Голос из динамика

Внутри заброшенной фабрики царил не просто мрак — здесь обитала осязаемая, густая чернота, которая давила на барабанные перепонки абсолютной тишиной, нарушаемой лишь мерным, гулким капаньем воды где-то в недрах бетонных перекрытий. Воздух, спертый и сладковатый от гниения старых досок и химикатов, казался вязким. Конвейерная лента, некогда ярко-синяя, а теперь выцветшая до цвета трупной бледности, змеилась по всему периметру, обрываясь на полпути гнилыми зубьями приводов. На скрипящих полах лежали старые, бракованные игрушки, что когда-то были маленькими детьми. У половины не хватало черепов, из которых торчали пружины и клочья синтепона, похожие на гнилую вату. Поппи смотрела на них с некой тоской и желанием помочь, но уже ничего нельзя исправить. Стены цеха были мертвыми. От древней краски остались только островки, напоминающие карту неизвестного материка. В остальных местах бетон покрывали бурые потеки, поднимающиеся снизу, словно фабрика медленно истекала кровью. «А ведь так и есть» Местами эти потеки складывались в жутковатые узоры, напоминающие детские каракули, если бы их рисовал безумец: сотни глаз, улыбки до ушей и кривые, непропорциональные руки. Взгляд куклы скользил по вентиляционному отверстию, из которого она с паническим страхом в глазах выбежала, оставив бывшего сотрудника и Кисси одних в убежище.

«Я не могла поступить иначе»

По-другому никак — он бы нашел ее, подобрал неестественно длинными костлявыми иглами и снова бы запер в потрескавшемся стеклянном футляре на долгие годы так же, как когда-то она провела там десять мучительных лет в полном осознании, но без возможности пошевелить фарфоровыми конечностями. И все, что оставалось бы делать дальше — это печально смотреть в сверкающую яростью глазницу, вынуждено слушать быстро сменяющуюся имитацию чужих голосов вперемежку с эхом, и понимать только одно — это было своеобразным наказанием и попыткой перевоспитать заблудшего, по его словам, ребенка. Прототип. Огромное существо, которое выглядит как жуткий гибрид клоуна и механического паука, собранный из останков других игрушек. Такое бы определение она ему дала. Существо, которое заставляет судорожно подрагивать от накатившего страха. Сперва кажется, что это просто сплетение металлолома и мертвых игрушек фабрики, но постепенно осознаешь, что это не просто кусок старого железа, а искривленная, затвердевшая плоть, покрытая металлической ржавчиной и запекшейся кровью. Устрашающе хаотичная масса иголок, сухожилий, втянутых внутрь страшного оскала из мышц. Существо, которое уничтожает все. Поппи никогда не понимала его мотивов. Что вообще могло сподвигнуть его на бессмысленную, как она посчитала сразу, резню, унесшую колоссальное количество жизней, в основном ученых и тех работников, которые не имели и малейшего отношения к жестким расправам завода игрушек.

      Он никого не пощадил.

Неважно, был ли кто-то виновен в убийствах невинных детишек — не имеет значения, он всех убил. Час Радости для каждого стал торжественным завершением пыток и многолетней бойней между избитыми фигурками и садистами в дорогих пиджаках. Кровавая война закончилась так же быстро, как и наступила, — не оставив в живых ни одного из мучителей. Но в худшем случае пострадали ученые, проводившие уйму кровавых опытов над подопытными. Их нельзя было назвать людьми в привычном смысле, ведь под стерильными белыми халатами скрывалось нечто жутче обычных людей. Глаза за толстыми линзами очков утратили всякую человечность, оставив только жестокий блеск под светом больничной лампы. Взгляд не выражал даже подобие жалости, когда монстры со скальпелем насильно впихивали в камеру исколотого специальными иглами ребенка. Отчасти она рада, что те погибли. Потому что сама была на месте замучившегося дитя, по несчастью ставшей жертвой экспериментов. Помнит, что после загадочного исчезновения основателя фабрики, — то есть ее отца, все перешло в грязные ладони Пьера, отчего опыты продолжились, но стали более изощреннее, и тело красноволосой куклы перешло в настоящий ад. Хорошо помнит, что чувствовала в момент жестоких операций, когда чудовища буквально извлекали детские органы, не заботясь о чужих эмоциях. «Они не слушают. Не понимают, насколько мне больно» С ужасом вспоминает пережившие времена так, будто это происходило вчера. «Неделями, они что-то вынимают — вставляют обратно, Что-то вынимают — вставляют обратно! Ничего никогда не становилось лучше, да и никогда не станет!» Помнит, как позволяла теплому голосу из динамика успокаивать себя. Оливер. Мальчик, который всегда был рядом. Даже больше, чем она думает. И все же, Поппи ему безоговорочно доверяла, человеку, который был рядом даже в самые трудные события. Тот, кого она называла другом и доверенным союзником — теперь уже нечто темное в засветленной оболочке. «Просто поговори со мной начистоту, я знаю, что тебя что-то беспокоит, скажи мне, Поппи» Чудесный друг, если не знать, кем он являлся на самом деле. И сейчас она это узнала. «Оставайся на месте, и слушай меня внимательно…» Он же монструозный паук, создавший иллюзию идеального человека, ввел в заблуждение и нагло вертел на игольчатых кистях, как собственную марионетку. Сознательно использовал этот безобидный образ долгие годы, манипулировал и держал под контролем, чтобы в роковой день отрезать все пути к изначально не состоявшейся победе. Поппи подобрала под себя хрупкие кукольные ножки, тихими всхлипами плача. Она разбита не из-за разрушенного плана, отчасти, а от шокирующего предательства человека, которому доверяла больше, чем кому-либо. Человеку, которому спокойно делилась всеми внутренними травмами и переживаниями. Человеку, нет, врагу, который утешал ее много лет. «Ты для меня не ничто, Поппи.» Она вспоминает события прошлого, когда после перенесенной болезненной операции он пытался с ней поговорить. «Для тебя, Поппи, я всегда буду здесь» — Зачем ты лгал мне все это время… — Она плачет в пустоту, все ещё смотрит на мертвых игрушек и задыхается в слезах от плотного кома в горле, панически шепчет, разбитая вдребезги от страшного предательства того, кого любила всем сердцем. Оливера даже не было, вернее, уже не существовало ещё до того, как часы пробили. Все эти проклятые дни, в которые она с ним разговаривала, — это лишь пустая, старая личность. Она до сих пор не может осмыслить то, что доверилась монстру, убеждавшему ее не сдаваться, врал о все еще сохранившейся в ней человечности, пусть и боль от опытов она стала чувствовать слабее. «Меня пугает, что с каждым разом я ощущаю боль все меньше. Меньше. Я становлюсь такой же» «Это не так, Ты — Поппи. Ты заставляешь меня чувствовать, что часть меня все еще здесь» Какой же ты лжец. Это было ложной картинкой надежды и безопасности в мире, где Поппи уже была обречена. Заставлял верить, что внутри этого кошмара существует уголок нежности, в то время как реальный мир был холодным железом. Прототип умело притворялся для нее спасательным кругом, создавал иллюзию уязвимости и друга, который ведет к свободе.

И она покорно шла на этот голос.

Впускала в свою душу и открывалась всецело, как последнему живому существу, способному ее услышать и понять.

Принять.

Только для него Поппи оставалась той замученной девочкой, а не холодным фарфором, напуганной тем, что скоро перестанет чувствовать что-либо вообще, станет по-настоящему мертвой внутри, пока тело ещё живёт. Но даже так, она обнажила шрамы и стыдные страхи, прикладывая их на ладонь сладкому голосу. И что теперь? «А был ли он вообще? — Да, был, но очень и очень давно» Теперь с ужасом осознает всю плачевную картину и понимает, что шансы на полное уничтожение фабрики, включая самого Прототипа — равны нулю. Понимает, что теперь осталась без единственной опоры, которая была рядом десятилетия. Это был, вероятно, их последний душевный диалог. «Что ты сделал с Олли?» «Я здесь, Поппи. Для тебя я всегда буду рядом» Больно было слышать ужасающую правду, когда враг наконец-то раскрыл карты и показал себя настоящего. Когда Поппи в бессилии сжимала маленькие кулачки, слыша, как чужой голос сменялся один за другим. Хрупкие пальчики дрожали, с трудом держа игрушечный телефон. Телефон, который был их единственной связью, а теперь стал способом выведывания всей информации по сожжению завода и болью, отдававшейся многоголосым эхом в ушах. Поппи прикрыла глаза, поглаживая мягкую шерсть старой игрушки. И только один вопрос останется для неё загадкой. Кукла потянулась рукой к лицу, нащупывая заметно ощутимые трещины сколотого фарфора. Ей плохо от того, что позволяла изуродованному чудовищу подбадривать себя. «Я просто вещь, Олли» Чудовищу, который на протяжении нескольких лет умело притворялся дорогим человеком, прикрывая грязную личность успокаивающим голосом из динамика. Поппи искренне ненавидит и не понимает, почему же он общался с ней ещё задолго до Часа Радости. К чему были те утешения со временем страшных экспериментов, которыми он так сладко ее одаривал? Поппи никогда не поверит в то, что это может быть простой жалостью, потому что Прототип не такой. Монстры обделены проявлением нежности, но к чему тогда было произносить это? «Ты для меня не ничто» Так умело водить за нос с самого начала? Она прекрасно понимает, что большинство было лишь идеальными манипуляциями, но создается ощущение, что помимо всех его стратегических целей было что-то еще. То, чего она, возможно, никогда не поймет. А он и не признается, зачем так настойчиво ее успокаивал. Был рядом, но под другим обличием. «Ты не вещь для меня, Поппи» И ведь это действительно её утешало.