the crying picture

песни для атмосферы: losing — lonnex lullaby — southiyd enemy — cheyanne В коридоре пахло сыростью и в воздухе витаоа та самая атмосфера "старости". Искусственный холодок от скрытых кондиционеров смешивался с запахом пыли, которую не вытирали здесь, кажется, лет сто. Хоррор-квест «Проклятая обитель» был стандартным набором пугалок: скрипучие половицы, внезапные хлопки дверей и актеры с бледными лицами, выпрыгивающие из темноты. Ю Джимин шла в середине группы, крепко сжимая локоть подруги, но через двадцать минут ей стало откровенно скучно. «Одно и то же», — подумала она, когда очередной «призрак» завыл за решеткой. Группа свернула за угол, а Джимин, заметив в полумраке старинное трюмо с резными ножками, отвлеклась на секунду. А когда обернулась — никого. Только тишина, нарушаемая мерным гулом вентиляции, да тусклый красный свет аварийной лампы под потолком. — Эй? — позвала она негромко. — Эри? Нин? Никто не ответил. Джимин вздохнула. Идти по темному лабиринту одной не хотелось, но и стоять на месте было глупо. Она двинулась вперед, шаря рукой по шершавым обоям, пока не уперлась в тупик. А точнее, комнату. Это было небольшое помещение, стилизованное под старую гостиную. Посередине — круглый стол, накрытый выцветшей скатертью, по углам — пыльные канделябры. Но взгляд Джимин приковало совсем не это. На стене, прямо напротив входа, висела картина в тяжелой деревянной раме. Джимин никогда не считала себя ценителем искусства, но здесь она замерла. Потому что девушка на портрете была до неприличия красивой. Не той кукольной красотой, к которой привыкли обложки журналов, а настоящей, почти пугающей в своей естественности, будто бы живая. Светлые волосы падали на плечи волнами, длинная шея казалась лебединой, а губы выглядели так будто та девушка дышит, казалось — еще секунда, и она шевельнется. Но лицо... Лицо было наполовину скрыто. Девушка на картине прикрыла щеку и подбородок изящной кистью правой руки, словно стесняясь, словно позировала художнику украдкой. В её позе читалась такая глубокая, вековая печаль, что у Джимин перехватило дыхание. — Вау, — выдохнула она. — Ты... ты как будто живая. «Бред конечно, это всего лишь картина» — Джимин поежилась от холода, который вдруг стал физически ощутимым. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда краем глаза уловила движение. Сердце пропустило удар. Девушка на картине... убирала руку от лица. Медленно. Плавно. — Что за... — прошептала Джимин, вжимаясь спиной в косяк. Кисть опустилась. И Джимин увидела ее полностью. Это было лицо, которое хотелось рассматривать вечность. Высокие скулы, чуть припухшие губы, но главное — глаза. Темные, глубокие, цвета густого леса. Они не смотрели в пустоту, они смотрели прямо на Джимин. И двигались. Зрачки сместились влево, потом вправо, будто девушка осматривала гостью. Оценивала. Джимин хотела закричать. Или убежать. Или и то, и другое одновременно. Но не смогла. Тело перестало слушаться. Даже веки отказывались моргать. Она была парализована. Она хотела скинуть всё это на дешёвую попытку квеста или розыгрыш от подруг, но это было выглядело более, чем реально. Вокруг картины воздух задрожал. Пыль в углах комнаты закружилась в непонятном вихре, а канделябры издали тоскливый звон, хотя никто к ним не прикасался. А потом губы девушки на портрете дрогнули. Беззвучно. Но Джимин услышала. — Не уходи. Голос был тихим, почти шёпотом. Как воспоминание о мелодии, которую забыли, но не перестали любить. — Пожалуйста, — добавил портрет, и в этих глазах блеснула влага. — Я ждала так долго. Джимин почувствовала, как что-то теплое обвивает ее запястье. Она опустила взгляд и обмерла: из холста, прямо сквозь краску, протянулась тонкая бледная рука. Пальцы — длинные, с идеальными ногтями — сомкнулись на ее коже. Они не были холодными, как у мертвеца. Они были живыми. Горячими. Настоящими. — Меня зовут Ким Минджон, — сказала девушка с картины, и слеза наконец скатилась по ее щеке, оставляя влажный след на застывшем холсте. — А ты пришла, и я ждала тебя. В коридоре, где-то далеко, заорала актриса в роли призрака, имитируя жуткий смех. Но Джимин уже не слышала ничего, кроме стука собственного сердца и тихого, умоляющего: — Не оставляй меня одну. Я не хочу больше жить в одиночестве, я.. — голос дрогнул. И Джимин, которая еще минуту назад хотела убежать, вдруг шагнула вперед. Сама протянула свободную руку к раме. — Как я могу тебе помочь? — спросила она, едва слышно. Минджон на портрете улыбнулась — грустно, но с такой надеждой, что у Джимин тронуло что-то в сердце. Словно нота сыгравшая на старом фортепиано прозвучала намного выше всех предыдущих. — Поцелуй меня. Так же, как в старых сказках. Только там будили спящую принцессу. А я... Джимин замерла в сантиметре от холста. Она видела каждую трещинку в краске, видела, как тяжело дышит девушка внутри своей тюрьмы. — А если это ловушка? — хрипло спросила Джимин. — Квест? Что если ты меня обманешь? Минджон покачала головой. Ее волосы колыхнулись — и на пол посыпались сухие, настоящие лепестки неизвестных цветов. — Ловушка — это остаться здесь еще на сто лет, зная, что ты где-то ходишь по земле. Пожалуйста. Я боюсь. Останься со мной. И тогда Джимин закрыла глаза и коснулась губами шершавого, пахнущего льняным маслом холста. Мир взорвался россыпью цветных пятен. Пол ушел из-под ног. А в следующее мгновение она почувствовала под пальцами не старую раму, а чью-то талию. Тонкую. Живую. Когда Джимин открыла глаза, она стояла посреди все той же комнаты. Но теперь комната была настоящей — без бутафорской пыли и дешевых декораций. В камине горел огонь, за окнами шумел незнакомый город, а перед ней стояла та самая девушка. Ким Минджон. Без холста. Без стекла. Она была ниже ростом, чем казалась на портрете, и намного реальнее. В легком белом платье, босиком на холодном полу. И все еще прижимала ладонь к щеке — стеснительно, привычно. — Спасибо, — прошептала Минджон и вдруг крепко, отчаянно обняла Джимин, уткнувшись носом в ее плечо. — Ты даже не знаешь, как это долго... как темно... Джимин растерянно положила руки ей на спину. Сердце колотилось где-то в горле. За спиной не было слышно ни актеров квеста, ни голосов потерявшейся группы. Только потрескивание дров и тихие всхлипы девушки. — Где мы? — спросила Джимин, оглядываясь. Минджон подняла лицо. На ее ресницах блестели слезы, но глаза уже улыбались. — Дома. В моем мире. Который теперь, кажется, стал и твоим. Она взяла Джимин за руку и переплела их пальцы. — Обратного пути нет, — добавила она не из-за злости, а скорее предупреждая. — Ты ушла из своей группы. Ты ушла из своего мира. И теперь... останешься со мной? Джимин кивнула, сама не веря это и обняла минджон крепче. В коридоре хоррор-квеста группа обнаружила пропажу Джимин через пять минут. Ее телефон лежал на полу у комнаты с картиной. А сама комната оказалась пустой — ни стола, ни канделябров, ни портрета. Только голые стены да красная лампочка под потолком. Единственное, от чего группа была напугана. Картина. Помимо Минджон, там была изображена и Джимин, они обе улыбались, от чего группа присутствующих забыли как дышать, страх настолько сильно парализовал их, что им показалось как глаза минджон двигаются и устремляются на них, Нин закричала и убежала, а за ней и вся группа. Следователи потом скажут: «Исчезла при загадочных обстоятельствах». Подруги — «Не может быть, это всего лишь часть квеста или глупого розыгрыша». Но некоторых будут преследовать кошмары с улыбающейся Джимин и этой картиной. Она была там — в полотне чужой реальности, держа за руку ту, которую никто, кроме нее, никогда не видел. И когда Минджон впервые за столетие коснулась ее губ поцелуем благодарности, Джимин поняла — она ни о чем не жалеет.