Хочется жить

      Джессика появилась через три дня.       Дин уехал в соседний городок — какой-то свидетель по их текущему делу всплыл в баре, и старший Винчестер, разумеется, вызвался «опросить» его лично. Сэм знал, что это означает: брат вернётся под утро, пахнущий виски и победой, и будет дрыхнуть до полудня. Идеальное окно.       Она материализовалась прямо посреди номера — не у стены, не в углу, а именно в геометрическом центре, словно бросая вызов законам физики и здравого смысла. В своём привычном облике: светлые волосы, сильные руки, веснушки через переносицу. Усмешка Дина, переведённая в женскую тональность.       — Привет, обходительный мой, — пропела она, и Сэм, не выдержав, расхохотался.       Это был странный смех — лающий, немного нервный, словно прорвало плотину, которую он сам не знал, что строил. Он смеялся, откинувшись на спинку стула, чувствуя, как трясутся плечи, а из глаз почти выступают слёзы. Джессика смотрела на него с выражением искреннего недоумения, которое делало её почти... милой.       — Что? — спросила она, наконец. — Я что-то не так сделала?       — Обходительный, — выдавил Сэм сквозь смех. — Ты сказала Дину, что я был обходительным. Он теперь до конца жизни будет меня этим дразнить.       Джессика фыркнула и опустилась на край кровати, скрестив ноги.       — А что мне было говорить? «Твой брат трахает меня так, что кровать ходит ходуном»?       Сэм поперхнулся смехом и закашлялся.       — Нет. Господи, нет. Никогда. Никогда не говори этого Дину.       — Я ангел Смерти, Сэм, а не ангел-хранитель твоей репутации, — она пожала плечами, но в глазах плясали чёртики. — Хотя, должна признать, спектакль удался. Он купился?       — Полностью, — Сэм вытер выступившие от смеха слёзы и откинулся на спинку стула, всё ещё улыбаясь. — Сказал, что в следующий раз ждёт тебя на ужин. Хочет познакомиться с женщиной, которая «пробила мою броню».       Джессика присвистнула.       — Серьёзно? Ужин? С Дином Винчестером?       — Боюсь, ты теперь часть семьи, — развёл руками Сэм. — Поздравляю.       Она засмеялась — низким, грудным смехом, который звучал так по-человечески, что на секунду Сэм забыл, кто перед ним. Не жнец, не ангел Смерти, не древнее существо, повидавшее рассвет и закат бесчисленных цивилизаций. Просто... Джесс. Та самая, которую он сам выбрал в ту первую ночь.       Они ещё немного посмеялись над возможными сценариями ужина. Джессика предлагала явиться в облике пожилой монахини и весь вечер цитировать Писание. Сэм — в облике байкерши и рассказывать Дину о своих «поездках по стране». К тому моменту, когда смех утих, в номере повисла уютная, почти домашняя тишина.       Сэм смотрел на неё.       Она сидела на его кровати, поджав под себя одну ногу, и рассеянно теребила край покрывала — привычка, которую он замечал за ней всё чаще. Солнечный свет из окна падал на её лицо, высвечивая россыпь веснушек и лёгкие морщинки в уголках глаз — те самые, что появляются у людей, которые много смеются. У людей. Не у жнецов.       Что-то внутри Сэма щёлкнуло. Не громко, не драматично — просто встало на место.       Он не любил её.       Не так, как любил Джессику Мур — до дрожи, до готовности бросить всё и сбежать в Калифорнию, строить дом и сажать яблони. Не так, как Мэдисон — с обречённой нежностью и вкусом горечи на губах. Не так даже, как Руби — с тёмной, стыдной, голодной страстью, от которой потом хотелось вымыться изнутри.       Она была... другом.       Настоящим. Единственным, пожалуй, существом во вселенной, с которым ему не нужно было притворяться. Не нужно быть младшим братом, который вечно ошибается. Не нужно быть охотником, который должен спасать мир. Не нужно быть сосудом Люцифера, мальчиком с демонической кровью, избранным, проклятым, сломленным. С ней он мог быть просто Сэмом. Уставшим, раздражённым, иногда жёстким, иногда растерянным. Человеком.       И ещё он понял кое-что другое.       Всё это время он думал, что Джессика надевает для него лицо. Что образ светловолосой женщины с повадками Дина — это маска, костюм, услуга, которую она оказывает из странной прихоти древнего существа. Но сейчас, глядя на то, как она щурится на солнце, как рассеянно улыбается своим мыслям, как по-хозяйски устраивается на его кровати, он осознал: это не маска.       Это она.       То, что под кожей. То, что остаётся, если снять все личины — Джессики Мур, Мэдисон, Руби, Эми Понд, Бэлы Тэлбот, всех, кого она когда-либо изображала. Тепло. Юмор. Сила. Странная, нездешняя нежность, которую она сама, возможно, до конца не понимала.       — Эй, — позвал он тихо.       Она подняла взгляд.       — Спасибо, — сказал Сэм.       Она нахмурилась — легко, почти незаметно.       — За что?       Он помолчал, подбирая слова. Не для неё — она поняла бы любой ответ, даже самый корявый. Для себя. Чтобы произнести это вслух.       — За то, что с тобой я могу быть настоящим.       Джессика не ответила сразу. Она смотрела на него долго, изучающе, и в её светлых глазах — серых или зелёных, он так и не разобрал — мелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Не удивление. Не благодарность. Что-то глубже. Что-то, что древние, наверное, назвали бы узнаванием.       — Ты и есть настоящий, Сэм Винчестер, — сказала она, наконец. — Всегда был. Просто тебе редко позволяли это показывать.       Она протянула руку и легко коснулась его ладони — не интимно, не с намёком. Так, как касаются друга, когда слов уже достаточно, а тишина говорит больше.       Сэм сжал её пальцы. Она сжала в ответ.       Они просидели так до темноты — не разговаривая, не двигаясь, просто дыша в одном ритме. Когда за окном зажглись первые фонари, Джессика поднялась, потянулась — по-кошачьи, всем телом, — и направилась к двери. Настоящей двери. Похоже, теперь она решила всегда пользоваться дверью, уходя. Сэм не стал спрашивать почему. Может быть, нашла свой способ быть чуть более человеком. Может быть — способ говорить «ты важен для меня настолько, что я играю по твоим правилам».       У порога она обернулась.       — Увидимся, Сэм.       — Увидимся, Джесс.       Она ушла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.       А Сэм ещё долго сидел в темноте, чувствуя, как внутри — впервые за много, много лет — не болит.