scream

Оставаться одной в пустых казармах было сродни пытке. Именно поэтому ноги торопливо тянулись к выходу, а нутро подозрительно дрожало, готовое вот-вот и сорваться. Выскочив на улицу, она торопливо осмотрелась по сторонам и глубоко задышала, пытаясь привести себя в норму. Солнечный свет слепил даже сквозь прикрытые веки — под ними будто выжженное солнце краснеючи опустилось за самый край сознания, но это странно отрезвило. Микаса замерла, отдышавшись, выпрямилась в спине и прислушалась к тихому шелесту деревьев. Летний зной и поющие цикады на один короткий миг безжалостно перебросили её в один из дней из прошлого: тогда единственное что их волновало — подготовиться к вылазке. Некогда предсмертная суета теперь, после всего пережитого, казалась приятной ностальгией. В тех днях было больше хорошего, хотя тогда казалось, что мир непоправимо более, а им всем предначертано умереть. Так и вышло, вообще-то, просто смерть смерти рознь. Она бы с радостью предпочла, чтобы Эрен, или Саша, даже она сама, просто сгинули бы в брюхе очередного титана. Тогда единственная проблема была бы — оплакать, но никак не становиться свидетелем конца света, и уж тем более, его непосредственным участником. Такая смерть не жалила бы сердце, не вынуждала бы просыпаться ночами от удушающих кошмаров и собственных упреков. Микаса оглянулась: и хотя теперь этот замок был пуст и заброшен, перед глазами как сейчас она ясно видела лица дорогих ей людей. Торопливые сборы или очередное наказание в уличных туалетах, громкий смех и подначивания, короткие перепалки. Особенно Микаса любила завтраки — скудные, но отчего-то приятно греющие душу. По утрам, после подъема, уже умытые и едва собранные, они все — и офицеры, и кадеты, — собирались в столовой. Слов то и не было особо, обычно с утра царила тишина, но тогда они совсем были не нужны. Это была идиллия, хотя в те дни совсем так не казалось. Теперь Микаса Аккерман приходила сюда в те моменты, когда голос внутри не желал замолкать совсем. В последнее время, стоило окунуться в собственные мысли, как она отчетливо слышала внутри себя крик. Это был пугающий голос, пропитанный усталостью и отчаянием, горький, громкий и надрывный, крик раздирал собственное сознание. Он пугал, будто вскрывал всю душу наизнанку. Будто добивал своим отчаянием, которое она всеми силами старалась перебороть и пережить. Жила она теперь недалеко от некогда земель принадлежащих Разведкорпусу. И когда голос внутри начинал сводить с ума так, что хотелось застрелиться, она мчалась сюда на своей гнедой кобыле так, что ветер в ушах свистел. Фантомные воспоминания вырезали реальность и она почти наяву видела прошлое: слышала голоса, чувствовала запахи, видела силуэты и облики. Этого оказывалось достаточно, чтобы крик внутри, наконец, прекратился. Вместо крика её жалила и препарировала реальность. Иногда Микаса падала у крыльца, и в рыданиях так и засыпала. Ей снилось всё то же, что она видела наяву. Во снах всё было гораздо отчетливее и понятнее, лица оставались не просто очертаниями, а приобретали пугающую точность и четкость. Она подолгу бродила в своих снах, абсолютно счастливая, преисполненная легкости. Ей снилось, что Эрен чудом смог выжить, что Саша смогла увернуться от злосчастной пули. Ей снилась Ханджи, снился командор Эрвин. Жан и Конни, Армин, обязательно находились рядом, они всегда обнимали её и смешили. Ей снился мягкий, ленный голос Капитана. И пусть лицо его часто было расплывчатым, но она точно видела его облик — Капитан неизменно стоял за её спиной — ругался, ворчал, а затем обязательно приносил красные яблоки. Спелый и ароматный плод щекотал ноздри, Микаса наслаждалась сочностью и вкусом так живо и ярко, и ощущала себя счастливой, возродившейся вновь. Сердце порхало, окрыленное, оно оживало в этих снах. И просыпалась она с таким ощущением радости, которой не чувствовала, кажется, никогда в своей жизни. И эти короткие мгновения между сном и реальностью, пока мозг не был в состоянии уловить разницу, были лучшими минутами в её жизни. Но затем реальность настигала так скоро и беспощадно, что сожаления в то же мгновение душили своей безнадежностью и отчаяниям. Реальность полосовала сердце слишком искусно, чтобы уметь ей противостоять. Слишко болезненно, сбивая с ног и втаптывая в землю весом несбыточных желаний. Так она и проводила долгие часы, пытаясь понять, что лучше: слышать ужасный, уродливый и бесконечный крик собственного отчаяния внутри или же засыпать в заброшенном штабе и просыпаться, в очередной раз разбившись на мириады осколков. Ответа не было, и возвращалась она в свою хижину в промозглой тишине, разбитая и усталая.

***

За сотни миль отсюда, на другом континенте, где воздух пах жареными каштанами, выхлопами первых автомобилей и соленой морской тиной, Леви Аккерман резко открыл глаза. Она была там, наедине со своим горем. Где-то на периферии сознания пульсировала невыносимая тяжесть. Микаса была единственным человеком, чье существование он чувствовал физически, даже не видя её. Это была наследственная патология — Акерманская кровь требовала наличия ориентира, а теперь, когда другие были стерты с лица земли, они стали ориентирами друг для друга. Слишком слабыми, чтобы спасти, но достаточно отчетливыми, чтобы не дать окончательно исчезнуть.