Червовый Валет

      Море пахло солью, водорослями и обещанием вечности. Оно лежало перед домом — небольшим, белым, с голубыми ставнями и черепичной крышей, поросшей мхом, — раскинувшись до самого горизонта, где вода сливалась с небом в туманную, перламутровую дымку, и казалось, что мир заканчивается именно там, за этой чертой, а дальше — только ветер, солнце и бесконечная, убаюкивающая синева. Тэхён стоял на террасе, опираясь локтями о деревянные перила, выбеленные солёными ветрами, и смотрел, как волны лижут каменистый берег внизу, оставляя на тёмных валунах кружевную пену. В руке он держал чашку кофе — не того, бурого пойла из мотелей, а настоящего, сваренного в старой медной турке, которую они купили на блошином рынке в Аяччо. Кофе был горьким, густым, с кардамоновой ноткой, и Тэхён пил его медленно, смакуя каждый глоток, словно боялся, что это всё — дом, море, кофе, тишина — исчезнет, растворится, как мираж в пустыне, из которой они сбежали.       Прошло три месяца с тех пор, как они покинули Вегас. Три месяца, наполненных бесконечными переездами, сменой имён, поездов, самолётов, автобусов, пока они не оказались здесь — на острове, который Тэхён так долго носил в нагрудном кармане, ближе к сердцу, чем любой живой человек. Корсика. Он выбрал её не только потому, что мечтал о ней годами, глядя на потрёпанную открытку в своей пустой квартире. Он выбрал её, потому что хотел, чтобы их новая жизнь началась в месте, которое для него было символом свободы, побега, надежды. И когда Чонгук, стоя на палубе парома, впервые увидел скалистые берега, поднимающиеся из лазурной воды, он повернулся к Тэхёну и сказал: «Ты был прав. Здесь красиво. Здесь... похоже на начало». И Тэхён, который за свою жизнь слышал много слов, много лжи, много пустых обещаний, вдруг почувствовал, как что-то внутри него — застарелое, ржавое, болезненное — наконец-то встало на место.       Дом они купили на деньги, оставленные Санхо, — достаточно, чтобы прожить скромно несколько лет, не думая о заработке. Он был старым, построенным ещё в прошлом веке каким-то рыбаком, который, по слухам, сошёл с ума от одиночества и уплыл в море во время шторма, оставив дом ветрам и чайкам. Местные считали его проклятым, но Тэхён, услышав эту историю от словоохотливого нотариуса, только усмехнулся. «Проклятые дома — наша специализация», — сказал он Чонгуку, и тот, подумав, кивнул. Они въехали в него в конце сентября, когда туристы уже схлынули, а море стало холодным и сердитым. Первые недели ушли на обустройство: Тэхён чинил протекающую крышу, менял сгнившие половицы, красил ставни, а Чонгук, к его удивлению, с упоением возился в маленьком саду за домом, высаживая розмарин, тимьян и лаванду — травы, которые, по его словам, должны были отогнать злых духов и привлечь удачу. «Ты веришь в духов?» — спросил Тэхён, наблюдая, как Чонгук, перепачканный землёй, с сосредоточенным лицом вдавливает в почву очередной саженец. «Я верю в то, что если мы посадим что-то живое и оно вырастет, значит, мы тоже сможем», — ответил Чонгук, не поднимая головы. И Тэхён, который никогда не верил в метафоры, вдруг почувствовал, как в груди теплеет.       Сейчас, спустя три месяца, сад за домом буйно зеленел, а лаванда уже начинала цвести, наполняя вечерний воздух сладковатым, успокаивающим ароматом. Тэхён докурил сигарету — единственную за день, ритуал, который он соблюдал теперь неукоснительно, словно монах, — раздавил окурок в пепельнице, сделанной из ракушки, найденной Чонгуком на берегу, и вернулся в дом. Внутри было тепло и пахло деревом, морем и чем-то ещё — уютом, тем самым, о котором он читал в книгах, но в существование которого никогда не верил. Чонгук сидел за старым деревянным столом в гостиной, скрестив ноги, и читал книгу — потрёпанный томик Камю на французском, который он нашёл в местной букинистической лавке. На нём была простая белая футболка и домашние штаны, волосы, отросшие за эти месяцы, падали на лоб, и в мягком свете керосиновой лампы (электричество здесь было, но Тэхён любил лампу — она напоминала ему о трейлере в пустыне, о той ночи, когда всё началось) он выглядел так, словно сошёл с картины импрессиониста: юный, прекрасный, умиротворённый.       — О чём читаешь? — спросил Тэхён, садясь напротив и кладя ноги на соседний стул.       — О том, что жизнь — это абсурд, и единственный способ примириться с ним — это бунт, — ответил Чонгук, не отрываясь от страницы. — Или о том, что нужно чаще заниматься любовью. Я ещё не дочитал до этого места, но надеюсь, что Камю придёт к такому выводу.       — Французы вообще много думают о любви, — заметил Тэхён, потягиваясь. — И о смерти. И о том, как совместить первое со вторым. У них это национальный спорт.       — У нас тоже, — Чонгук наконец отложил книгу и посмотрел на него. — Просто мы называем это «выживанием». Звучит менее романтично, но суть та же.       Они помолчали, глядя друг на друга. За окном шумело море, где-то вдалеке кричали чайки, и этот звук, когда-то казавшийся Тэхёну чужим и тревожным, теперь был привычным, почти родным.       — Сыграем? — спросил вдруг Чонгук, и в его глазах зажёгся тот самый озорной огонёк, который Тэхён видел в первую их встречу в «Элизиуме».       — Во что? — Тэхён приподнял бровь, хотя уже знал ответ.       — В карты, — Чонгук потянулся к ящику стола и достал старую, потрёпанную колоду, которую они нашли в доме при переезде. Карты были с выцветшими рубашками и загнутыми углами, пахли пылью и временем, но Чонгук их бережно хранил. — В покер. Или в блэкджек. Или во что угодно. Я хочу тебя обыграть.       Тэхён усмехнулся. За эти три месяца они играли несколько раз — по вечерам, когда за окном выл ветер, а в камине потрескивали дрова. Чонгук, который в Вегасе не прикасался к картам, оказался на удивление способным учеником. Он схватывал правила на лету, запоминал комбинации, учился читать лицо Тэхёна — хотя тот был мастером блефа, — и с каждым разом проигрывал всё меньше. Тэхён видел в этом что-то символическое: Чонгук, который всю жизнь был жертвой чужих игр, теперь сам учился играть. Не чтобы разрушать, как делал Тэхён, а чтобы контролировать. Чтобы больше никогда не быть пешкой в чужой партии.       — Ты хочешь меня обыграть, — повторил Тэхён, растягивая слова. — Самонадеянно. Я, если ты забыл, профессиональный игрок. С двадцатилетним стажем. С сотнями выигранных и проигранных партий. С интуицией, отточенной до звериного чутья. А ты — любитель, который научился отличать флеш от стрита три месяца назад.       — И всё же я хочу попробовать, — Чонгук уже тасовал колоду, и его пальцы двигались ловко, почти профессионально. Тэхён невольно залюбовался — у Чонгука были красивые руки, с длинными, изящными пальцами, которые когда-то держали только ручки «Монблан» и бокалы с шампанским, а теперь умели сажать лаванду, готовить пасту и тасовать карты. — Если я выиграю, ты выполнишь одно моё желание.       — А если выиграю я? — Тэхён подался вперёд, и в его глазах зажёгся азартный огонёк. Тот самый, который он так долго пытался погасить, но который, как оказалось, можно было приручить, превратить из разрушительного пламени в тёплый, уютный костёр.       — Тогда я выполню твоё, — просто ответил Чонгук. — Справедливо.       Тэхён кивнул, принимая условия. Чонгук раздал карты — по пять каждому, классический пятикарточный покер. Тэхён взял свои, посмотрел. Пара валетов, ничего особенного, но для начала сойдёт. Он поднял глаза на Чонгука — тот изучал свои карты с непроницаемым лицом, и Тэхён не мог понять, хороши они или плохи. Чонгук учился быстро, и его «покерфейс» становился всё лучше с каждым разом.       — Меняешь? — спросил Чонгук.       — Две, — Тэхён сбросил две карты, получил новые. Теперь у него были три валета — уже что-то. Неплохо для начала.       Чонгук сбросил одну карту, получил замену. Его лицо оставалось бесстрастным, но Тэхён заметил, как чуть дрогнул уголок его губ — микродвижение, которое он научился читать за эти месяцы. У Чонгука было что-то хорошее. Очень хорошее.       — Вскрываемся? — спросил Тэхён.       — Давай.       Они выложили карты на стол. У Тэхёна — три валета. У Чонгука — флеш, пять червей, от двойки до шестёрки. Мелкий, но флеш.       — Твою мать, — выдохнул Тэхён, глядя на карты. — Ты блефовал? Ты же блефовал, я видел, как у тебя губа дёрнулась!       — Может, дёрнулась, — Чонгук улыбнулся, собирая карты. — А может, я специально дёрнул, чтобы ты подумал, что я блефую, и повысил ставки. Ты же сам учил: покер — это не про карты. Это про людей.       — Я тебя ненавижу, — сказал Тэхён, но в его голосе не было ни капли злости, только восхищение и лёгкая досада.       — Ты меня любишь, — поправил Чонгук. — И ты проиграл. Так что с тебя желание.       — Какое?       Чонгук отложил карты, встал из-за стола и подошёл к Тэхёну. Остановился перед ним, глядя сверху вниз, и в его глазах, тёмных и глубоких, как море за окном, плясали отблески лампы.       — Для начала, — сказал он, и его голос стал ниже, интимнее, — ты перестанешь ворчать и примешь свой проигрыш с достоинством.       — А потом? — Тэхён смотрел на него, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       — А потом, — Чонгук опустился на колени перед ним, и его руки легли на бёдра Тэхёна, — ты просто расслабишься и позволишь мне сделать то, что я хочу.       Тэхён хотел что-то сказать — какую-нибудь циничную шутку, что-то про «нечестную игру» или «шулерство», — но слова застряли в горле, когда Чонгук расстегнул его джинсы и потянул их вниз вместе с бельём. Воздух в комнате стал плотным, горячим, наполненным запахом моря, лаванды и чего-то ещё — их общего, интимного, что Тэхён узнал бы из тысячи.       Чонгук не торопился. Он провёл ладонями по внутренней стороне бёдер Тэхёна, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновениями, как кожа становится горячей. Наклонился и поцеловал низ живота — легко, почти невесомо, словно пробуя на вкус. Тэхён откинулся на спинку стула, закрыв глаза, и позволил себе просто чувствовать. Чувствовать, как губы Чонгука скользят по его коже, как его дыхание становится частым и горячим, как пальцы сжимаются на бёдрах — нежно, но настойчиво.       Когда Чонгук наконец взял его в рот, Тэхён издал низкий, грудной стон, который, казалось, шёл откуда-то из самой глубины его существа. Это не было похоже на их предыдущие близости — те, в трейлере, в мотелях, наспех, между побегами и страхом. Это было медленно, осознанно, почти медитативно. Чонгук двигался неторопливо, изучая его реакции, запоминая, какие прикосновения вызывают дрожь, а какие — глухие стоны. Его язык, его губы, его пальцы — всё работало в унисон, создавая ритм, который нарастал постепенно, как волна, идущая к берегу.       Тэхён запустил пальцы в его волосы — не чтобы направлять, а просто чтобы чувствовать их шелковистость, чтобы быть ещё ближе. Он смотрел на Чонгука сверху вниз, на его склонённую голову, на то, как двигаются его плечи, на то, как свет лампы играет на его коже, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, всепоглощающее, чему он не мог дать названия, но что было больше, чем любовь, больше, чем страсть, больше, чем благодарность. Это было... приятие. Полное, абсолютное приятие себя — сломанного, ошибающегося, зависимого, но всё ещё живого, всё ещё способного чувствовать. И того, кто стоял перед ним на коленях, — со своими шрамами, со своим прошлым, со своей тихой, несгибаемой силой.       — Чонгук, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Я сейчас...       Чонгук не остановился. Он только ускорил движения, и через несколько мгновений Тэхён выгнулся дугой, сжимая пальцами его волосы, и провалился в ослепительную, горячую волну, которая смыла все мысли, оставив только чистое, обнажённое ощущение бытия.       Когда он открыл глаза, Чонгук уже сидел рядом, вытирая губы тыльной стороной ладони, и смотрел на него с лёгкой, довольной улыбкой.       — Это было моё желание, — сказал он. — И, кажется, ты не очень-то и сопротивлялся.       — Я в шоке, — пробормотал Тэхён, всё ещё пытаясь отдышаться. — Ты выиграл в карты, а потом... это. Я чувствую себя... использованным. В хорошем смысле. Кажется.       — В хорошем, — подтвердил Чонгук, наклоняясь и целуя его в висок. — Привыкай. Я планирую выигрывать чаще.       Тэхён рассмеялся — тихо, хрипло, всё ещё приходя в себя. Он притянул Чонгука к себе, усадил на колени и обнял, уткнувшись лицом в его плечо. Они сидели так долго, слушая, как море шумит за окном, как потрескивает лампа, как их дыхание постепенно выравнивается, синхронизируясь.       — Знаешь, — сказал вдруг Тэхён, не поднимая головы, — я ведь правда думал, что никогда не смогу играть просто так. Для удовольствия. Без того, чтобы это не превращалось в одержимость. А сегодня... сегодня я проиграл, и мне не хочется бежать в ближайший бар и отыгрываться. Мне хочется просто сидеть здесь, с тобой, и слушать море. Это странно.       — Это называется «исцеление», — ответил Чонгук, гладя его по спине. — Или «взросление». Или «любовь». Выбирай, что больше нравится.       — Выбираю всё сразу, — пробормотал Тэхён. — И тебя. В первую очередь тебя.       Они замолчали, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре.

***

      Утром следующего дня, когда солнце только начинало золотить верхушки кипарисов, а море было гладким, как зеркало, в дверь их дома постучали. Стук был громким, настойчивым, совершенно не вписывающимся в умиротворённую корсиканскую тишину. Тэхён, который как раз варил кофе, нахмурился. Они никого не ждали. Местные жители, немногочисленные и нелюдимые, не имели привычки заходить без приглашения, а туристы в это время года были редкостью.       Он подошёл к двери, накинув рубашку, и открыл. На пороге, прислонившись к косяку с видом человека, который только что пережил апокалипсис и нашёл его скучным, стоял Мин Юнги. Он был одет в свою неизменную чёрную рубашку, на этот раз измятую и покрытую пылью, в руке держал потрёпанный кожаный саквояж, а на лице застыло выражение вселенской скуки, смешанной с лёгким раздражением, как у кота, которого заставили переплыть океан.       — Ты, — сказал Тэхён, моргая. — Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашёл?       — Я — Мин Юнги, — ответил тот, протискиваясь мимо него в дом. — Я нахожу всё. Это моё проклятие и моя суперсила. А здесь я делаю то, что должен был сделать ещё месяц назад: проверяю, не поубивали ли вы друг друга от скуки в этой идиллической дыре. Судя по тому, что вы оба живы и даже, кажется, счастливы, — он окинул взглядом гостиную, задержавшись на разбросанных картах и сброшенных джинсах Тэхёна, — вы нашли, чем занять себя. Похвально.       Чонгук, появившийся из спальни в одной футболке, застыл на пороге, увидев гостя.       — Юнги? — его голос звучал удивлённо, но радостно. — Ты приехал? На Корсику?       — На Корсику, — подтвердил Юнги, плюхаясь на стул и закидывая ноги на стол. — Три пересадки, один паром, две украденные машины и одна очень злая старушка, у которой я одолжил велосипед. Всё ради того, чтобы увидеть ваши счастливые лица. И выпить нормального кофе. У вас есть нормальный кофе? Или вы тут пьёте нектар богов и питаетесь солнечным светом?       Тэхён, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего, налил Юнги кофе и сел напротив. Чонгук присоединился к ним, и следующие несколько часов прошли за разговорами. Юнги рассказывал о Вегасе — о том, как «Стеклянный Дом» укрепил позиции, как Сухёк куда-то исчез (ходили слухи, что его нашли в пустыне с простреленной головой, но Юнги не подтверждал и не опровергал), как Чимин и Хосок открыли свой клуб, а Сокджин, по своему обыкновению, продолжал коллекционировать чужие тайны. Намджун передавал привет и советовал «не высовываться», Ива — сухое «будьте осторожны» и ничего больше.       — А ты? — спросил Чонгук. — Что ты делаешь здесь? Не только же ради кофе.       Юнги помолчал, глядя в свою чашку.       — Я устал, — сказал он наконец, и в его голосе не было привычной иронии. — От Вегаса, от «Элизиума», от людей, которые приходят в бар, чтобы забыться, и забываются до смерти. Я смотрел на вас — на то, как вы сбежали, как нашли это место, как... живёте, — и вдруг понял, что тоже хочу. Не Корсику, нет. Просто... уехать. Начать что-то новое. Может, здесь. Может, где-то ещё. Я ещё не решил.       Тэхён и Чонгук переглянулись.       — Оставайся, — сказал Чонгук просто. — У нас есть свободная комната. И сад, в котором нужна мужская рука. И море, которое, говорят, лечит. Я не уверен, что именно, но лечит.       Юнги посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Тэхёна, который кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Но предупреждаю: я храплю. И у меня аллергия на лаванду. И я не умею сажать ничего, кроме долгов.       — Привыкнем, — улыбнулся Чонгук. — Мы тут все с багажом.       Вечером они сидели на террасе втроём, пили вино — местное, терпкое, с привкусом солнца и камней, — и смотрели, как солнце садится в море, окрашивая небо в оттенки розового, золотого и лилового. Юнги, разомлевший от вина и усталости, вдруг сказал:       — Знаете, что самое смешное? Вы сбежали из Вегаса, чтобы начать новую жизнь. А в итоге притащили Вегас с собой. Вон, — он кивнул на карты, которые Чонгук так и не убрал со стола, — даже в карты играете. Только теперь это не разрушает, а... развлекает. Вы превратили порок в игру. Это... впечатляет. И пугает. В хорошем смысле.       — Мы не притащили Вегас, — возразил Тэхён, обнимая Чонгука за плечи. — Мы притащили себя. А Вегас... он остался там. В прошлом. И пусть там и остаётся.       Юнги хмыкнул и поднял бокал.       — За прошлое, которое осталось в прошлом, — сказал он. — И за будущее, которое, кажется, наконец-то наступило.       Они чокнулись, и звон стекла смешался с шумом волн, разбивающихся о скалы внизу. Где-то вдалеке зажглись первые звёзды — яркие, колючие, совсем не такие, как в Вегасе, где их свет тонул в неоновом зареве. Здесь они были настоящими. Как и всё в этом месте. Как и они сами.