Исповедь

      Прицвальк был одним из тех городов, которым удалось пережить войну и при этом не рухнуть до фундамента. Авианалеты оставили свои следы на земле, особенно вокруг железнодорожной станции, но это не уровень Берлина или Дрездена. Город уцелел ровно настолько, насколько вообще могло уцелеть что-то, не являющееся стратегической целью.       На стенах кирхи виднелась копоть от пожаров. Всё здание из-за слоев гари выглядело тускнее, чем есть на самом деле. Высокая башня со шпилем и крестом в небе гордо стояла посреди низеньких домиков. Не сломанная, почти не тронутая. Площадь вокруг, как и мостовая, вымощена округлым булыжником. Снег практически растаял, с крыш лишь отстукивали редкие капли. На голых липах во всю распускались почки. В небольших клумбах среди примятой травы цвели нарциссы.       Старинные часы пробили на башне.       Они оказались здесь по желанию Генриха. Ещё в письме он заявил, что Берлин его душит и что им надо куда-нибудь выбраться, а не маяться в столице. Место поездки оставалось загадкой, пока Иоганн не прилетел в Германию. Генрих дал ему день на акклиматизацию. Потом собрал сумки, бросил их в багажник и сам сел за руль.       Дорога до Прицвалька заняла несколько часов. Советская зона, проблем не возникло. С жильём тоже обошлось. Генрих просто остановился возле одного из домов, где у калитки их ждал седоволосый хозяин. Переговорил с ним и получил ключи на руки. Ни лишних ушей, ни глаз. Вайс удивился такой предусмотрительности.       — Готовился? — спросил, когда они разгружали вещи.       Генрих кинул последнюю сумку на пол и развалился на диване, закрыв глаза. Зевнул.       — Хотел, чтобы нам никто не мешал.       Иоганн больше ничего не спрашивал. Только подошёл к нему, наклонился и поцеловал коротко в уголок губ.       Дни потянулись патокой. Машиной не пользовались, бродили всюду пешком. Лесные окраины, сохранившиеся здания, лавки. Фермеры из деревень привозили на своеобразные ярмарки продукты. Хлеб, сыр, молоко, прошлогодние запасы овощей. Мало, но хоть что-то. Никакой организованности, чистая самодеятельность. Ставили ящики или, кто порасторопнее, целые столы и вывески. Брали не деньгами, а товарами, потому что так получилось выгоднее.       Власть не обращала внимания. Не беспокоят и ладно. Других дел было полно.       Вышли к району железнодорожной станции только единожды. Бригады до сих пор разгребали развалины, находили под обломками тела. Стены некогда домов проще было взрывать, чем восстанавливать. Генрих долго смотрел с холма на эти улицы, на сгоревшие вагоны поездов. Не с злостью, а с болью в глазах, сжимая руки в кулаки. Иоганн не утешал, просто был рядом и тоже смотрел.       Той ночью почти не спали. Держась друг за друга, каждый думал о своём.       Старинные часы на башне пробили одиннадцать утра.       Солнце заливало через стрельчатые окна просторный молитвенный зал. Крест на витраже за алтарем отражался в свете, разлился на полу и скамейках нефа. Пастор глянул на них, только пришедших, когда служба уже окончилась, с укоризной, промолчал и скрылся за боковой дверью.       В подсвечниках догорал воск.       К Пасхе опоздали на неделю, но в кирхе осталось что-то от тех праздничных служб, когда ветер и сердца людей замирают перед сакральным, необъяснимым.       Иоганн сел чуть позади, в тени, рассматривал церковь. Потолок главного зала был увенчан звездчатыми сводами на широких кирпичных колоннах. Боковые части перекрывались обычными крестовыми. Балконы второго этажа украшались мраморными резными перилами. В передней части нефа, ближе к алтарю, висели картины библейских мотивов. Древние, потемневшие от времени.       Сам алтарь был скромен, но вместе с тем красив в своей строгости. Живописное панно из-за краски и света отливало золотом. На простом деревянном столе, укрытом белой скатертью, стояло распятие и два канделябра. Железная оградка.       Взгляд остановился на сидящем на самой первой скамейке Генрихе. В его волосах теплились утренние лучики, из-за чего создавалось впечатление, будто они сливаются с солнцем. Будто он сам весь солнце.       Иоганн знал, что Шварцкопфы придерживаются лютеранства. Навел справки, когда начал брать заказы Рудольфа. Ни отец, ни сын тогда не показались ему глубоко верующими, скорее отдающими дань традиции. Во время войны о таком молчали и Генрих в целом никогда не говорил с ним насчёт религии.       А здесь вдруг взял и привёл в протестантский храм.       У Саши в семье с верой отношения были неоднозначные. Отец категорически против. Считал, что церковь развращает. Простой рабочий должен надеяться на себя и на свои руки, чтобы не подвести товарищей, а не на то, чего нет. Мать не перечила ему, но тайком держала небольшую иконку Богоматери, оставшуюся от бабушки. Маленький Саша смотрел на лик святой и от него было и страшно, и спокойно одновременно. Он не понимал — ему не объясняли. Зато в школе объяснили, почему это плохо.       Вот и рос с ощущением, что плохо. В институте стало не до этого. Разведка научила притворяться, менять маски как перчатки. Хоть верующий, хоть нацист.       Тяги к религии никогда не было. Хотелось именно понять.       По прошествии лет же всё-таки понял и принял решение не думать об этом дальше.       Если не думать о чем-то, оно и не возникает.       Однако, сидя в церкви Святого Николая в Прицвальке, он думал о Генрихе. Уже стало обыденностью — тратить время и силы на то, чтобы просто думать о ком-то другом. В отличие от религии, здесь вообще не хотелось что-либо понимать. И сложно, и легко было от осознания этого.       Потому что было и не требовало чего-либо ещё.       Иоганн задумался настолько, что не заметил, как Генрих подошёл и сел рядом. Отмер только тогда, когда чужая рука накрыла его ладонь. Не дернулся, не обернулся.       Смотрели на купающийся в лучах алтарь и склоненную голову Иисуса на распятии.       — Знаешь, — начал тихим голосом Генрих. — Мой отец был не только технократом, но ещё и агностиком. Иногда из-за этого они с матерью даже ругались.       Усмешка его прозвучала безрадостно.       — Мать таскала с собой на службы. Я маленький не хотел по утрам вставать, хотел спать, капризничал. А она всё равно меня водила с собой.       Тень постепенно отступала под натиском солнца, медленно подбиравшегося к ним. В церковь никто не заходил, пастор не появлялся.       — Отец ругал меня, — продолжал он. — Мол, если мне не нравится туда ходить с матерью, я должен терпеть. Я не понимал, зачем. Обижался на них обоих.       Замолчал. Иоганн не торопил, не прерывал. Переплел его пальцы со своими, приободряя.       Генрих сжал руку в ответ. И заговорил снова.       — А потом мать умерла и я, кажется, понял. Отец был там, когда её отпевали, потом не появлялся ни разу. Первое время винил во всем Бога. И я тоже. Люди столько молятся, а ничего их не бережёт.       Иоганн повернулся к нему. Ни тени благоговения на спокойном, чуть опечаленном лице. Смотрел перед собой и видел то же, что и Вайс. Не обвинял, не вопрошал.       Уже не к чему потому что.       Солнце затопило кирху полностью. Сверкало в витражах, огибало колонны, ложилось на каменный пол. Тень спряталась под сводами.       В лучистом воздухе летали частички пыли.       — Я впервые пришёл в кирху после всего. С тобой. У меня ни отца, ни матери. Зато есть ты.       Генрих развернулся тоже. Теперь они смотрели друг на друга. И глупое сердце билось быстрее.       — Ты — моя семья, Саша.       Ему почудилось, что фраза разнеслась по кирхе и эхом отскочила от вековых стен. Слов не нашлось. Он замер, не зная, как реагировать.       Его руку подняли, поднесли к губам, поцеловали пальцы.       — Это грех, — шепотом. И не верил при этом ни на йоту.       — Мне плевать, — перебил Генрих. — Мне не нужна религия, если она запрещает мне любить тебя.       Говорил твердо, с какой-то злостью в голосе и вызовом во взгляде. Будто доказывал всей кирхе.       Всему тому, чего здесь нет.       Это «любить» повисло между ними. Не грузом, тянущем ко дну. А как то, что ни разу ещё не было произнесено вслух, но ощущалось. В каждом взгляде, в каждом касании, в каждом вздохе. Всегда. Неразрывно.       Иоганн обхватил руками его лицо, притянул к себе, не думая и не желая медлить. Коснулся губами чужих губ. Генрих ответил, прижал к себе, скользнул языком в рот. Не страстью, не голодом. Одним «любить».       Одним огромным «любить», от которого было и сложно, и легко.       — Я тоже, — выдохнул он, отрываясь на признание. — Я тоже люблю тебя.       Генрих улыбнулся и света в нефе стало больше. Накрыл ладонью его щеку, снова примкнул к губам.       В Прицвальке, далеко от Берлина и много дальше от Москвы. В церкви Святого Николая, перед алтарем и распятым Христосом. Ни пастора, ни клятв, ни Бога.       Венчание состоялось под сводчатыми потолками и под лучами весеннего солнца.       Старинные часы на башне пробили двенадцать дня.