Красная гвоздика

      Деннис ввёл код сигнализации, провернул ключ в замке и не смог сдержать робкой улыбки, когда наконец переступил порог дома доктора Робби. Всю смену он едва держал себя в руках, оглушённый тем, что именно ему доверили присматривать за этим святилищем целых три месяца. Робби обронил, что хотел попросить доктора Эббота, но побоялся напугать соседей — нелепая отговорка, в которую Деннис не верил ни секунды. Даже после изматывающего дежурства парень буквально светился изнутри.       Дом оказался именно таким, каким он его воображал: аскетичным, чуть сероватым, почти лишенным декора или картин. Минимум мебели, максимум стерильной чистоты. Ему не давали долгих инструкций, просто вложили в руку ключ, но Деннис и без слов понимал негласное правило этого места: убираться за собой, не оставлять даже крошки от еды. Он перевёз свои вещи из квартиры Сантоса и все обжитки поместились в маленьких сумках, поэтому весь переезд прошел очень быстро.       Даже было грустно, что у того нигде не висели картинки, потому что Деннису определенно хотелось бы узнать о докторе Робинавиче больше, гораздо больше, чем позволяла их рабочая дистанция. Медленно исследуя каждый угол и обживаясь, он наконец опустился на кровать, а она была точно удобнее, чем у Сантоса или чем больничная койка, где он провел немало ночей.       Зарывшись лицом в подушку, Деннис представлял, как Робби возвращался сюда после смен. Казалось, сама ткань пропиталась его едва уловимым ароматом — смесью антисептика, крепкого кофе и чего-то глубоко личного. Уитакер вдыхал этот запах и пытался понять: когда всё началось? Сначала было лишь уважение — бездонное, почти благоговейное. Но всё изменилось в тот день, когда Робби помог ему пережить смерть первого пациента. Без него Деннис бы сломался, разлетелся на куски от осознания собственного бессилия. Он ведь хотел спасать.       Долгое время он убеждал себя, что это лишь признание силы профессионала. Мужчины не должны так любить мужчин — в его внутреннем кодексе студента-теолога это не было прописано. Он мог бы копаться в себе бесконечно, утверждать себя, что путает привязанность с чем-то другим, но стены рухнули, когда он нашел Робби в морге. Тот сидел на холодном полу, израненный, разбитый, сломанный, пытаясь прогнать младшего. Парень раз за разом крутил этот момент в воспоминаниях, в тот миг обычное уважение велело бы Деннису уйти, оставить человека наедине с его горем. Но он остался. Сел рядом, на холодный кафель, рядом с мужчиной в чужой крови, просто чтобы дать понять, что он нужен.       «Утомляются и юноши и ослабевают, и молодые люди падают, а надеющиеся на Господа обновятся в силе» — вот что он смог произнести потом. Но Робинавич не верил в бога, но находил в ним успокоение. Деннис, возможно, тоже уже не верил. Но нужно находить баланс, чтобы справиться со всем, что происходит тут, как тогда и сегодня он и посоветовал Огилви. Уитакер каким-то образом построил свой хрупкий баланс, где на одной из чаш весов всегда был Робби.       За десять месяцев вместе Деннис привык, что доктор Робби постоянно пытается его касаться, пытается поддержать его и старший точно не мог представить себе, насколько рука на плече младшего помогала тому справиться со всеми трудностями за смену. В начале от этих касаний сердце Уитакера забивалось с огромной скоростью и казалось, что это было слышно всем, а Сантос бы начала шутить на тему тахикардии. Переживать по несколько раз в день как от одного обращения к тебе и похлопывающих рук по спине дохлые бабочки оживают было совсем непросто, он чувствовал себя подростком. Он обливался потом, иногда путался в словах, неуверенно улыбался как влюбленный дурак и застывал на месте, но всё равно хотел быть рядом с ним, ощущать его присутствие, его голос с хрипотцой.       Может, у Денниса синдром главного героя, а может влюбленность и гормоны, которые не проявлялись за всю жизнь студента-теолога, но ему казалось, что к нему относятся «иначе». Как будто доктор Робби смотрел иначе, улыбался иначе, звал его по фамилии иначе, общался иначе, касался иначе, поддерживал иначе. Уитакер боится даже думать про это, ведь если он всё понимает не так, то разрушит всё. Принципиальный Робби не даст никакого шанса служебному роману, особенно на такой работе, но вдруг бы получилось? Вдруг они оба чувствуют, что-то «другое»?       Парень точно трус, боится давать название этим чувствам, но вот это ощущение в районе желудка — это точно не болезнь пищеварительной системы, это что-то «другое». Возможно, старший ревновал его к Эми? Он сказал, что-то про границы, специально завел разговор про неё и попросил в его дом не приводить детей «ни своих, ни чужих». Отметил, что «у Эми есть дети» и конкретно её детей не хотел видеть в своём доме. Как же это смешно, как же парень в моменте пытался сдержать свой смех. Деннис закрывает глаза руками, он настолько глубоко погрузился в свои фантазии и надеется, что Робби что-то кроме рабочих отношений может испытывать. Но почему нет? У Тринити ведь получилось что-то с Гарсией. Да, возможно, у них не всё гладко, но «что-то другое» есть.       Фантазии парня заходят слишком далеко, когда за окном опускается ночь, игра теней позволяет увидеть, как Робби заходит в комнату, улыбается ласково и притягивает младшего к себе. Деннис бы подался навстречу, укрываясь, словно мягким одеялом. Ладонь Робби скользнул бы выше, останавливаясь над самой поясницей. Затем пальцами другой руки коснулся бы подбородка Уитакера, оглаживая большим пальцем нижнюю губу того. Потом наклонился бы, накрывая своими тонкими губами губы парня, слегка царапая своей щетиной. Двигался бы осторожно, совсем нежно, без напора, а Деннис в ответ прислонился бы ближе, кладя руку на крепкое плечо и слегка сжимая ткань тонкой кофты пальцами. Приоткрывал бы губы, позволяя чужому языку скользнуть внутрь, и сам отвечал бы неторопливо, но охотно.       Тогда поцелуй бы менялся, стал бы грубоватым, нетерпеливым и голодным. Деннис так долго думал, представлял, хотел, он бы не удержался. Он бы шептал его имя во влажные от слюны губы, а затем потянулся бы к краю футболки, и Робби помог бы снять эту ненужную вещь с себя. Тот бы сходил с ума от прикосновений длинных аккуратных пальцев к обнаженной груди. Младший оставлял бы на плече мужчины поцелуй и снова потянулся бы к губам. Робби оглаживал бы ладонями гладкие сильные от работ на ферме ноги, двигаясь вверх, к бедрам жадно и властно. И чем выше, чем труднее бы задыхался Деннис, наслаждаясь горячими руками, которые сводили с ума. Он бы раздвинул ноги и шумно выдыхал бы от ласк, подняв взгляд к потолку, освещенный лишь теплым светом из коридора.       Безумие бы продолжалось. Мужчина оставлял бы мягкий поцелуй на коленке младшего и цеплял бы пальцами резинку его нижнего белья. Заглядывал бы в горящие желанием глаза, подобные его глазам, и, получив безмолвное согласие, тянул бы ненужную ткань вниз. Уитакер помог бы избавиться от белья, приподнимав бедра. Потом Робби задрал бы его футболку и сел бы меж разведенных ног, наклонился бы и поцеловал бы выпирающие тазобедренные косточки, брал бы за талию и вел бы кончиком носа по впалому животу, что тут же втягивается от приятных прикосновений. Деннис минает пальцами простыни и прикусывает губу, представляя как старший целует каждое ребро, мягко кусая кожу, добирается до сосков и слышится первый стон.       — Робби, — выдыхает Уитакер, выгибая спину, а мужчина легонько прикусывал бы затвердевшую бусинку соска и поднимался бы к шее.       Парень представляет в красках, как Робби начал бы с одного пальца. И скорее всего ощущения не были бы приятными сразу, были бы боль и дискомфорт, но мужчина будет рядом, подготовит всё нужное и поддерживал бы ласковыми словами, касался бы своими сильными руками. Деннис бы насаживался на пальцы глубже. От представленных картин кожа покрывается мурашками, все его существо тянется навстречу ласкам, желая еще больше. Затем мужчина вошёл бы осторожно, сдерживаясь, чтобы не толкнуться резко и не причинить боль.       Они бы целовались, чтобы заглушить стоны, делили бы кислород на двоих, кончиками языков касались бы друг друга. Постепенно толчки бы учащались, парень крепко сжимает ткань простыни. И Уитакер начал бы сам потихоньку двигаться бедрами навстречу, насаживаться на член как можно глубже и стонать все громче. Деннис бы рассказал тихо, шепотом, толчками, как восхищается им и слушал бы в ответ своё имя.       Младший понимает, что фантазий зашли слишком далеко, что он позорно кончил просто от представленной картинки. Он застонал, пытаясь скрыть своё пылающее лицо от возбуждения и стыда, поплелся в сторону ванной, чтобы смыть следы преступления. Деннис улыбнулся, ведь всё казалось таким реалистичным, возможным. Может, и вправду, когда доктор Роббинович вернется из отпуска всё будет по другому?       Дни тянулись вязко и однообразно. Уитакер исправно дежурил, а после смен возвращался в чужую тишину: поливал цветы и машинально сортировал письма. В доме не было ни кошки, ни даже рыбки — Деннис был предоставлен самому себе. После шумной семьи фермеров и тесного стажерского быта эта свобода казалась пугающей роскошью. Он наслаждался моментом и считал часы до возвращения Робби. Боже, как же хотелось просто написать ему! Короткое «Как вы?», разрешенное коллегам. Но пальцы замирали над экраном, так и не решаясь нажать «отправить».       В больнице никто не верил, что Робби выдержит три месяца. Он был прошит этим местом насквозь, его призванием было спасать, а не отдыхать. Уитакер улыбался, слушая споры персонала: ставки на возвращение шефа росли, а там были нешуточные ставки от всего персонала в кабинете охранника. Деннис поставил на десять дней немалую сумму. Доктор Аль-Хашими, конечно, хороша, но точно не справится с обязанностями старшего на такой долгий срок, поэтому доктор Робби очень нужен.       Смена подходила к концу. Обменявшись дежурными шутками с Сантосом, Деннис вышел к триажу. На улице он увидел Дану и Эббота. Они стояли слишком близко, неестественно застыв. «Неужели Сантос права, и у них роман?» — мелькнула шальная мысль. Если так, то Уитакеру точно пора набраться смелости и признаться Робби, пока больница не превратилась в «Анатомию Грей».       Но когда он подошел ближе, мир внезапно лишился красок. Лица Даны и Эббота были мокрыми от слез. Сердце Денниса пропустило удар, а затем болезненно толкнулось в ребра. Воздух в легких вдруг стал твердым, как бетон.       — Робби не мог умереть… — Дана шептала это в безумии, цепляясь за Эббота. Деннис замер. Горло сдавило невидимой петлей.       — Нельзя было его отпускать, — голос Даны надломился, она ударила Эббота в грудь. — Я просила тебя взять с него обещание, что он вернется целым и невредимым… — закрывает она глаза. Лица мужчины не видно, но тот сгорбленный, другой.       — Что вы имеете в виду? — спросил Деннис. Собственный голос показался ему чужим, доносящимся из-под толщи воды. Глаза застыли, мир вокруг начал мелко дрожать.       В кармане зазвонил телефон, на автомате он принял вызов. Слова в трубке рассыпались на острые осколки: «Вы меня слышите? Вы были в списке экстренных контактов пациента Майкла Робинавича. Хотели сообщить, что его не стало в…». Дальше — только белый шум. Телефон выскользнул из немеющих пальцев, глухо стукнув об асфальт. Наверное, экран разбился, но это не имело значения. Значения больше не имело ничего. Он не может дышать, он ничего не слышит, он не может видеть. Дана и Эббот подходят к нему, говорят о чём-то, кричат, тормошат, но Деннис ничего не понимает. Тело отказывалось повиноваться, существовать: колени подогнулись, а реальность превратилась в липкое серое пятно.       — Шма, молитва о вере в бога, — говорит доктор Робби. — Господь — Бог наш, Господь един есть. Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими, — набатом повторяются в голове. Деннис зажмурился. Деннис ничего не понимает, отказывается понимать и принимать.       — Уитакер, тебе тоже будет полезно это знать, — память услужливо подсовывала образ: рука Робби на его плече, взгляд, полный усталой мудрости. — Это мне рассказал мой ментор, про гавайский ритуал Хо’опонопоно, — добавляет он, рассматривая рисунки на стене, ведя рукой по спине парня, будто прося поддержку. — Четыре ключевые фразы, которые мы можем сказать, прощаясь с любимыми и они помогают пережить шок утраты. Очень простые и эффективные фразы: «Я люблю тебя», — он качает головой неуверенно, но продолжает дальше. — «Спасибо», «Я тебя прощаю», «И ты меня прости».       — Нет, я не готов, — в бреду повторяет парень. — Я не готов прощаться, — кричит он, разрывая голосовые связки.       Всё происходит быстро, всё делается на автомате, а его постоянно тащат, жизнь идёт дальше, но Деннис… он там застрял. Для Денниса не прошла даже секунда. Он не готов оказаться перед трупом Робби. Он не готов стоять в толпе людей в какой-то больнице и держать его за правую руку. Он не готов слушать истории про него от других людей.       — Говорю же, это простые фразы, но я обещаю, что они эффективные, — вторяет голос Робби. Голос из воспоминаний звучит настолько реально, будто не он лежит перед ним совершенно мёртвым, совершенно холодным.       — Как это произошло? — заплаканным голосом спрашивает Джейни Маллой.       — По записям видеокамеры он сорвался со скалы, — будничным тоном сообщают полицейские. — Точную причину сказать трудно, возможно, из-за самого мотоцикла. Вы не знаете, перед поездкой с мотоциклом что-то было? Тот был в неисправном состоянии и старым. Чудо, что не сразу поломалось.       — Я понимаю, что вам сейчас тяжело, — второй полицейский виновато смотрит на женщину, а потом на парня за ней. — Вопрос может прозвучать странно, но нам важно знать, у Майкла Робинавича были суицидальные мысли?       Мужчина полицейский смотрит внимательно на Денниса, чешет правую руку, виднеется шрам на ладони. Шрам старый, возможно, оставленный даже больше пяти лет назад, глубокий и неправильно зашивали в моменте, из-за чего всё ещё такой страшный. Обильно потеет, вытаскивает из кармана платочек и пытается вытереть пот с лица. Губы обветренные, сухие, точно пьет воды меньше нормы. Уитакер смотрит на все малейшие движения, сердце стучит глухо, не даёт разобрать ничего, а этот шум в голове уже столько дней не стихает. Кружится голова, тошнит, слабость в теле. И теперь к шуму присоединяется «у Майкла Робинавича были суицидальные мысли?», крутится в голове как заезженная пластинка.       — Он сказал, что возможно не вернется, — откуда-то звучит голос Даны, старшей медсестры. — Он впервые сел на мотоцикл, говорил, что тот старый, еле починили.       — У него был запланирован трехмесячный отпуск, — звучит голос издалека, невозможно разобрать чей, кажется женский.       — Его мотоцикл и мою сбила машина скорой помощи, мы с Уитакер пытались поднять, но уже было поздно, — звучит мужской голос. — Несмотря на наши просьбы, Робби всё равно уехал.       — Его друг Дюк, инженер-механик… кажется, они были близки, Робби хотел его осмотреть перед поездкой и договорился на обследование, но он умер пару дней назад от сердечной патологии.       Тошнота подкатила к самому горлу. Воздуха не хватает, сердце будто перестало биться вовсе. Хочется плакать, рыдать навзрыд. Сигналы были везде, он оставлял везде знаки, он просил о помощи, он убегал от протянутой руки. А Деннис ведь так и не успел признаться в чувствах, не смог поговорить, не смог написать сообщение.       — Не вернусь — будет твоя берлога, — улыбается доктор Робби, после того как предложил Деннису присмотреть за его домом.       — По завещанию господина Робинавича дом оставили на вас, — говорит мужчина средних лет и протягивает документы. Шум не стихает, так больно, а мир всё такой же серый, всё застыло в том моменте.       Парень открывает в телефоне диалог с доктором Робби и смотрит на последнее сообщение от него: «Ты справишься, избегай соседскую собаку. Она какая-то агрессивная, будь осторожен. Присмотри за моим домом пока меня нет. Не забудь поливать мои цветы и не читай мои письма.»       Деннис не может. Он сидит на коленях на пороге самого дома, привалившись к косяку. Он скулит, он закрывает глаза, а на сетчатке глаз запечаталось это последнее сообщение. Вдруг он бы смог спасти его? Вдруг сделай бы он первый шаг, вдруг поговори бы с ним, вдруг всё было бы иначе, вдруг он бы был жив?       — Эй, Уитакер, — неловко начинает доктор Робби. — Ты ни в чем не виноват. Никто не виноват, — мягко говорит он. — Ни один врач на планете этого бы не понял. Понимаю, это хреново, но сегодня просто настал его час покинуть этот мир. Ежедневно умирает сто пятьдесят тысяч человек во всем мире, но ты научишься с этим справляться и примиришься со собственной смертью и найдешь какой-то баланс, — пожимает он плечами.       — А вы нашли баланс? — осторожно спрашивает Деннис.       — Нет, абсолютно никакого, — вздыхает старший. — Но надо пытаться, больше ничего не остается. Ты молодец, Уитакер, — он касается его правого предплечья, заглядывает в красные заплаканные глаза. — Главное, держись, — скомканно заканчивает он, но руку не отпускает.       Деннису больно. Физически больно. Он не может. У Денниса больше нет баланса, чаша весов не выдерживает. Он повернул голову и увидел на подоконнике красную гвоздику. Она купалась в лучах закатного солнца — такая же живая и такая же одинокая, как и он сам в этом пустом доме.       — Я люблю тебя, — произносит он тихим надломленным голосом. — Спасибо. Я тебя прощаю. И ты меня прости.