Петра и запах. Пахло от Гуменника странно. Не так, как от других альф тяжело, мускусно и давяще. От Петра пахло холодом, и под этим глубокая, тягучая нота, от которой у Ильи внутри всё переворачивалось. Илья вдруг понял, что хочет уткнуться носом в его шею и вдохнуть этот запах полной грудью. Хочет, чтобы тот запах остался на его коже, смешался с его собственным, стёр границу между «я» и «он». Эта мысль была настолько неправильной, что у Ильи закружилась голова. Илья не помнил, кто сделал первый шаг. Он помнил только, что в следующую секунду его ладонь уже лежала на затылке Петра, пальцы запутались в мокрых волосах, и он вжался в чужие губы с такой грубостью, с какой никогда и никого не целовал. Волосы Петра были холодными и скользкими от воды, пальцы Ильи соскальзывали, но он сжал сильнее так, чтобы наверняка. Петр не дернулся. Это был не поцелуй. Это был удар. Илья кусал, давил, втискивал всего себя в этот жест: смотри, какой я альфа, я тоже умею брать. Он ждал отпора. Ждал, что Петр оттолкнет его, ударит в ответ, зарычит — и тогда можно будет списать всё на глупую ночную агрессию, разойтись по комнатам, сделать вид, что ничего не было. Он хотел, чтобы его оттолкнули. Потому что если не оттолкнут — значит, всё всерьез, а это было страшно. Петр не оттолкнул. Он не ответил на поцелуй, по крайней мере, сначала. Он просто стоял, принимая натиск Ильи, как скала принимает бьющиеся о нее волны. Его губы оставались неподвижными под натиском не отвечая, но и не уворачиваясь, а потом его руки легли на талию Ильи, не сжимая, просто обозначая присутствие. И Петр выдохнул Илье в рот. Вместе с выдохом наконец выступили феромоны. Их нельзя было увидеть или пощупать. Только почувствовать ноздрями, кожей, каждым нервным окончанием. Запах Петра стал гуще, плотнее, он обволакивал Илью, затекал под одежду и в лёгкие. В этом запахе не было давления, не было «ложись и слушайся». В нём было «я здесь, я держу, можешь упасть». Илья почувствовал, как у него подкашиваются колени. Буквально мышцы ног дрогнули, и он на секунду повис на руках Петра, прежде чем выпрямиться. Это было похоже на то, как если бы он долго нёс тяжесть, а потом кто-то забрал ее. Тело, наконец, разрешило себе устать. Илья не двигался. Его собственная сущность, которая всегда стояла на ушах, когда кто-то пытался её подавить, вдруг... затихла. Не сдалась. Просто выдохнула и откинулась на спину, подставляя живот. Мечта, которую Илья прятал годами, начала оживать. Прямо здесь, в тусклом коридоре, с чужими губами на своих. — Заходи, — прошептал Петр, отрываясь от его рта и кивая в сторону своей комнаты. — Ко мне, — выдохнул Илья в ответ. Почему-то было важно, чтобы все происходило в его номере, чтобы он привёл. Потому что если Петр войдёт в его комнату, если ляжет на его постель, тогда это Илья выбирал. Он был тем, кто пригласил. Петр кивнул. Схватил за талию уже не просто держал, а тянул, властно, не терпя возражений. Илья позволил. Он шёл спиной вперёд, нащупывая ручку своей двери, а Петр толкал его, вжимал в дверной косяк, снова целовал, теперь уже глубже, исследуя языком его рот, пробуя и запоминая. Дверная ручка упёрлась Илье в поясницу. Он нашарил её, повернул, и они ввалились внутрь, чуть не упав на пороге. Щелчок замка прозвучал как приговор.

***

В комнате Ильи было темно. Только свет из окна: луна и далекие фонари арены. Этого хватило, чтобы увидеть кровать, стул и разбросанную везде одежду. Илья успел подумать, что надо было убрать носки с пола — глупая, бытовая мысль, которая возникла за секунду до того, как Петр отстранился. Он отошёл на шаг, огляделся. В полутьме его лицо казалось вырезанным из камня — резкие скулы и тени под глазами. Илья стоял, прислонившись к стене, как к единственной опоре, тяжело дыша. Губы горели, на языке был привкус крови, кажется, он прокусил Петру губу, или Петр ему, уже не разобрать. — У тебя презервативы есть? — спросил Петр. Так спокойно, будто не только что вылизывал чужой рот. Илья усмехнулся нервно и с надрывом, не этого вопроса он ожидал в сложившейся ситуации. — Конечно, их же всем выдали. Петр посмотрел на него. В полутьме его глаза казались почти чёрными, вместо привычных завораживающих темно-зеленых. — Не угадал, нам не дали. Илья опять замер. В голове пронеслось: «Что за хрень?» Он знал, что российскую сборную часто обделяют, но чтобы презервативами... Илья покачал головой, достал из тумбочки несколько квадратиков ярких с логотипами акции и протянул Петру. — Держи, можешь оставить один в качестве сувенира. Петр взял, не поблагодарил. Просто сунул в карман штанов, которые, как заметил Илья, уже отчётливо топорщились. А потом наступила пауза. Та самая, в которую надо вставить все сомнения, все страхи, всю неуверенность, которую альфы не должны показывать. — Ты уверен? — спросил Петр, не глядя на Илью, предпочитая окно. — Я с омегами умею, тем более... — он запнулся. — Тем более с теми, кто хочет... ну. — Кто хочет, чтобы его разложили? — закончил Илья. Голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. Внутри всё тряслось от страха, от предвкушения, от того, что Гуменник сейчас может развернуться и уйти. — Да, уверен. Я уже пробовал с другими, но не вышло, а ты... — Что я? — Я чувствую, что ты сможешь, просто хочу, чтобы ты ничего не изображал. Я справлюсь, — Илья шагнул вперёд, сокращая расстояние. «Справлюсь» — неправильное слово. Он не хотел справляться. Он хотел сдаться. Но альфы не сдаются, они справляются. Даже когда мечтают о том, чтобы кто-то взял их за загривок. Петр наконец повернулся к нему. Взгляд у него был изучающий и тяжелый. Он поднял руку и провёл пальцами по щеке Ильи от скулы к подбородку. Кожа под его пальцами горела. Илья затаил дыхание, боясь спугнуть это прикосновение. Оно было слишком нежным для того, что должно было случиться дальше. — Если что-то пойдёт не так, скажи, — произнес Петр, оставляя пути для отступления. Они разделись не быстро и не медленно. Как-то неправильно, каждый сам с собой, не глядя друг на друга, будто стесняясь. Илья стянул толстовку, и ткань на секунду зацепилась за ухо — он дёрнул сильнее. Петр стянул штаны, остался в одних боксерах. Резинка щёлкнула по животу, и звук показался слишком громким в тишине. Илья скинул треники, повернулся, полез за смазкой в ту же тумбочку. Флакон был почти полным, холодным на ощупь. Он сжал его в ладони, пытаясь согреть. Когда они оказались на кровати — Илья на спине, Петр сверху, — стало неловко. Простыня под спиной Ильи была смятой — он забыл её расправить после утренней паники. Под лопатку попала какая-то складка, и все его мысли заменились разом на эту одну, как будто сейчас это имело хоть малейшее значение. Петр не знал, куда деть руки. С омегами всё было просто: они сами подставлялись, сами направляли и просили. Илья лежал, смотрел снизу вверх, и в его глазах был не страх, а ожидание. Но какое именно? Петр не обладал телепатией. Он смотрел на тело Ильи идеальное, тренированное и с рельефными мышцами, которые сейчас были напряжены, как струны. Илья не расслаблялся. Петр вдруг в полной мере осознал, что не знает, чего именно тот ждёт. — Расслабься, — сказал Илья, заметив, как Петр мнёт простыню. — Мне кажется, это я должен об этом просить. Петр заставил себя выдохнуть, получилось со смешком. Потом наклонился, поцеловал Илью, но не в губы, а в ямку под кадыком. Почувствовал, как под языком бьётся чужой пульс. Быстро, очень быстро. Кожа Ильи пахла потом и дезодорантом поверх, а еще чем-то цитрусовым и резким. Петр лизнул ее соленую, с горчинкой. Илья дёрнулся, но не отстранился. Он нанёс смазку слишком много, как будто это могло компенсировать непонимание. Надел презерватив, пальцами попробовал растянуть Илью. Тот дернулся, и не застонал. Пальцы Петра были грубыми от неумения. Он никогда не делал этого с альфой. Внутри было горячо и тесно, мышцы сжимались в ритме, который Петр не мог предугадать. — Входи, — скомандовал Илья, — не тяни. Петр вошел. И сразу понял, что всё идет не так. Было сухо, несмотря на смазку. Тело Ильи не принимало его — сжималось, сопротивлялось, будто отторгало. Каждый миллиметр давался с трудом, как будто Петр продавливал стену. Он слышал, как Илья заскрипел зубами. Это было не «больно, но приятно». Это было просто больно. Петр попытался выпустить феромоны, успокоить, расслабить, но на альфу это действовало иначе. Илья напрягся ещё сильнее, задышал чаще. — Да что с тобой? — выдохнул Илья через минуту. — Ты вообще... ты как будто не здесь. — Молчи, — процедил Петр, вкладывая в голос всё подавление, на которое был способен. Бесполезно. Илья замолчал сам, не от подавления, а потому что понял: Гуменник не знает, что делает. Он просто повторяет движения, которые работали с омегами. Но Илья не омега. Его тело требовало другого: грубости, силы и уверенности, а Петр двигался как робот: размеренно, скупо и боясь сделать больно. Петр кончил первым не потому, что было хорошо, а потому что организм устал бороться с собственным напряжением. Оргазм пришёл как удар под дых: резкий, короткий и без тепла. Петр потратил столько сил, пытаясь удержать контроль, что его трясло. Он кончил и внутри него что-то щелкнуло. «Это не то, — понял Петр, — совсем не то». Он вытащил член. Илья лежал неподвижно, глядя в потолок. Его член был всё ещё твёрдым, он даже не попытался кончить. На потолке была трещина, похожая на молнию. Илья смотрел на неё и думал: «Почему у меня никогда ничего не получается как у людей?» — Извини, — прервал Петр тишину первым. Голос был хриплым и потерянным, не его. — За что? — Илья повернул голову. В глазах не боль или злость. Какая-то детская, неправильная обида. — Я не думал, что будет так сложно. — Ты бы не пытался быть таким... аккуратным, — Илья сел, отодвинулся к изголовью, обхватил колени руками. — Я просил тебя просто взять. Повисла тишина. Петр смотрел на свои руки, на пальцы, которые дрожали от напряжения. — Дай мне попробовать по-другому. Ты просто сиди, а я сам, — предложил Илья. Илья подвинулся, усаживаясь сверху, на колени альфы, лицом к лицу. В этом движении было что-то настолько непривычное для Петра, что он на секунду забыл, как дышать. Илья не спрашивал разрешения и не осторожничал. Он просто взял член и направил в себя. Презерватив был уже надет и достаточно скользил. Илья опустился медленно, чувствуя, как растягивается, как тело нехотя поддаётся. Он закусил губу, но не издал ни звука. — Так лучше? — спросил Илья, когда член вошёл в него, под полным его собственным контролем. — Да, — выдохнул Петр, — да, чёрт возьми. Голос Петра сорвался на последнем слове, и Илья услышал в нём что-то похожее на облегчение, от этого у него самого внутри стало теплее. Илья начал двигаться. Сверху вниз. Плавно, с расстановкой, чувствуя, как Петр внутри него пульсирует. Илья смотрел на него сверху: на разметавшиеся по подушке волосы, на приоткрытый рот, на кадык, который ходил ходуном, так и хотелось укусить. И вспомнил пьедестал прошлого чемпионата мира. Он стоял выше. Гуменник на ступень ниже, но смотрел снизу вверх так, что у Ильи сводило живот. Сейчас Илья снова был выше. Ему нравилось это чувство не доминирования, нет. Контроля. Он сам решал, как глубоко, как быстро, когда замедлиться. Петр под ним был просто телом большим, горячим и послушным. Но Илья знал, что это послушание — иллюзия. Стоит ему сбиться с ритма, и Петр снова начнёт давить. Когда почувствовал уверенность в совершаемых фрикциях, то провёл ладонями по своей груди, по ключицам, по животу, где под кожей перекатывались мышцы, дразнит своим великолепием. Дальше он спустился к бедрам — самым красивым бедрам в этом виде спорта, сочным, мощным и идеально округлым. Сжал их пальцами, показывая их упругость и чувствуя, как член Петра внутри дёргается от каждого движения его рук. — Нравится? — спросил он, раскачиваясь быстрее. Петр не ответил, только сам протянул руки и сжал, желая ощутить их под собственными пальцами. Илья видел, как Петр борется с собой — хочет взять инициативу, но сдерживается, позволяет Илье вести. Эта борьба читалась в напряжённых мышцах шеи, в сжатых челюстях, в том, как его пальцы то сжимались, то разжимались на бедрах Ильи. Он ускорился, теперь не просто сидел — он двигался, отрываясь почти полностью и опускаясь с глухим шлепком. Пот стекал по его спине, по груди, капал на Петра. Воздух в комнате стал влажным, тяжёлым, пахло потом, смазкой и латексом — и под всем этим их запахами, смешавшимися в один, невозможный, пьянящий коктейль. Петр не выдержал. В какой-то момент инстинкты взяли верх, он дернулся снизу, вбиваясь навстречу, резко и грубо, теряя контроль, который так старательно удерживал. Илья потерял равновесие на секунду, и именно в эту секунду внутри него что-то щелкнуло. Сущность взбунтовалась. Его руки сами легли на шею Петра. Пальцы сомкнулись не сильно, но уверенно. Сдавили горло с двух сторон, перекрывая дыхание на несколько секунд. Это было не осознанное решение — чистая реакция альфы, которого пытаются подмять. Но в том, как пальцы легли на кадык, как большой палец нажал на яремную ямку, было что-то правильное. Илья не хотел останавливаться. Петр захрипел. Звук был низким, горловым, не испуганным, скорее удивлённым. Как будто Петр сам не ожидал, что это может произойти. Его глаза распахнулись, но в них не было страха. Был шок и узнавание. Илья испугался. Настоящий, липкий, животный страх накрыл его с головой — он же сейчас задушит соперника из другой сборной. Международный скандал, тюрьма и конец карьеры. Илья отдернул руки и попытался отпрянуть, забыв о том, что внутри него всё ещё член Петра, который от удушения почему-то стал ещё твёрже. — Бля, — выдохнул Илья. — Прости, я не хотел. Я не... Он уже начал сползать, собираясь сбежать, извиниться и заплакать от стыда, но Петр перехватил его за запястья. — Сделай так ещё раз, — попросил он. — Что? — не понял Илья. Ощущалось, будто это его мозг лишили кислорода, и теперь его посещают слуховые галлюцинации. — Ты слышал, — Петр поднял руки Ильи и снова прижал их к своей шее. — Давай, можешь даже сильнее. Илья остолбенел, ни один человек никогда не просил его об этом. Он смотрел на свои пальцы, лежащие на горле Гуменника. На мышцы предплечий, которые красиво напряглись, когда он сжал сильнее. Пальцы Ильи были длинными, они обхватывали горло Петра почти элегантно, пока под ними билась жизнь — пульс, который становился всё чаще, потому что кислорода становилось всё меньше. Илья чувствовал, как Петр глотает, но бесполезно, воздух не проходил. — Вот так? Петр выдохнул не через рот, через нос, потому что горло было перекрыто. Выдох получился длинным и дрожащим. — Да, — прошептал он одними губами. Илья не понял, как снова оказался сверху, как член Петра снова вошёл в него, теперь глубже, чем в первый раз. Как его собственные руки остались на чужой шее, сжимая ровно настолько, чтобы Петр не мог вдохнуть полной грудью, но не терял сознание. Они двигались в новом ритме: не Илья вёл, и не Петр. Ритм задавало удушение. Илья сжимал и чувствовал, как под пальцами бьётся чужая жизнь. Сонная артерия, трахея и хрящи. Петр не сопротивлялся. Его голова чуть запрокинулась назад, веки тяжело опустились, рот приоткрылся в беззвучном удовольствии. Он двигался снизу толчками, резкими и отрывистыми. Каждое новое движение заставляло горло сильнее давить на пальцы Ильи, и это создавало странный, порочный круг: чем глубже Петр входил, тем меньше воздуха получал, тем ярче становились круги перед его глазами. Илья видел, как зрачки Петра расширились, почти на весь глаз. В них отражался он сам растрёпанный, мокрый и с горящими глазами. Илья смотрел на него сверху и чувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из поясницы. Ему нравилось это: нравилось сидеть на члене своего главного соперника и сжимать его горло. Нравилось видеть, как Петр, который всегда был непробиваемым, сейчас дрожит под ним, хрипит и сдаётся. Илья кончил первым на живот Петра, на его грудь и немного на собственные пальцы, которые всё ещё сжимали чужую шею. Кончил с головой, полной кислорода, но с ощущением, будто задыхается сам. Судорога прошла по ногам, по ягодицам, по всему телу, и он замер, сжимаясь вокруг члена Петра. Капля спермы попала Петру на губу. Илья хотел стереть, но не успел — альфа слизнул её сам, не открывая глаз. Этот жест был настолько интимным и неожиданным, что у Ильи перехватило дыхание. Петр кончил следом. Без звука, потому что не мог дышать. Его тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в бедра Ильи до синяков, рот раскрылся в безмолвном крике. Оргазм прошёл сквозь него как электрический разряд от затылка до пяток, выжигая всё лишнее, оставляя после себя пустоту и звон в ушах. Голова кружилась от недостатка кислорода, от того, как хорошо и как правильно. Илья разжал пальцы. Петр вдохнул наконец жадно, со всхлипом, как человек, которого вытащили из воды. Грудь ходила ходуном, на шее алели отпечатки пальцев. Кашель вырвался короткий и сухой. — Ты как? — спросил Илья, чувствуя, что сам сейчас заплачет. От навалившегося стыда? От счастья? От того, что наконец-то получилось? — Хорошо, — прошептал Петр и улыбнулся. В первый раз за всё время, что Илья его знал. — Твою мать, Малинин, как хорошо-то! Илья не сдержался и все же всхлипнул. Один раз, коротко. Слёзы были солёными, Петр протянул руку и вытер их большим пальцем. Жест получился почти нежным и от этого несоответствия стало легче.

***

Петр проснулся от того, что кто-то дышал ему в шею. Сначала он не понял, где находится. Потолок был другим, пахло чужими феромонами, сексом и ещё чем-то цитрусовым. Илья спал рядом, свернувшись калачиком, и его нос упирался Петру в ключицу. Волосы разметались по подушке светлые и спутанные. Петр смотрел на него несколько минут, не двигаясь. Илья во сне выглядел беззащитнее что ли. Губы приоткрыты, ресницы дрожат. Петр вдруг понял, что может пересчитать его ресницы, если захочет. Может запомнить каждую родинку на шее. Может остаться. Он не остался. Тихо, чтобы не разбудить, Петр выскользнул из кровати. Нашёл свои штаны, толстовку Ильи, натянул и вышел в коридор. В номере Влад ещё спал, разместившись поперёк кровати. Петр тихо прошёл в ванную, встал под душ. Воду включил горячую, почти обжигающую. Он стоял, прижавшись лбом к кафелю, и смотрел, как красные следы на шее становятся местами синими и фиолетовыми. Отпечатки пальцев Ильи: пять на правой стороне, три на левой асимметрично и красиво. — Ты чего в водолазке? Апрель на дворе, — сказал Влад за завтраком, щурясь. Петр натянул высокий воротник ещё в номере, перед выходом. Ткань приятно холодила следы. — Простыл, — легко соврал Петр.

***

В интернете обсуждали, кто на кого посмотрел, кто кого взял за руку и кто с кем гулял. «Гуменник сегодня был странно расслабленным на льду». «Малинин так улыбался во время произвольной, вы это видели?» Никто не знал про отпечатки пальцев, которые Петр прятал под высоким воротником. Никто не знал про бёдра Ильи, которые на следующее утро ныли так сладко, что он не мог сидеть на жестких стульях в зоне ожидания. Никто не знал, что годами назревавшее соперничество, когда они дышали друг другу в спины, смещали с первого места и тихо надеялись на провал соперника, незаметно переросло в нечто другое. В желание не победить, а поцеловать. Не толкнуть, а прижать к себе как можно ближе. И это было правильно.