Шаг в никуда.

***

Сознание возвращалось ко мне не резким рывком, как это обычно бывает при пробуждении, а медленно, мучительно, словно я тонул в густом сиропе собственного забытья. Первым ощущением была странная пустота в голове — не боль, не тяжесть, а именно пустота, будто кто-то аккуратно извлёк все мысли, оставив лишь пульсирующую оболочку сознания. А потом пришёл звук. Низкий, монотонный, вибрирующий гул. Он был везде. Он проникал сквозь закрытые веки, сквозь кожу, сквозь череп, заставляя зубы постукивать, а затылок — ныть тупой, ноющей болью. Этот звук не имел источника. Он был самой тишиной этого места, её материальной, осязаемой формой. Я открыл глаза. Жёлтый. Это слово вспыхнуло в сознании раньше, чем я успел осознать что-либо ещё. Жёлтый цвет заполнил всё поле зрения, въелся в глаз, стал единственной существующей реальностью. Яркий, навязчивый, неестественно чистый — и одновременно грязный, больничный, тошнотворный. Таким цветом красят стены в дешёвых учреждениях, в коридорах, где люди ждут своей очереди к кому-то из вышестоящих, в школах со своей многолетней историей. Но здесь он был повсюду. Я лежал на полу. На спине. Тело казалось ватным, невесомым и одновременно ужасно тяжёлым. Я моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение. Лампы на потолке горели ровным, холодным светом, не мигая, не мерцая — идеально, слишком правильно для подобных мест, слишком.. Неправильно для моего восприятия. От этого хотелось зажмуриться и очутиться в своей постели, с приглушённым светом от каких-то гирлянд, которые забывал всегда убрать. Любое место было бы намного лучше, чем то, где я оказался. Что это вообще такое? Тут безопасно? Стоит осмотреться и быстрее сваливать. Всё же, на сон это слабо смахивает.. Так что переутомление от подготовки к зачёту не подходит. С трудом приподняв голову, я осмотрелся, насколько позволял обзор. Пол был покрыт линолеумом. Старым, потёртым, но при этом странно чистым всё того же проклятого жёлтого оттенка. Потолок, с бесконечными рядами ламп, уходящих вдаль, ещё сильнее мозолил взгляд. — Где.. — мой собственный голос прозвучал глухо, сипло, чуждо. Я не узнал его. Он утонул в гуле, не продержавшись и секунды. Стало слишком не по себе. Сколько я находился в таком состоянии? Я попытался сесть. Тело слушалось с неохотой, мышцы ныли так, будто я не лежал, а бежал целый марафон. Каждое движение давалось с трудом, требовало невероятных усилий. Оперевшись ладонями о гладкий, чуть тёплый, немного влажный — влажный? — пол, я кое-как принял вертикальное положение и тут же ударился затылком о стену позади. Звук удара был глухим, неприятным. Я зашипел сквозь зубы и провёл рукой по месту ушиба, а потом — по стене. Она была теплой. Сухой, в отличие от пола. Гладкой. Текстура напоминала дешёвые офисные панели или старые школьные коридоры из моего детства, которое я часто вспоминал. Абсолютно монолитная, без единой щели или стыка.. Заставив себя подняться на ноги, я едва устоял. Мир качнулся, поплыл перед глазами, и на мгновение меня захлестнула тошнота. Я зажмурился, сделал глубокий вдох — воздух был спёртым, пыльным, с лёгким привкусом озона —, подождал, пока головокружение отпустит, и открыл глаза снова. Коридор. Бесконечный, прямой коридор. Жёлтые стены справа и слева, жёлтый пол под ногами. Ничего больше. Ни дверей, ни окон, ни табличек.. Только ровные линии стыков панелей убегали вдаль, сходясь в идеально ровную точку на горизонте. Были какие-то ответвления, коридоры, ведущие куда-то.. Первая мысль была настолько абсурдной, что я едва не рассмеялся вслух. Цифер. Конечно, это Цифер. Кто еще мог устроить такой тщательно продуманный розыгрыш? Должно быть, это очередная шутка, театр одного актёра, в котором мне отведена главная роль. — Цифер! — крикнул я громко, насколько позволяло пересохшее горло. — Выходи! Хватит прятаться! Я знаю, что это ты, — мой голос эхом заметался по коридору, отразился от стен, утонул в гуле и исчез. Тишина, последовавшая за криком, была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Она давила на плечи, на грудную клетку, на перепонки. Я ждал, рассматривая всё, стараясь скоротать время. Секунду. Минуту. Пять. Ничего. Цифер не любила затягивать свои шутки. Ей нравилась реакция, нравилось видеть моё лицо в момент осознания. Если бы это была она, она уже появилась бы — с самодовольной улыбкой, с блеском в глазах, готовая насладиться плодами своего труда. Но здесь не было никого. Только тишина. Только гул. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, настойчивее, застучало в висках тяжёлыми молоточками. Страх пришёл не сразу. Сначала пришло отрицание. Я отказывался принимать реальность происходящего, потому что эта реальность не имела смысла. Мест, подобных этому, просто не существовало. Не могло существовать. Я решил действовать. Я должен действовать! Стоять на месте и ждать — верный способ сойти с ума быстрее, чем если двинуться вперед. Я выбрал направление — вперёд, просто вперёд, где стены сходились в точку — и пошёл. Шаги мои звучали глухо. Линолеум слегка пружинил под ногами, но не скрипел. Абсолютно тихое покрытие. Я шёл долго. По ощущениям, что пару километров. Точка вдалеке ни на миллиметр не приблизилась. Я обернулся. Пространство позади было точно таким же. Я.. Я был в центре самого понятия "нигде". Гул нарастал? Или мне только казалось? Я не мог понять. Он был ровным, как линия кардиограммы мертвеца, но через некоторое время я начал замечать в нём едва уловимые колебания — то чуть громче, то чуть тише. Или это мой слух начинал подводить меня? Я попытался применить всё, что знал об ориентации в пространстве. Я всегда умел читать местность, замечать детали, запоминать ориентиры. Беда была в том, что здесь не было ориентиров. Каждый фрагмент стены был идеальной копией предыдущего, каждый коридор с левой и правой стороны был одинаковым. Я насчитал сорок семь панелей, прежде чем сбился и понял, что они ничем не отличаются от следующих сорока семи. Тогда я решил поставить какую-то метку. Ориентир. Достав из кармана плаща небольшой перочинный нож, который всегда носил с собой — привычка, оставшаяся с давних времен, — я попытался поцарапать стену. Лезвие скользнуло по гладкой поверхности, не оставив даже следа. Попробовал сильнее, надавил — бесполезно. Материал был прочнее стали будто бы. Я попытался оставить метку на полу — тот же результат. Это место отторгало любые изменения, оставаясь совершенно чистым, нетронутым. *** Час? Два? Три? Я потерял счёт времени. Гул лишал меня чувства времени, превращая минуты в часы, а часы — в вечность. Мои шаги эхом отдавались в спину и тут же гасли. Я начал считать шаги, надеясь хоть как-то структурировать происходящее. Три тысячи двести тридцать семь. Три тысячи двести тридцать восемь. На четырёх тысячах я сбился, когда понял, что это бессмысленно — я не приближаюсь ни к чему, не отдаляюсь ни от чего. Я начал говорить сам с собой. Сначала тихо, бормоча под нос отрывки мыслей, потом громче. Мне нужно было слышать хоть чей-то голос, чтобы доказать себе, что я ещё существую, что я не растворился в этом бесконечном жёлтом пространстве. — Это сон, — сказал я вслух, и мой голос дрогнул. — Просто очень реалистичный, долгий, дурацкий сон. Я сплю. Я должен проснуться. Я ущипнул себя за руку. Больно. Поцарапал кожу ногтем. Больно. Я ударил себя по щеке — ладонь обожгло, щека покраснела. Никакого пробуждения не последовало. — Тогда я умер, — эта мысль прозвучала спокойнее, чем можно было ожидать. — Должно быть, я умер. Но смерть не может быть такой.. Скучной. Такой пустой. Где свет в конце туннеля? Где суд? Где хоть что-то? — но ответа не было. Только гул. Жёлтый цвет начал действовать на нервы. Не сразу, постепенно, но неотвратимо. Он не был ярким до рези в глазах, нет. Он был вездесущим. Он проникал под веки, когда я закрывал глаза. Он въедался в мозг, оставался на внутренней стороне век цветным пятном. Я начал замечать, что цвет как будто пульсирует в такт гулу. Или гул пульсирует в такт цвету? Я не мог разделить эти ощущения. Они слились в одно — давящее, монотонное, сводящее с ума. Я попытался вспомнить что-то хорошее. Свой маленький, родной городок. Шумные рынки с их криками, запахами специй и жареного мяса. Ветер, дующий с полей. Лица людей, которых я знал. Но воспоминания тускнели, растворялись в жёлтом цвете, теряли краски. Даже мысленный образ полей стал плоским, неестественным. Здесь не было ветра. Вообще никакого движения, кроме моего. Атмосфера стояла неподвижно, как в склепе. Воздух был спёртым, пыльным, с привкусом озона от бесчисленных ламп. Дышать им было можно, но с каждым вдохом я чувствовал, как лёгкие наполняются чем-то чужим, мёртвым. Я шёл. Я не знал, сколько времени прошло с момента пробуждения. Ноги начали гудеть от усталости, ступни ныли, в пояснице поселилась тупая боль. В горле пересохло настолько, что язык шуршал о небо, как наждачная бумага. Я не чувствовал голода или жажды в привычном смысле — организм, видимо, находился в состоянии шока и отключил эти чувства. Но тело требовало отдыха. Оно было дезориентировано, напугано, истощено. Я уже подумывал присесть, прислониться к стене и дать себе передышку, когда услышал это. Звук, отличный от гула. Я замер, мгновенно прислушиваясь. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Сначала я подумал, что мне показалось — гул мог создать иллюзию. Но звук повторился. Это был не топот. Не голос. Это был скрежет. Низкий, вибрирующий, влажный звук, будто кто-то огромный точил когти о стены. А затем — дыхание. Хриплое, булькающее, влажное. Хищное. Оно доносилось откуда-то сзади, справа. Я вжался в стену, стараясь стать как можно незаметнее. Медленно, стараясь не издавать ни звука, я выглянул за угол. Инстинкт кричал: беги, прячься, не смотри! Но другая часть меня, та, что отчаянно хотела понять, где я и что здесь происходит, заставила двигаться вперед. Мне нужно было увидеть. Мне нужно было знать. Я опустился на четвереньки — так буду менее заметен. Медленно, миллиметр за миллиметром, я подполз к самому краю поворота. Ладони скользили по гладкому полу, сердце колотилось так громко, что, казалось, его должно быть слышно за километр. Я заставил себя дышать медленно, бесшумно, через рот. И выглянул. То, что я увидел, заставило кровь застыть в жилах, превратиться в лёд, текущий по венам. Они были похожи на собак. Но только отдалённо, как труп похож на живого человека. У них не было шерсти — только серая, влажная кожа, туго обтягивающая бугрящиеся, перекатывающиеся под ней мышцы. Кожа поблескивала в ровном свете ламп. Они передвигались на четвереньках, но их суставы сгибались под неестественными, вывернутыми углами — локти прогибались в обратную сторону, колени выгибались наружу. Каждое движение было плавным, текучим и абсолютно чуждым человеческому восприятию. Их морды были вытянуты, но там, где должны быть глаза, зияли гладкие провалы — тёмные впадины без намёка на глазные яблоки. Слепые твари. Из раскрытых пастей, полных игольчатых зубов, вываливались длинные, раздвоенные языки, которыми они облизывали стены, пол, воздух. Языки были бледно-розовыми, почти белыми, и влажными. Их было трое. Они обнюхивали пространство, припадая к линолеуму, втягивая воздух со странным, свистящим звуком. Одна из тварей провела языком по стене там, где стоял я до этого — запомнил это место, оно было в каких-то десяти метрах от меня. Я перестал дышать. Буквально. Я просто забыл, как это делается. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разорвать грудную клетку и выдать меня с головой. Я чувствовал, как по спине, между лопаток, стекает холодный, липкий пот. Пальцы, сжимающие угол стены, мелко-мелко дрожали, и я не мог это контролировать. Рациональная часть меня, та, что еще оставалась, кричала: беги, вставай и беги со всех ног! Но тело окаменело. Первобытный, животный ужас сковал каждую мышцу, каждый сустав. Я смотрел, как одна из тварей — самая крупная — поднимает свою безглазую голову и медленно, очень медленно поворачивает её в мою сторону. Она замерла. Воздух с присвистом входил и выходил из её ноздрей — двух вертикальных щелей на месте носа. Она принюхивалась. Искала. Я видел, как её ноздри расширяются и сжимаются, как язык высовывается наружу, пробуя воздух на вкус. Она не могла меня видеть — у неё не было глаз, как уже заметил. Но она меня чувствовала. Или думала, что чувствует. Я молился всем богам, которых знал и не знал, всем духам, всем силам, чтобы ветер — да здесь не было ветра! — чтобы случайный звук, чтобы что-то отвлекло её. Она сделала шаг в мою сторону. Один. Второй. Её лапы — когти? копыта? я не мог разобрать— бесшумно ступали по линолеуму. Я сжался, пытаясь стать меньше, пытаясь слиться с проклятой стеной, стать её частью, исчезнуть. Я закрыл глаза. Если это создание найдет меня, я не хочу этого видеть. Секунда. Две. Три. Вечность. Чих. Я вздрогнул, едва не вскрикнув. Тварь чихнула — резко, громко, совершенно по-собачьи. Она мотнула головой, издала низкий горловой звук, похожий на ворчание, и, развернувшись, потрусила прочь по коридору, уводя за собой остальных. Их скрежет и хриплое дыхание становились всё тише, пока снова не растворились в монотонном гуле. Я не знаю, сколько я просидел так, вжавшись в стену, боясь пошевелиться. Может, минуту. Может, час. Ноги подкосились сами собой, и я сполз по стене на пол, оказавшись в той же позе, в какой очнулся вечность назад. Меня трясло. Мелкая, противная дрожь пробегала по телу волнами, зубы выбивали дробь, которую я не мог остановить. Я закрыл лицо руками и попытался сделать глубокий вдох. Получалось плохо — воздух застревал в спазмированном горле, вырывался наружу всхлипами. Паника душила меня. Она сжимала грудную клетку стальными обручами, давила на горло, застилала глаза мутной пеленой. Я задыхался. Я сидел в бесконечном жёлтом коридоре, в нескольких метрах от того места, где только что прошли слепые чудовища, и задыхался от собственного страха. — Что это за место.. — прошептал я в ладони. Голос сорвался на хрип, превратился в жалкое сипение. — Что это за твари.. Где.. Где я? Я заплакал. Не громко, не красиво, как в историях, которые рассказывают детям. Тихо, жалко, по-детски. Слёзы текли по щекам, смешивались с потом, попадали в рот — солёные, противные. Я размазывал их по лицу грязными ладонями и не мог остановиться. Стыд, который я должен был бы чувствовать, исчез, растворился в животном ужасе. Здесь не было никого, кто мог бы меня увидеть. Здесь был только я и этот бесконечный ад. Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем слёзы иссякли. Просто в какой-то момент я понял, что больше не могу плакать — организм исчерпал запас влаги. Дрожь постепенно утихла, сменившись тупым, давящим отчаянием. Я был один. Абсолютно один в бесконечном лабиринте, населённом слепыми монстрами. Мне пришлось подняться на ноги. Заставить себя. Мышцы ныли, в коленях чувствовалась слабость, но я заставил себя стоять прямо. Нужно было идти дальше. Оставаться на месте — верная смерть. Или встреча с теми тварями. Я не знал, есть ли у этих созданий слух, но на всякий случай решил двигаться максимально бесшумно. И я пошёл. Не в ту сторону, куда ушли твари — туда не рискнул бы сунуться даже под угрозой смерти. Пошёл вперёд, свернув в первый попавшийся поворот. Лабиринт. Теперь до меня дошло — это был настоящий лабиринт. Бесконечные коридоры, повороты, развилки, тупики.. Лампы горели везде одинаково ровно, не давая теней, не создавая ориентиров. Я брёл, не разбирая дороги, стараясь держаться подальше от любых звуков. Прислушивался к каждому шороху, замирал надолго, если слышал что-то подозрительное. Нервы были натянуты до предела, как струны. Гул стал моим единственным спутником. Он въелся в мозг, стал частью меня. Я начал напевать его в такт — сначала тихо, потом чуть громче, но не слишком. Могут услышать. Мой голос, повторяющий эту монотонную ноту, был единственным доказательством того, что я ещё.. Жив. Я не знаю, сколько времени прошло. Час? Два? Десять? Я потерял счет времени окончательно. Жёлтый цвет стал фоном, на котором ничего не происходило. Я почти перестал думать, превратившись в автомат, переставляющий ноги. Мои мысли застыли, как и это проклятое место. Я чувствовал только опустошение и дикую, выматывающую усталость. В какой-то момент я перестал бояться. Не потому, что страх исчез — он просто притупился, стал фоновым, как гул. Я шёл и думал о том, что, наверное, так и умру здесь. Просто упаду в очередном коридоре, и моё тело будет лежать, пока эти твари не найдут его по запаху. Или не найдут — какая разница? В тот момент, когда я уже был готов лечь и закрыть глаза, надеясь, что этот кошмар закончится сам собой, мой взгляд зацепился за что-то. Что-то другое. Среди бесконечного, монотонного желтого цвета было пятно. Странное пятно на полу у стены. Оно сидело, прислонившись спиной к панелям, поджав одну ногу и вытянув другую. Поначалу мои затуманенные усталостью глаза приняли это за очередную тварь, и сердце снова пропустило удар, готовясь к бегству. Но пятно не двигалось. Оно вообще никак не реагировало на моё приближение. Я замер, вглядываясь. Оно дышало. Я видел, как едва заметно вздымается и опускается грудь. Человеческий силуэт. Кажется, изначально я даже не поверил своим глазам. Решив, что это галлюцинация, порождённая усталостью и страхом, я зажмурился, сильно потёр веки кулаками и посмотрел снова. Пятно не исчезло. Человек. Настоящий, живой человек сидел на полу в нескольких десятках метров от меня. Я не сразу решился подойти — вдруг это ловушка, вдруг эти твари умеют принимать облик людей? — но любопытство и отчаянная надежда оказались сильнее страха. Я медленно, крадучись, двинулся вперёд. Старался ступать бесшумно, хотя гул наверняка заглушал мои шаги. Подойдя ближе, я смог рассмотреть его. Я стоял в двух шагах от него, боясь поверить своим глазам. Неужели это не галлюцинация? Неужели здесь, в этом бесконечном аду, есть кто-то ещё? Кто-то, с кем можно поговорить, кто-то, кто объяснит мне, что происходит? — Эй, — прошептал я, боясь говорить громко. — Ты.. Ты слышишь меня? Человек не шелохнулся. Я сделал шаг вперёд, протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но в последний момент замер. А вдруг это опасно? Вдруг прикосновение разбудит не человека, а чудовище? Словно почувствовав моё присутствие или услышав шёпот сквозь гул, человек шевельнулся. Медленно, очень медленно он поднял голову, откидывая волосы с лица, и я увидел его глаза. Глубокие. Бездонные. Но абсолютно, пугающе спокойные. В них не было паники, которая, я был уверен, до сих пор плескалась в моих глазах. В них не было страха, отчаяния, надежды. В них была только бесконечная, выматывающая душу усталость. Усталость существа, которое видело слишком многое и перестало удивляться. Он смотрел на меня в упор, не мигая, не двигаясь, и в этом взгляде читалось нечто такое, отчего мне стало не по себе. Будто он видел меня насквозь, видел мой страх, мою панику, мои слёзы — и всё это было для него не более чем пылью.