У смерти твои глаза

Антон стоял на крыше. Той самой, на которой в последний раз они сидели с Ромой. Это, никому не нужное здание, которое, казалось бы, давно пора снести. Только людям на неё было по большей части всё равно. Брать оттуда уже было нечего — всё растаскали бездомные, наркоманы да люди, которым зарплаты хватало только отогреть свою шкуру. Вандалы не осмеливались туда лезть. Здание, казалось, держалось за счёт его игнорирования, так бы давно провалилось, оставляя после себя лишь переломанные доски, пыль да кучу обломков материала, впитавшего в себя людское отчаяние и безысходность. Впитавшее жизнь, какой бы она не была. Для каждого человека имеет важный смысл совершенно разные вещи. Будь то фотография мужа, которого давно нет, но выкинуть рука не поднимется. Так и останется цепляться за остатки прошлого, где они сводили концы с концами вдвоём. Будь то прокуренные подъезды, с потрескавшейся краской, которые впитали в себя слишком много. От избежание смысла своего существования через очередную дозу, до первых неумелых поцелуев, за которыми скрывается так много чувств. Рома с Антоном же нашли для себя важной вещью это старое знание. Как получилось, уже и не вспомнить. То ли по пьяне на спор полезли, то ли из подросткового интереса, подкрепляемого гормонами и жаждой риска. Крыша впитала в себя многое. Пьяные, глупые россказни, звонкий смех до боли в щеках, исповеди не требующих горьких слёз. Исповеди, дарующие понимания, что ты не один, что ноющую боль можно не держать в себе. Вот он рядом, сидит, перебирает пряди волос и слушает твой голос. А потом ты слушаешь его. Голос, будто чужой, но оголяет душу. Дарует сердце, хрупкое, пропитанное болью, лично позволяя пройтись и объяснить за каждый шрам. А потом объятия и тишина. Тишина не давящая, не неловкая. А время на осознание, на принятие, на доверие. И в объятиях этих то, что словами не выразить. Усталость, напряжение, облегчение. Это было как тонкий сучок, который постепенно обрастал, создавая крепкий фундамент, который осознанием был намертво закреплён. Но оставался таким же хрупким. На крыше почти всегда было ветрено. Оно давало мимолётный привкус свободы, беспамятства. Только здесь и сейчас, только каштановые волосы взъерошенные этим же ветром, только зелёные глаза, смотрящие прямо под кожу, только эти глаза, взором с особой нежностью проходят по каждому из шрамов, только глубокие чёрные зрачки, в которых хотелось утонуть, глубина которых не требовала ничего. Она даровала дорогую тишину, которая мягко обволакивала, на ощупь как вата. Эта тишина приводила в порядок мысли, не давая запутаться в очередной комок, при попытке которого просто прикоснуться, бил током. И Антон хотел оставаться в этом вечно, в этом был его икигай. Он был его оказией свободы. Антон и сам не помнил с какого момента началось это. Ему, в один момент, стало мало. Хотелось смотреть на него как можно дольше, рассматривать глаза, которые, казалось, он выучил наизусть. Выжег этот взгляд в себе. Хотелось дольше слушать этот бархатный голос, тембр которого, казалось Антону чем-то неземным. Улавливать каждый слог, ударение, всё в его речи казалось правильным и нужным. Хотелось касаться его. Ни в коем случае не профанацировать. Нет, это было бы слишком низко, слишком грязно для него. Хотелось просто чувствовать вечную теплоту его кожи. Антон запоминал каждое касание, бережно храня это воспоминание, как маленький огонёк теплоты, который заставлял сердце биться в его отсутствие. Хотелось чуять его запах. Запах каких-то дешёвых сигарет, изредка отвёртки , какого-то резкого одеколона, который Антон у него никогда не видел, и его собственный запах, который белесый не мог бы описать. Это была глубокое и хрупкое чувство. Оно бережно обвязывало нитки, исцеляя своим присутствием и теплотой. Оно придавало высохшим глазам жизни. Оно не делало движения такими сковаными. Оно развязывало внутренне напряжение, которое уже срослось с сердцем. И оно же было бременем. Взгляды наполненные нежностью не найдут такую же в ответ. Касания, полные ласки, всегда будут случайными. Чувства, обросшие всё сердце, не найдут ответ. Всё его желание отдать это чувство, не нужно. Это только его и только ему с этим нужно жить. Не поддаваться тому, что сковывает руки. Но это было тяжело. Безумно. До бессонных ночей, до поджатых губ, до сжимающихся кулаков, до нахмуренных бровей. Такое чувство требовало ответа, иначе становилось ядом. Медленно выжирая все, что так долго пытались сохранить. Антон редко думал о смерти. Он её не боялся. Она неизбежна и неожиданна. В книгах, которые он читал, она описана как скелет в чёрном плаще с косой, отдававший тьмой. Иногда, как старый череп, где в местах глазниц бездонная пустота. Но это враль. Смерть не материальна, она не имела чёткого времени, так и не должна иметь облика. Она просто есть, она витает в воздухе. Она долбит своим осознанием, заседая надолго. Такого Антон придерживался почти всю сознательную жизнь. Только у смерти есть облик, в его глазах. Глаза, которые смотрели бы с отвращением, ненавистью и разочарованием. В них бы не было того спокойствия и понимания. Совсем наоборот. И это было страшнее самого отчаянного удара в лицо. Антон не мог допустить этого, нужно было придерживаться и сохранять то, что они построили. Но в нём это уже разрýшалось. Он смотрел в даль, ветер слабо дул в лицо, взъерошивая белесые пряди волос. Во взгляде была жизнь, но такая от которой жутко устали. Которую хотелось прекратить, чтобы больше не чувствовать. Антон боролся за право чувствовать, а сейчас отдал бы все за обратное. Но время не воротить и от попыток взвешивания настоящего и прошлого было тошно. Антон сам уставал от своих мыслей. Но усталость не пересилит желание контроля. Категорично нельзя было забываться в алкоголе, все в меру. И все движения тоже умеренные. И снова эта скованность, снова контроль. Только тут, на краю крыши, где ветер приятно бил в лицо, а в дали видно жизнь других людей, чувствовалась свобода. Здесь не нужно думать, контролировать, предугадывать. Здесь ты позволяешь ветру уносить эти чувства далеко. Здесь ты просто оболочка имеющая кости и мышцы, а в голове прохладный ветер. Такое состояние не подкреплялось травлением здоровья, не нужен был этот никотин, алкоголь. Не нужно ничего. И желание слиться с этой свободой превышало все чувства и инстинкты, морали, которые уже давно были стёрты. Ведь быть человеком утомительно, чувства как дар и проклятие. Они могут дарить незабываемые эмоции и делать воспоминания ярче, оставлять приятное послевкусие, которое ты ещё долго будешь чувствовать с лёгкой улыбкой. Они могут держать тебя на плаву, не давать сломаться, дают смысл просыпаться и жить. А могут ломать. Ломать резко и наповал. Так, что каждый день будет болью, затмивая всё остальное. Остаётся только это, и вынашивать в себе это становится невыносимо. Где организм в попытке справиться с переизбытком лишает тебя этого. Оставляя с дырой внутри, которая сжирает тебя и физически. В бесчувственности нет решения. В ней ты просто перестаёшь чувствовать проблему и перестаёшь искать решение. Но здесь не бесчувствие, не забвение, не смерть. Здесь лёгкость. Потому он делает шаг вперёд. Он отдаёт себя этой лёгкости, ведь у смерти его глаза.

Это абсурд, враньё:

Череп, скелет, коса.

«Смерть придёт, у неё будут твои глаза».

Бродский.