Я тебя испорчу

Иногда так бывает, что человек безумно завидует чьему-то счастью, что аж зубы ломит от чувства какой-то несправедливости. И ведь никто и никогда не задумывался над тем, почему оно так. Почему в какой-то момент времени этому человек начало везти, почему он заслужил это и через что прошел, чтобы стать тем, кем стал. Такие мысли часто посещают Малека, когда, проходя мимо компании прилежных учениц в академии, он невольно смотрит на собственный слегка драный наряд человека, любящего ночь, а не попытки выйти на красный диплом. Академия современной моды, в которую пошел учиться Синнер скорее по воле случая, а не от искреннего желания, сейчас пестрила снующими туда-сюда учениками с кучей нарядов в руках, готовящихся к зачетной неделе. Малека всегда забавила эта суета людей, пытающихся показать, что они хоть что-то из себя строят, а не будут просто очередным серым планктоном в офисах после выпуска, так и не реализовав свои меты о «фешн-карьере». Многие назвали бы Синнера настоящим пессимистом, но он скорее относил себя к реалистам, которые все же четче оценивали собственные шансы пробиться после института в карьеру без связей. А таковых здесь было ой как много. Однако, вопреки некому здравому смыслу они не сдавались и не экономили собственные силы, поэтому Малек разделил учеников на четыре типа. Первые, самые везучие ублюдки, которым на самом деле и учиться особо не приходится, потому что они выходцы из богатых семей и после обучения будут иметь все что нужно уже на руках, а пробиться в люди им поможет какой-нибудь дядюшка. Чертовы везунчики. Вторые работали не покладая рук, постоянно пытались что-то сделать, иногда у них получалось, иногда нет, но они не сдавались, что, наверное, больше всего раздражало Синнера. Вопреки логики они не спали ночами, работали месяцами в поте лица, пытались получить расположение преподавателей, выйти на красный диплом, будто бы у них после выпуска останется хоть что-то, кроме расшатанной нервной системы. И третьи. Такие как Малек и ему подобные. Они учились спокойно, и, что называется, без суеты. Не пытались залезть в каждую задницу без смазки, не сидели над одной работой по несколько ночей подряд в попытке сделать лучше, а в итоге все также получая неизменный результат «хорошо». Хотя, наверное, для таких, как Малек, и «удовлетворительно» было бы достаточно. В общем, он не жаловался на свою «несправедливую» судьбу. Иначе, кажется, таких, жалующихся, на квадратный метр превысил бы допустимый максимум, а потому Синнер решил не усугублять и без того плачевную ситуацию. Провожая взглядом очередного «счастливчика», поступившего сюда на бюджет, зато с огромными, почти черными кругами под глазами, сгорбленного и с кофе в стаканчике, Малек хмыкнул про себя, закатив глаза и отпил от своего энергетика. Он тоже не спал всю ночь, что, наверное, было единственным, что их объединяло с этими людьми, однако, в отличие от них, Малек провел всю ночь в клубе, а утро встретил в постели с какой-то девушкой, что считал более продуктивным времяпрепровождением, нежели пытаться строить из себя «прилежного студента». Его внимание привлекла светлая макушка с аккуратной прической. Одри Лихт сидела на скамейке неподалеку от колонны, окруженная ворохом тканей и набросков, и старательно обрабатывала край ткани какой-то замысловатой строчкой. Даже отсюда, с другого конца фойе, Малек мой разглядеть ее идеально ровную осанку — сказывалась привычка быть паинькой. «Интересно, как долго она может сидеть неподвижно в такой позе? — подумал Малек, затягиваясь подом, разглядывая изумрудную ткань, которую она держала на коленях. — Удивительная выдержка, ничего не скажешь. Или тупая покорность, не знаю, что именно. Не особо интересно». Он слегка наклонил голову, разглядывая ее профиль. Белокурые волосы, тщательно уложенные, даже в этой академической суете выгляди слишком… правильно. Слишком богато. В отличие от его собственных вечно спутанных после ночных гуляний патлов. — Синнер! — окликнул его кто-то из группы, пробегая мимо с кипой эскизов. — ты видел требования к зачету по конструированию? Там ткань должна быть высшего сорта, а отделка… — Ага, слышал, — небрежно отозвался Малек, не отрывая взгляда от Лихт, — И че дальше? Студент что-то невозмутимо буркнул и скрылся в толпе. Малек только усмехнулся, затушив сигарету о край мраморной урны. Все эти требования, сорта тканей, красные дипломы — такая показная возня, чтобы создать иллюзию важности. На самом деле, как он и думал, все уже предрешено. Он на мгновение представил, что бы было, если бы сейчас, в этой сияющей стерильной академии, он подошел к Одри Лихт и предложил провести вечер там, где пахнет потом, виски, и где вместо этого шелка и атласа — грязный пол и разбитые бутылки. Уверен, что ее идеальная челка взметнулась бы от возмущения. — Добрый вечер, Лихт, — мысленно протянул он в пространство. — Устали от ваших элитных ниток? А хотите настоящую ночь? В его планы входило… нет, не просто развлечение. Это была некая миссия. Внутренняя месть всем этим обеспеченным, правильным «людям с первого типа». Доказать, что их хрустальный мир можно разбить одним движением руки. Одним неправильным предложением. А Одри Лихт, с ее безупречной репутацией и кучей денег дяди, была идеальным кандидатом для этого эксперимента. Он уже, кажется, знал, как это произойдет. Приблизится к ней, когда она будет выходить после пар. Предложит заменить скучный вечер за учебниками на глоток настоящей жизни. Посмотрит, как в ее глазах, таких правильных и невинных, зажжется… что? Испуг или отвращение? Малек ставил на второе. Первый тип людей всегда с особым пренебрежением смотрел на таких как Малек. От этого испортить им всю малину хотелось еще больше. — Посмотрим, насколько прочна ваша броня, мисс Идеальная Ученица, — тихо произнес Малек, собирая свою сумку. «Дай ей глотнуть воздуха, — подумал он, — настоящего воздуха, который не пропах искусственными ароматизаторами тканей и дорогим кофе. Лондон ночью — это нечто. Совсем не то, что эта академическая теплица». Малек прошел мимо Одри, намеренно толкнув ее плечо своим, наблюдая, как эта девочка отреагирует на такое наглое вторжение в личное пространство. На удивление Малека, Одри дернулась почти запуганно и вжав голову в плечи, опустила взгляд. «Что она такая зашуганная. Бьют что ли? — подумал Малек, даже остановившись от неожиданности, тупо пялясь на нее сверху вниз. — надо… извиниться что ли…» Мысль была до того для него неожиданной, что он удивленно поднял брови, сам не веря в то, что похожая идея могла посетить его темную голову. — Эй… — Синнер сам не понял, как подошел, сел перед ней на корточки, чтобы заглянуть в лицо, казаться меньше и менее опасным. — ты чего? Ты прости, я тебя случайно задел. — он коснулся ее руки, пытаясь привлечь внимания, но девушка снова чуть дернулась, и Малек заметил ужасную панику в ее глазах, смешанную со страхом. «Ох черт… это она… на меня так? Неприятно, что такой как я касаюсь ее вычищенной кожи?» Однако, его мысль о том, что она могла бояться касания его руки, развеялись, когда он понял, что она сжимает его руку в ответ, как будто пытаясь ухватиться хоть за что-то, заземлиться. — Эй, все хорошо, все в порядке, ты здесь, я с тобой. Меня зовут Малек. Скажи мне, как зовут тебя? — он попытался поймать ее ушедший в себя взгляд. «Угораздило же» Мысль яркой вспышкой обожгла сознание, как бы упрекая в том, что он решился на эту авантюру, а теперь сидит в ногах у первого типа и пытается ее успокоить, будто после того, как она придет в себя, она не забудет его и, что, наверное, еще хуже, не отбросит руку, скривившись от неприязни. Одри постепенно пришла в себя, ее дыхание выровнялось, стало более осознанным. Она не отбросила его руку. И это было, пожалуй, самым странным в этой ситуации. Малек ощутил, как ее пальцы — холодные, чуть влажные — вцепились в его запястье с такой силой, будто он был последним якорем, удерживающим ее в реальности. Он замер, чувствуя этот контраст: его всегда теплые, чуть шершавые руки и ее — идеальные, ухоженные, но сейчас такие отчаянные. «Черт. Черт. Черт.» Он не планировал этого. Вообще не такой сценарий рисовался в его голове, когда он мысленно репетировал этот разговор. Должен был быть холодный, насмешливый взгляд, возможно — легкое презрение с ее стороны, а потом --- его язвительная улыбка и очередная колкость. Но не это. Не этот беззвучный ужас в глазах который делал ее похожей на загнанного в угол зверька. Девушка подняла взгляд, наконец смотря прямо в глаза Синнера и тут мужчина понял, что постепенно пропадает в карих глазах, хотя вообще такого не планировал. Их пересечение взглядами продлилось всего несколько секунд, после чего Малек первым отвел взгляд, разрывая постепенно становившейся невыносимым контакт. — Одри, — выдохнула она наконец, и голос ее прозвучал так тихо что Малек едва расслышал сквозь гул академии. — Меня зовут Одри. «И все же она не прогоняет меня… странная — подумал Синнер, почему-то улыбнувшись, слыша ее тихий, испуганный голос. — хотя она с первых людей. Везучая сука. Но жаль ее. Что ж она так дернулась». — Одри, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. Мягкое. Правильное. Слишком правильное для того, кто сейчас сжимал его руку мертвой хваткой. — Слушай, Одри… дыши. Просто дыши, хорошо? Даже сейчас. Твоя паника может вернуться к тебе в любой момент, а ни тебе, ни мне оно не нужно. — Он кивнул, как бы ожидая ее соглашения и она повторила его движение. Он видел, как равномерно поднимается ее грудь, как она прикрывает глаза, пытаясь сосредоточится только на дыхании. Малек нервно облизнул пересохшие губы. «Да у меня сейчас от нее у самого паничка начнется. Черт, еще и смотрят на нас… — он видел краем глаза, что группка студентов типа первых людей и еще несколько людей с третьего типа, только уже, с другой стороны, наблюдают за ними. Первые, с ни с чем не скрываемым отвращением. Третьи с непониманием и какой-то странной жалостью к мужчине — что пялите?! Валите прочь, не видите, что тут человеку плохо?» Малек бросил короткий, но тяжелый взгляд в сторону наблюдающих — не столько угрожающий, сколько предупреждающий. Те, кто стоял ближе предпочли сделать вид, что их это не касается, и растворились в толпе, Остальные последовали их примеру, поняв, что сцены не будет. По крайней мере той, что они ожидали. — Вот и хорошо, — тихо пробормотал Малек, возвращая внимание к Одри. Ее дыхание действительно выровнялось, хотя пальцы все еще сжимали его запястье с той же отчаянной силой. Он не торопился выдергивать руку. Это было бе жестоко. А жестоким он себя сегодня почему-то не чувствовал. «Странно. Очень странно. Когда я в последний раз кого-то успокаивал? Да никого, блять. Не мой профиль, — мысль прошла колючей, но он отмахнулся от нее. В конце концов, он сам виноват. Решил поиграть в хулигана, толкнул плечом — и получил не презрение, а чужую паническую атаку. Отличный план, Малек. Просто великолепный, а главное, надежный, блять, как швейцарские часы». Он снова посмотрел на нее. Вблизи она была еще более… правильной. Аккуратные черты лица, светлые волосы, чуть растрепавшиеся от того, как она дернулась. Никакой вызывающей косметики никакой пошлости. Чистая, ухоженная, дорогая. Такая, которую родители с детства учат не связываться с такими, как он. — Ну что, Одри, — голос Малек звучал ровно, без обычной насмешки, но с легкой хрипотцой, которая появлялась у него после долгого молчания, — пронесло? Можешь говорить или мне пока не отпускать тебя? Он не спрашивал это с издевкой, хотя вполне мог. Скорее, с осторожностью. В конце концов, он понятия не имел, что именно с ней произошло. Может, это вообще его вина. Может, у нее клаустрофобия иди что-то в том роде, Малек не разбирался, а он тут с дуру подкрался сзади. Она медленно открыла глаза. Взгляд все еще был чуть расфокусированным, но уже осознанным. И снова этот контакт — короткий, напряженный, прожигающий. — Могу, — выдохнула Одри. — Отпускай. Я в порядке. Малек кивнул и аккуратно, чтобы не испугать еще раз резкими движениями, освободил запястье. Ее пальцы разжались не сразу, словно не хотели отпускать единственное тепло и реальное, что было рядом. Он заметил это, но промолчал. — Лады, — он поднялся с корточек в полный рост, отряхнул джинсы и сунул руки в карманы. — Раз в порядке, то вали тогда. К зачету готовиться там, или что вы, пай-девочки, делаете в свободное время. В голосе проскользнула привычная язвительность, но без злости. Скорее, как маска, которую он натянул обратно, чтобы не показывать, как сильно его зацепила эта короткая сцена. Одри смотрела на него снизу вверх. Он видел, как она медленно собирает себя обратно — расправляет плечи, поправляет волосы, возвращает себе ту самую безупречную картинку, которую он разрушил одним толчком. Не такая уж она и крепкая получается, а весь этот начищенный лоск денег не крепче папье-маше. — Спасибо, — тихо сказала девушка, и это прозвучало настолько искренне, что Малек не нашелся с ответом, а мысли, которые только бились в голове, испарились как по щелчку пальцев. Просто кивнул в ответ, развернулся и пошел прочь, чеканя шаг про мраморному полу. «Вот и познакомились — усмехнулся он про себя, доставая сигарету, выходя из университета, поджигая ее сразу, останавливаясь под знаком «курение запрещено» и затягиваясь. — отлично пообщались. Теперь она точно меня запомнит. Только не как козла, а как спасителя. Черт, это еще хуже. Теперь будет думать, что может просить меня спасать ее». Он прошел мимо все еще стоявших в стороне третьекурсников, которые проводили его молчаливыми взглядами, и направился к магазину. Свежий вечерний воздух ударял в лицо и трепал волосы, смешиваясь с дымом. Вдалеке, за заборами и стенами академии, уже зажигались огни Лондона. «Новая жизнь, чтоб ее черт побрал, — подумал Малек, глядя на темнеющее небо. — Она-то никого не жалеет. Всем найдется место. Даже таким, как я. И даже таким… как она». Он не знал, зачем вообще это подумал. Но от мысли об Одри Лихт избавиться, оказывается, было сложнее, чем от панической атаки, которую он только что помог ей пережить. А Лондон тем временем готовился к ночи. И у этой ночи на Малека были свои планы. *** Холодный, вечно с грязным полом, магазин, где можно было по дешевке купить пиво и стащить пару сигарет с соседнего прилавка, если повезет. Пока он искал пиво, которое сегодня составит ему компанию на вечер, Малек не мог перестать думать о карих глазах, которые смотрели на него так, будто тон и правда был единственным ее спасением. «Ты идиот, Синнер. — думал он, перебирая пальцами стекло с яркими этикетками. — самый настоящий идиот. Нужно было просто пройти мимо и черт с ней, с этой правильной. Какая мне вообще разница что она там чувствует и что подумает после?!» Он взял бутылку какого-то незнакомого ему пива, видимо, нового в этом магазине. Прошел на кассу, где сидел такой же несчастный парень в клетчатой рубашке, сонный и явно ненавидящий свою жизнь. В этом они были очень похожи. Парень даже не спросил паспорт Малека, хотя оба видели друг друга впервые. Синнер не глядя нашел пальцами пачку сигарет подешевле, он уже на ощупь отличал дешевый картон простых сигарет от каких-нибудь дорогих «Marlboro». — Как жизнь? — дежурный, ни к чему не обязывающий вопрос, скорее, чтобы просто заполнить эту вечно гнетущую тишину, нарушимую только раздражающим гулом кондиционера. — Нормально. У тебя как? — пожал плечами продавец, пробивая пиво. Малек взял две бутылки. Одну себе, вторую… Тоже себе. Одинокий волка делиться не привык. — Пойдет. — кивнул Малек, расплачиваясь за покупки мятой купюрой и несколькими звенящими монетами. Парни кивнули друг другу и Синнер вышел из магазина, закуривая очередную сигарету. Курил он много и глубоко, это помогало заглушать вечно сосущий под ложечкой голод. Не сказать, что Малек голодал, вовсе нет. Просто привык экономить и есть мало, потому что хотел есть нормальную еду, которая стоила дороже каких-нибудь бич-пакетов. Особенно мясо. За мясо вообще цены драли такие, что у Малека время от времени глаза на лоб лезли, когда он ходил в магазин. Так что на ужин, как, в прочем, и практически всегда, было пиво, сигареты и какие-нибудь макароны, хорошо, если с сосиской. *** На следующий день вопреки желанию Малека забыть весь вчерашний день как страшный сон, он снова пересекся с Одри, которая как будто специально ждала его на пороге университета, еще и держа какую-то странную белую коробку, аккуратно перевязанную бечёвкой в руках. «Бомбу что ль с собой притащила? Смотрит, выглядывает кого-то. Точно ждет кого б подорвать. Тихони, они все такие» Какого же было удивление Малека, когда ее взгляд остановился на нем и она мягко улыбнулась. «Твою мать» Мысль была яркой и билась в голове туда-сюда как вольная птица, заключённая в клетку. Было не понятно, чего больше испугался Малек, того, что его собственные мысли о бомбе могут оказаться правдой и обернуться против него или того, что девушка в принципе решила, что после вчерашней неожиданной стычки, когда он ей помог, теперь они, прости, господи, друзья. «Да никогда в жизни! Не с такими!» Он остановился в нескольких шагах от нее, Сунув руки в карманы, всем своим видом показывая, что она ему совершенно не интересна, что он никуда не спешит и ему абсолютно безразлично, кто и зачем его там поджидает. Утро выдалось промозглым — типичный лондонский день, когда небо висит низко-низко, серое и тяжелое, а воздух пахнет дождем и выхлопными газами. Малек снова выглядел как выжитый лимон. Засидевшись до утра в баре с дешманским, отвратительным на вкус, маслянистым пивом, он так и не смог уснуть, а сейчас чуть дрожащими пальцами пытался зажечь сигарету. «Прекрасное утро, чтобы выслушивать извинения от принцесс — подумал он, разглядывая коробку в ее руках. — что там? Шоколадные конфеты ручной работы? Французские круассаны? А может приглашение на чай с ее дядюшкой?» Девушка сделала шаг к нему и Малек внутренне напрягся. Не потому, что боялся, он вообще ничего не боялся, а потому что он не понимал природу ее этой вежливой улыбки, которая была обращена к нему. Синнер не знал, чего ожидать от Одри, потому что вчерашняя паническая атака била по всем его стереотипам о том, что такие девочки как она, с первого типа, воротят от таких как он носик и считают, что касаются не человека, а грязи. Эта же… вела себя и смотрела на него тогда иначе. И сейчас тоже иначе. Это завораживало Малека, который с детства любил выявлять всякого рода несоответствия, будь то рассказ какой-нибудь девушки, код на языке программирования или вот такие вот исключения в, казалось бы, идеальном разделении людей, где обычно этих самых «исключений из правил» не бывает. — Эй, — девушка попыталась заглянуть в глаза разворачивающемся на пятках Синнеру. «Замечательно, она еще и здороваться нормально не умеет. Чем больше узнаю этого человека, тем больше понимаю, что она и сама прекрасно справляется с задачей испортить себя. Ничего не скажешь.» Однако Синнер все-таки снова развернулся к ней лицом, почти нарочито демонстративно закатив глаза, смотря на нее. — Чего тебе? —в голосе явное раздражение, что его, такого всего важного и занятого, посмели дернуть по непонятной ему причине. — Я хотела поблагодарить тебя — в голосе девушки было столько неловкости и стеснения, что Малеку ее даже стало жалко. «Господь, она ж контуженная. А я ее тут и в хвост и в гриву…» Подумал мужчина не без тени иронии. Она попыталась его коснуться и Малек не отдернул руку. Он чувствовал прохладу от ее вечно холодных пальцев даже сквозь ткань водолазки. Медленно опустив взгляд туда, где она касалась его руки, он почувствовал, как по спине ползет холодок. Не от ее прикосновения, не от того, что эти пальчики, кажется, пахли кокосовым маслом, и даже не от того, что их почему-то захотелось перехватить своей рукой и сжав, заставить продолжать держать на нем, будто издеваясь, что такая чистая, белая и пушистая девушка первого типа не может убрать руку от ткани, принадлежащей человеку второго типа. А потому что он не отдернул руку, не сказал что-то едкое, позволил ей самой коснуться его. Это было настолько не свойственно Синнеру, что тот, кажется, впал в ступор. — За что? — тупо спросил он, все еще смотря на руку. Девушка испугалась, что это он спрашивает в контексте «за что он заслужил это наказание в качестве ее прикосновения», она в принципе часто любила накручивать себя и с особым мастерством это постоянно использовала. — Прости! Я не хотела… я… я хотела извиниться за то, что вчера ты увидел все это и поблагодарить. — она протянула ему белую коробку, опустив взгляд в пол. Малек непонимающе выгнул бровь, смотря то на девушку, то на коробку, то на девушку. Он ее не принял и скрестил руки на груди. — с чего это мне принимать от тебя благодарность? Послушай, милая, то, что я вчера оказался поблизости, не значит, что теперь твой персональный спасатель. — Он отступил на шаг, рассматривая, как Одри топчется с ноги на ногу, не зная, что ему ответить. — Справедливости ради, ты не спас целый мир, а здесь просто четыре маффина, так что мы в расчете. Возьми и все уже! — она прикусила губу, когда голосок немного дернулся. Ей тоже не доставляло удовольствие вот так вот стоять и пытаться достучаться до него. Зачем ей вообще это было надо?! Лучше бы забыла и сделала вид, что ничего не было, проще бы было. «Оу, так я все же ее раздражаю, и она все же боится лишнюю секунду постоять со мной на людях. Все-таки я ошибся в исключении? Интересно» Малеку как будто в голову что-то ударило, и он сделал шаг к ней. Девушка отступила. Потом еще пара шагов и ее спина уперла в дерево, а он запер Одри клеткой из своего тела и руки. — Что, уже не такая смелая? — голос упал почти до заговорщического шепота, он усмехнулся, разглядывая ее лицо так близко. Как она побледнела, как глаза расширились, а зрачки, наоборот, сузились до ужаса, как задрожала эта пухлая нижняя губка. Прикусить бы ее. Малек быстро отгонял подобные мысли подальше, потому что они мешали ему, в сущности, наслаждаться настоящим зрелищем, как девушка первого типа, вся из себя правильная и с деньгами дядюшки ничего не может сделать против настоящей физической силы. Ее деньги на счете не спасут ее от какого-нибудь психа. Малек таковым, конечно, не являлся, просто решил преподать небольшой урок девушке, чтобы она знала с кем и как должно общаться. Не каждый «третьесортный» готов терпеть к себе такое отношение. — расслабься — он отступил, выпуская ее из этой клетки. — я не собираюсь причинять тебе боль. Тебе просто лучше будет знать, что бывает с девочками, которые не умеют нормально разговаривать. — он больше не смотрел на нее, закуривая сигарету. — Я просто хотела поблагодарить! — а голосе Одри Малек услышал слезы, подкатывающие к горлу. — а ты… ты… да, я не умею разговаривать с людьми, но у меня и опыта-то особо не было! А ты?! Ты чем лучше? Делишь всех подряд то на тех, то на тех, и не думаешь, что бывают разные случаи! — она впихнула ему в руки коробку. Малек принял ее, ошарашенный таким напором и тупо смотрел как она убегает. — что ж… — еще и живот предательски заурчал, а когда он почувствовал аромат слегка подгоревших шоколадных маффинов… он сдался. Открыл коробку, ожидая увидеть что-то вроде тех безупречных кондитерских изделий, которыми его однокурсницы иногда обменивались в академии — с идеальной глазурью посылкой из золотой пудры и прочей ерундой, которая стоила больше, чем его недельный бюджет на еду. Внутри лежали маффины. Неровные, с подгоревшими боками, один даже треснул сверху, обнажая шоколадную начинку, которая вытекла и застыла некрасивой кляксой на бумажной формочке. «Господи Иисусе, — подумал Малек, разглядывая это кулинарное преступление. — Она что, в первый раз в жизни включила духовку?» Он взял один, самый кривой, покрутил в пальцах. Маффин был теплым — она явно пекла их утром, до того, как притащилась в академию и устроила эту сцену. Зачем? Ради чего? Чтобы отблагодарить человека, который толкнул ее плечом, довел до панической атаки, а потом нахамил при следующей встрече? «Ну прямо ловелас» — пронеслось в голове. Он откусил. Вкус был… нормальным. Не приторно-сладким, как в магазинных, не безвкусным, как в столовой академии. Домашним. Немного суховатым, с комочками теста, которые не до конца перемешались, с шоколадной каплей внутри, которая растеклась по языку теплой, чуть горьковатой сладостью. «Черт, — подумал он, жуя и глядя в ту сторону, куда убежала Одри. — Она правда сама это пекла. Не купила в дорогой кондитерской, не попросила повариху. Сама. Для меня.» Это было… на удивление приятно. Захотелось ее как-нибудь отблагодарить что ли… хоть как-то в общем-то поддержать контакт, пусть это и будет вечная благодарность за благодарность. Он доел маффин, вытер руки о джинсы и закрыл коробку. Потом открыл снова, взял второй и сунул в рот, потому что голод оказался сильнее гордости. Малек шел по коридору, пережевывая второй маффин, и чувствовал, как внутри него что-то медленно, но верно перестраивается. Как будто старые шестеренки, которые давно не смазывали, вдруг начали крутиться с новым, незнакомым скрипом. «Предложу ей… что-нибудь». Мысль была абсурдной. До зубного скрежета абсурдной. Он, Малек Синнер, который никому ничего не должен, который живет по принципу «ты мне — ничего, я тебе — тем более», вдруг решил отблагодарить девушку с первого типа. За что? За кривые маффины? За паническую атаку, которую она устроила на его глазах? За то, что смотрит на него так, будто он не просто грязь под ее идеальными ногтями? «Нет, — поправил он себя, заворачивая за угол. — она не смотрит как на грязь. Она вообще смотрит как-то иначе. И это бесит больше всего». Он выбросил пустую коробку в урну, достал сигарету, но закуривать не стал — внутри академии курить было нельзя даже для таких отпетых, как он. Просто покрутил ее в пальцах, вдыхая запах табака, и продолжил путь к аудитории, где у него должна была быть пара по истории костюма. Но мысли были не о лекции. Мысли были о ней. *** Он начал замечать ее задолго до того, как решил подойти. На самом деле, он всегда ее замечал — просто раньше это было частью его плана. «Изучи цель, — думал он тогда. — Узнай ее привычки, слабые места, расписание. Чтобы удар был точнее». Сейчас он замечал ее по другой причине. Она сидела в столовой одна. Всегда одна. С подносом, на котором стояла тарелка с салатом и стакан воды — никаких жирных бургеров или сладкого чая, как у нормальных студентов. Ела медленно, аккуратно, будто боялась, что кто-то посмотрит в ее сторону и увидит, как она жует. Всегда прятала взгляд, и, что более всего удивило Малека, перед едой девушка складывала руки в молитвенном жесте и шептала несколько секунд что-то, кажется, молитву. Рядом с ней иногда подсаживались другие девушки — из ее группы, наверное, или просто знакомые, — но разговор длился недолго. Одри отвечала односложно, улыбалась вежливо, но отстраненно, и вскоре собеседницы находили более интересную компанию. «Одиночка, — подумал Малек, наблюдая ха ней из-за колонны, как будто невзначай решив постоять и залипнуть в телефон именно здесь. Он мастерски сливался с толпой в любой ситуации, потому и сейчас не был замечен. — Такая же, как я. Только я выбрал это сам. А она… похоже, у нее не было выбора». Он вспомнил ее слова: «У меня и опыта-то особо не было». Опыта в чем? В общении? В дружбе? В том, чтобы кто-то просто подошел и сказал: «Эй, ты как»? Малек скривился, отогнал от себя эту сентиментальную чушь и пошел на пару. *** Решение как конкретно ей можно было бы помочь пришло к нему довольно быстро. По воле случая и, кажется, милости каких-нибудь богов, Малек не мог объяснить иначе такое везение, всему их потоку задали одно ужасно нудное и однотипное задание по созданию эскизов для коллекции, вдохновленных этим «прекрасным» и совершенно не скучным в своей серости Лондоном. Синнер сидел на подоконнике в холле, курил в открытое окно, чтобы не привлекать внимание охраны, и листал ленту в телефоне, когда услышал знакомый голос. Одри разговаривала с куратором их потока — высокой женщиной с вечно недовольным лицом и пучком седых волос на макушке. — …понимаю, мисс Лихт, но задание есть задание, — говорила куратор сухо, поправляя очки. — Ваша группа должна представить коллекцию, отражающую жизнь современной молодежи. Ночные клубы, стрит-стайл, уличная культура. Это не ваш профиль, я знаю, но вы можете взять за основу что-то более… элегантное. Диско, например, или чикагский джаз. — Но, профессор, — голос Одри звучал тихо, почти умоляюще, — я хочу сделать нормальную работу, а не отговорку. Просто у меня нет… — Нет опыта, — перебила куратор. — Знаю. Поэтому советую вам не браться за то, в чем вы не сильны. Ориентируйтесь на свои сильные стороны. Всего доброго. Она развернулась и ушла, оставив Одри стоять посреди коридора с опущенными плечами. Девушка смотрела в пол, и Малек видел, как ее пальцы сжимают планшет с такой силой, что костяшки побелели. «Нет опыта, — мысленно повторил он, и в голове что-то щелкнуло. — Нет опыта в ночной жизни. В клубах, в стрит-стайле, в том, что я знаю лучше всего». Он затушил сигарету о подоконник и спрыгнул на пол. Одри вздрогнула, когда он оказался рядом — не специально, просто она была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить его приближение. — Я знаю, что подслушивать не хорошо, однако и я не то, чтобы подслушивал. — в голосе не было привычной насмешки. Скорее, легкое раздражение от того, что она такая… потерянная. — Я… я не… — растерянно начала она, поднимая на него глаза. В них снова был тот самый страх — не перед ним, перед чем-то другим. — Ты просто… — Стоял рядом, да, — закончил за нее Малек. — И слышал достаточно. Она опустила взгляд, и он заметил, как ее щеки чуть порозовели — то ли от смущения, то ли от того, что ее застали в такой уязвимый момент. — Это не твое дело, — тихо сказал она. — Задание моей группы. Я справлюсь. — Справятся твои одногруппники, — парировал Малек, сунув руки в карманы. — А ты будешь сидеть в сторонке со своим «элегантным диско», потому что у тебя ни опыта, ни фантазии как у какого-нибудь персонажа Мигеля Де Сервантеса. — он подмигнул ей. — я прав? Она промолчала, но он и так знал ответ. — Слушай, Лихт, — он наклонил голову, пытаясь поймать ее взгляд. — у меня есть опыт. Много. Я знаю эту тему от и до. Все эти клубы, бары, подворотни, стрит-стайл, уличная культура — это моя жизнь. Я могу тебе помочь. Она подняла голову, и в ее глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. — Зачем? — спросила она. — Зачем тебе мне помогать? «Хороший вопрос, — подумал Малек. — Зачем, черт возьми, ты это предлагаешь?» — Потому что ты дала мне маффины, — сказал он, и это прозвучало глупо даже для него самого. — я никогда не чувствовал… заботы. Даже если просто в качестве благодарности. И мне интересно что у тебя в голове, почему ты так остро отреагировала на простое касание, что тебя пришлось откачивать. Она смотрела на него несколько секунд, и Малек чувствовал, как его обычная уверенность начинает давать трещины. «Скажи нет, — мысленно попросил он. — Скажи, что я псих, и уйди. Будет проще для нас обоих». — Как? — спросила Одри наконец. — Как ты собираешься мне помочь? Он выдохнул — то ли с облегчением, то ли с сожалением. Он сам не понял, что именно хотел этим выдохом донести. — Покажу тебе настоящую ночную жизнь, Лихт. Без прикрас Ты увидишь все своими глазами, почувствуешь атмосферу, сделаешь наброски, снимешь референсы. Я буду твоим… гидом, — он скривился от этого слова, но другого не нашлось. — А потом ты сделаешь свою коллекцию. И она будет настоящей. Не это вот… — он повел рукой, указывая на стерильные стены академии, — …стерильной херней. Она молчала. Долго. Настолько, что Малек уже начал думать, что она просто развернется и уйдет, но Одри снова подняла на него взгляд — в этот раз более спокойный, почти решительный. — Когда? — спросила она. — Сегодня, — ответил он, не давая себе времени передумать. — В десять вечера у центрального входа. Не опаздывай. Он развернулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Сердце колотилось где-то в горле, и он никак не мог понять — от адреналина или от того, что только что сделал. «Ты ее испортишь, — напомнил он себе. — Ты это делаешь, чтобы показать ей грязную сторону жизни. Чтобы она поняла, что мир не состоит из шелка и добрых слов. Чтобы она, такая белая и пушистая, перестала мозолить глаза своей правильностью, чтобы она…» Он не закончил мысль. Потому что где-то глубоко, в самом темном углу сознания, шевелилась что-то еще. Что-то, что не имело никакого отношения к мести или к ее прошлому. Что-то, что хотело просто провести с ней вечер. «Заткнись, — приказал он себе. — Ты делаешь это ради дела. Только ради дела». Но когда он вышел на улицу и вдохнул холодный воздух, пахнущий дождем и выхлопными газами, он понял, что врет самому себе. И это было хуже, чем любой обман девушки. Он хотел ее испортить, что было правдой. Но не потому, что она «мозолила глаза», а потому что он хотел, чтобы девушка поняла его. Стала ближе. Это было до чертиков странно для него, тем более что он и не знал ее толком, но при этом… мысль почему-то прочно обосновалась в голове и совершенно не планировала уходить. *** Вечер накрыл Лондон своей привычной сырой пеленой. Малек стоял у центрального входа в академию, прислонившись плечом к холодной колонне, и курил, наблюдая, как редкие прохожие спешат по своим делам, укутавшись в пальто и шарфы. Фонари уже зажглись, разливая по мокрому асфальту оранжевые лужи света. Небо висело низко, тяжелое, цвета старого свинца, и только где-то далеко на западе еще теплилась бледная полоска заката. Он посмотрел на часы — без десяти десять. «Придет? — подумал он, затягиваясь, наполняя легкие едким дымом смоляной сигареты. — Или струсит в последний момент?» С одной стороны, он почти надеялся, что она не придет. Это было бы логично и правильно, безопасно для них обоих, но, как уже успел отметить сам Синнер, она категорически не вписывалась ни в одни мыслимые и немыслимые законы, разделения и логику. Поэтому желание Малека выкинуть эту дурацкую идею из головы, пойти в какой-нибудь бар, напиться дешевого пойла и наутро забыть, что вообще собирался тащить принцессу первого типа в свою грязную жизнь, навряд ли увенчается успехом. С другой стороны… ему почему-то хотелось, чтобы она пришла. Он затушил сигарету о край урны и сунул окурок в карман — привычка, выработанная годами, когда можешь курить одну сигарету целый день, экономя ее как можешь. Поправил воротник куртки — обычной, черной, потертой на локтях, с нашивкой какой-то панк-группы, которую он сам когда-то пришил кривыми стежками. Джинсы, легкие кроссовки, на шее — дешевый шнурок с металлической подвеской в виде черепа. Никакого пафоса. Никакой попытки выглядеть лучше, чем он есть. Хотя, как признали бы, наверное, многие девушки третьего типа из его института, именно в этом был главный шарм Малека. «Она, наверное, вырядится как на бал, — усмехнулся он про себя. — В какой-нибудь шелковый топ за тысячу фунтов и туфли, в которых страшно наступить в лужу». Но когда он увидел ее, выходящую их темноты, его усмешка сползла с лица. Одри шла быстро, чуть ссутулившись, будто пыталась стать меньше, незаметнее. На ней была простая черная водолазка, потертые джинсы — не такие, как у него, конечно, а аккуратные, явно дорогие, но без вычурности — и короткие ботинки на низком ходу. Волосы собраны в низкий хвост, на плече — небольшая сумка через тело. Никакой косметики, никаких украшений. «Она… — Малек на секунду потерял дар речи. — Она выглядит почти нормально. Почти как… свой человек». Она остановилась в нескольких шагах от него, переводя дыхание — то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения — Я не опоздала? — спросила тихо, оглядываясь по сторонам, будто боялась, что кто-то из знакомых увидит ее в компании Малека. Может она и выглядела более… испорченно, однако все еще ее сущность мало чем отличалась от первого типа людей, которые с явным пренебрежением относились к таким людям как Малек и к их идеям. — Ровно, — ответил он, пряча удивление за привычной маской безразличия, а раздражение от ее напряжения рядом с ним, за вечной наглой ухмылкой. — только… ты в этом собралась идти? Она опустила взгляд на свою одежду, потом подняла на него недоуменный взгляд. — А что не так? «Все не так, — хотел сказать он. — Ты выглядишь слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком… как человек, которому не место в моем мире». Но вместо этого он пожал плечами и кивнул в сторону улицы. — Нормально. Для начала сойдет. Пошли. Он не предложил ей руку, не подождал, пока она поравняется с ним. Просто пошел вперед быстрым шагом, засунув руки в карманы, и только когда услышал за спиной торопливые шаги, немного сбавил темп. — Куда мы идем? — спросила Одри, поравнявшись с ним. — В одно место, — ответил он уклончиво. — Спокойное и тихое. Для начала погружения в этот «страшный» для тебя мир самое то. *** Они шли молча. Малек — чуть впереди, сунув руки глубоко в карманы потертой джинсовки, разве что, не насвистывая, настолько по-хозяйски он себя чувствовал в этом лабиринте граффити, облупленной штукатурки и гудящих труб теплотрасс. Одри семенила следом, стараясь ступать как можно тише, хотя каждый шаг отдавался в пустом переулке гулким эхом. Она боялась смотреть по сторонам, но еще больше боялась упустить Малека из виду — растворится в темноте, как призрак, и ищи его потом свищи в этом царстве битого кирпича и кошачьих силуэтов. Наконец, малек резко свернул в неприметную арку. Обычный проход между домами, заваленный пустыми коробками и заставленный мусорными баками. Одри замялась на входе, чувствуя, как к горлу подкатывает липкий страх. — Ты меня в подворотню ведешь? — наконец подала она голос, когда они остановились перед обшарпанной дверью, на которой висела ржавая табличка «Пожарный выход». Рядом с дверью стоял пластиковый стул с отломанной ножкой, подпертый кирпичом, а над головой тускло мигала лампочка, издававшая комариный писк. — Ага, — Малек толкнул дверь плечом, и та с мерзким скрежетом поддалась. — Сейчас расчленю тебя и отдам на растерзание какого-нибудь культа в качестве жертвоприношения. Мне с этого тоже перепадет пара шиллингов. — Очень смешно, — буркнула она, но шагнула внутрь. Они оказались в узком коридоре, пропахшем сырой штукатуркой и старыми обоями. Стены здесь были оклеены выцветшими афишами каки-то джазовых концертов восьмидесятых годов, а под ногами хрустела осыпавшаяся побелка. Коридор вел к лестнице — крутой, с вытертыми до бетона ступенями и перилами, обмотанными синей изолентой в тех местах, где они грозили развалиться. — Это… это точно вход? — Одри с сомнением посмотрела на пожарный щит, к которому кто-то приклеил наклейку с котом в ведьминской шляпе. Кот зловеще скалился и держал в лапе табличку «Смерть скучным кафе». — Нет, это портал в Нарнию, — Малек уже поднимался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. — Просто доверься человеку, который водит сюда девушек каждую пятницу. — Каждую пятницу? — переспросила она, и в голосе проскользнула нотка, которую он не смог распознать. Разочарование? Ревность? Ей-то какое дело? — Я шучу, Лихт, — он обернулся, сверкнув зубами в широкой улыбке в полумраке. — Я сюда вообще никого не вожу. Ты первая. Чувствуй себя избранной. Он не врал. Это место он нашел случайно полгода назад, когда прятался от дождя, и с тех пор оно стало его личным убежищем. Место, где можно было просто сидеть, пить какао (да, он любил какао, и плевать ему было, что это «не по-мужски») и смотреть, как мир за окном медленно засыпает. Он никому про него не рассказывал. До сегодняшнего дня. Но почему-то это все казалось до чертиков правильным. Лестница закончилась, и они вышли на небольшую площадку перед дверью, обитой черным бархатом. На двери висела табличка, написанная от руки серебряной краской: «Котел и Мантия. Входи, если осмелишься. Или не входи. Нам, в общем-то, все равно». Малек толкнул дверь, и на них обрушился теплый воздух, пропитанный запахом корицы, сушеных трав, старого дерева и еще чего-то сладкого, похожего на ваниль и дым. Внутри играл джаз — тихий, тягучий, с хрипловатым женским вокалом, который словно обволакивал пространство мягким пледом. — Ого… — выдохнула Одри, застыв на пороге. Малек невольно улыбнулся. Именно такой реакции он и ждал. Кафе было крошечным — всего шесть столиков, разбросанных по залу без всякой симметрии, словно их расставили в случайном порядке и забыли поправить. Стены были выкрашены в глубокий темно-фиолетовый цвет, почти черный и на этом фоне яркими пятнами выделялись полки, уставленные книгами в потрепанных переплетах. Названия вроде «Травоведение для чайников», «Как приворожить соседа и не сесть в тюрьму» и «История магии: от костров до Инстаграма» соседствовали с томиками классики и современной прозы. Потолок был полностью увит сухими травами и цветами — лаванда, полынь, чертополох, какие-то колоски, перевязанные бечевкой. Они свисали вниз, переплетаясь с лозой, пушистыми метелками, и когда кто-то проходил мимо, травы тихо шелестели, словно переговаривались между собой. Повсюду стояли горшки с растениями — от крошечных кактусов в черепушках до огромного монстера, который разросся на полстены и запустил воздушные корни прямо в книжную полку, будто читал за компанию. На каждом столике горела свеча в стеклянном подсвечнике, а вместо номеров столиков стояли маленькие фигурки животных — черный кот, сова, жаба, ворон, крыса и паук. Их было очень сложно назвать «милыми», потому что они были достаточно реалистичными, особенно паук, от которого Одри неприятно поежилась, все статуэтки были отлиты, кажется, из бронзы. — Это… — Лихт сделала шаг вперед, едва не споткнувшись о пуфик в виде тыквы который стоял прямо у входа, — …самое странное и прекрасное место, в котором я когда-либо была. — Я знал, что тебе понравится, — Малек уже направлялся к столику у окна, где стояла фигурка ворона. Он сел на потертое кресло в бархатную обивку бордового цвета и жестом пригласил Одри занять место напротив. — У них лучшее какао в Лондоне. И булочки с корицей, которые пахнут так, что невольно появляется зависимость. Одри осторожно опустилась на стул — такой же бархатный, но темно-изумрудный с высокой спинкой, украшенной резными деревянными накладками в виде виноградной лозы. Она провела пальцами по подлокотнику, разглядывая зал с таким видом, будто попала в музей. — Как ты нашел это место? — Дождь, — коротко ответил Малек. — И любопытство. Я увидел дверь с табличкой и решил, что если уж меня заманивают в логово ведьм, то я хотя бы умру с интересной историей. — И? — Одри наконец посмотрела на него, и в ее глазах больше не было страха. Только живое, почти детское любопытство человека, которого будто вывели из клетки в настоящий, живой и огромный мир. — И не умер, как видишь. — Малек усмехнулся, кивая бармену в знак приветствия. Тот, в свою очередь, подошел к столику. Вернее, подплыл — бесшумно и как-то даже величественно. Это был высокий, худой мужчина лет сорока с длинными светлыми волосами, собранными в низкий хвост, и лицом, которое можно было бы назвать аристократичным, если бы не проколотая в трех местах бровь и татуировка в виде змеи, выползающей из воротника черной рубашки и обвивающей шею. На нем был длинным фартук с вышитым на груди котлом, из которого поднимался пар, складывающийся в слово «Мяу». — Синнер, — произнес бармен голосом, который больше подошел бы для озвучки документалок о загробной жизни, Малек заметил с каким интересом и восторгом Одри «навострила ушки», выпрямившись и чуть склонив голову в бок, уставилась в стол, концентрируясь на голосах и разговоре, чтобы уловить максимум интонаций и информации. «Как котенок». Мысль как пришла, так и ушла, не цепляя Синнера, но он ее заметил. — Ты привел гостя. Впервые за полгода. Я уже начал думать, что ты стесняешься нас. — Я стесняюсь тебя, Микаэль, — Малек откинулся на спинку кресла, чувствуя, как привычная атмосфера этого мечта начинает расслаблять даже его вечно напряженные плечи. — Твоя «аура высшего существа» отпугивает людей. — Я чувствую сарказм, — Микаэль склонил голову на бок, разглядывая Малека, тот лишь вечно ухмыляясь, пожал плечами. — в прочем, «моя аура» — Микаэль даже не моргнул, — это единственное, что удерживает это заведение от превращения в филиал «Старбакса». Так что будь благодарен. Он повернулся к Одри, и его взгляд стал изучающим, но не неприятным — скорее, как у врача, который пытается определить, насколько запущена болезнь пациента. — А вы, юная леди, впервые в «Котле и Мантии». Добро пожаловать. Меня зовут Микаэль, я владелец этого скромного приюта для потерянных душ и любителей кофе, — он косо посмотрел на Малека. — или какао. Если вам понадобится что-то, чего нет в меню, — он сделал паузу, — я все равно не смогу это приготовить. Но могу сделать вид, что пытаюсь. Одри улыбнулась — вежливо, с ноткой напряжения в голосе, новые места ее всегда пугали. — Спасибо. Здесь очень… атмосферно. — Атмосферно, — повторил Микаэль, словно пробуя слово на вкус, пропустив мимо ушей напряжение девушки, чтобы не напрягать ее еще больше. — Обычно говорят «стремно» или «пахнет бабушкиным шкафом». Вы мне нравитесь. Что будете? — Какао, — сказал Малек, не давая Одри времени на раздумья. — Два. И несколько булочек с корицей. Она сегодня не ужинала, а мне нужно, чтобы мой подопечный по ночной жизни не упал в обморок от голода в самый неподходящий момент. — Я вообще-то ела, — возмутилась Одри, но щеки ее порозовели. — Салат. — Салат, — Малек закатил глаза так выразительно, что даже Микаэль хмыкнул. — Трава с листьями — это не еда. Это корм для кроликов. Тебе нужны углеводы, Лихт. И жиры. И, возможно, небольшой экзорцизм, потому что питаться одним салатом — это очень странно. В тебе, случаем, не сидит какая-нибудь Анабель? — Я просто слежу за фигурой. — За фигурой следят модели перед показом и люди, которые боятся, что их не полюбят, если они наберут лишний килограмм, — отрезал Малек. — Ты не модель. И тебя уже… — он осекся, понимая, что чуть не ляпнул лишнего. — В общем, булочки. Много. Микаэль посмотрел на них с выражением лица, которое можно было бы назвать «я слишком стар для этого дерьма, но мне интересно, чем все закончится», и удалился в сторону барной стойки, которая была стилизована под старинный аптекарский шкаф с множеством ящиков, подписанных вроде «Сущность лаванды», «Пыльца фей» (внутри оказался обычный сахар) и «Слезы единорога» (Малек знал, что там просто хранились пищевые блески). Пока они ждали заказ, Синнер разглядывал зал, отмечая привычные детали, которые всегда его успокаивали. За соседним столиком, где стояла фигурка совы сидела девушка в огромных круглых очках и вязаной кофте с нашивкой «Я разговариваю с растениями». Она читала книгу, время от времени делая пометки в блокноте и шептала что-то под нос. Рядом с ней стояла чашка с чем-то дымящимся, от чего поднимался пар странного фиолетового оттенка, хотя скорее, так просто падал грамотно поставленный свет. В углу, за столиком с жабой, расположилась пожилая пара. Женщина с копной седых кудрей, в которые были вплетены яркие синие нити, что-то увлеченно рассказывала своему спутнику — мужчине с окладистой бородой и в жилетке, расшитой звездами. Он слушал ее с таким вниманием, будто она вещала истины мироздания, и периодически кивал, поглаживая бороду. — Знаешь, — Одри нарушила молчание, и Малек перевел взгляд на нее, — я ожидала, что ты приведешь меня в какой-нибудь… ну, бар. Где громко, грязно и пахнет пивом. — Еще успеется, — он усмехнулся. — Ночь длинная. А для начала нужно, чтобы ты расслабилась и перестала смотреть на меня как на маньяка, который вот-вот достанет нож — Я не смотрела на тебя как на маньяка! — Смотрела. Вон, даже сейчас, — он ткнул пальцем в ее лицо. — Видишь? Этот взгляд. «О боже, он знает, где я живу, и теперь мне придется переезжать в другую страну». Расслабься. Я всегда знал. И не нагрянул. Одри фыркнула, но уголки губ дрогнули в улыбке. Она решила благоразумно пропустить эту неожиданную информацию об его осведомленности в отношении ее местом жительства, мимо ушей. — Это не взгляд «он маньяк». Это взгляд «он странный, и я не понимаю, почему согласилась на это». — Одно и тоже — Малек усмехнулся. — а согласилась ты, потому что я неотразим. — он развел руки как будто в приглашающем жесте. — И, кстати, спасибо за маффины. Они были правда вкусными. — Ты… правда? — она подняла брови, и в голосе прозвучало столько искреннего удивления, что ему стало почти стыдно за свое утреннее поведение. Почти. — Я думала, ты их выбросил. — Я похож на человека, который выбрасывает еду? — он сделал оскорбленное лицо. — Я бедный студент, Лихт. Я доедаю даже то, что уронил на пол, если успел поднять за пять секунд. — Это… это ужасно. — Это жизнь, — пожал он плечами. Микаэль вернулся с подносом, на котором стояли две высокие керамические кружки, украшенные ручной росписью в виде фаз луны, и тарелка с горкой булочек, от которых поднимался пар, пропитанный ароматом корицы, сахара и чего-то еще — кажется, кардамона. — Ваше какао, — объявил он, ставя кружки на стол. — В моем какао нет алкоголя, но есть кое-что получше. Тайный ингредиент. — Какой? — Одри с подозрением посмотрела на свою кружку, над которой поднимался густой пар, пахнущий шоколадом и молоком. — Если я скажу, он перестанет быть тайным, — Микаэль наклонился чуть ближе и понизил голос до заговорщического шепота. — Но между нами: это щепотка корицы, капля ванильного экстракта и… проклятие. Очень маленькое. Оно заставляет людей возвращаться. Одри прыснула, прикрыв рот ладонью, и Малек почувствовал, как внутри что-то потеплело. Не от какао — еще он еще не пробовал. От того, что она наконец-то расслабилась и перестала напоминать натянутую струну. — Спасибо, Микаэль, — сказал он, беря свою кружку, на которой была изображена улыбающаяся луна. — Ты, как всегда, жутки и прекрасный. — Благословенна ночь, не буду мешать вам. — бармен кивнул и удалился, бесшумно ступая по старому деревянному полу, который скрипел под всеми, кроме него. — Благословенна ночь, Микаэль. — улыбнулся Малек, провожая его взглядом, а затем вернул свое внимание Одри. — Благословенна ночь? — переспросила девушка, непонимающе подняв бровь. — Здесь это вроде «приятного вечера», «добрый вечер», «добро пожаловать» и прочее. — Малек улыбнулся в кружку, смотря на девушку поверх нее, сверкнув голубыми глазами так, что Одри даже немного поежилась. Казалось, все в этом месте работало по каким-то своим, абсолютно ей не известным правилам, и они играли против нее. Лихт взяла свою кружку — на ней была полная луна, окруженная звездами — и осторожно отпила. Ее глаза расширились, а мысли о том, что все это могло бы быть очень для нее, странно и опасно мгновенно испарились, будто их и не было никогда. — Это… это действительно самое вкусное какао в моей жизни, — выдохнула она, облизывая губы, на которых осталась молочная пенка. — Как он это делает? — Проклятье, — серьезно ответил Малек. — Он же говорил. Одри снова улыбнулась, и на этот раз улыбка задержалась на ее лице дольше. Синнер заметил, что у нее маленькая ямочка на левой щеке, которая появляется только когда она улыбается по-настоящему, а не вежливо-дежурно. Раньше он этого не видел. — Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросила она, обхватывая кружку обеими руками, словно греясь о ее тепло. — О себе. Ты ведь обо мне уже кое-что знаешь. А я о тебе — ничего. — А что ты хочешь узнать? — он взял булочку, разломил ее пополам и протянул половину Одри. Она поколебалась секунду, но взяла. — Что угодно. Почему ты поступил в академию моды, если тебе это не нравится? — Я этого не говорил. — Но ты выглядишь так, будто тебе все равно. Он задумался, жуя булочку. Она была идеальной — мягкая, сладкая, с тягучей начинкой из коричневого сахара и масла, которая таяла на языке. — Мне не все равно, — сказал он наконец. — Просто… я не верю, что диплом что-то изменит. Я поступил, потому что умею рисовать и шить, и это единственное, что у меня получается хорошо. Ну, кроме как вляпываться в неприятности. — Ты умеешь шить? — Одри даже перестала жевать. — А что, не похож? — он усмехнулся. — не просто же так я учусь здесь. Тем более, я сам сшил эту куртку. И нашивку пришил сам. Криво, но зато сам. Она посмотрела на его куртку с новым интересом, словно только сейчас заметила детали — строчки, пусть и неровные, но сделанные явно не в папахах, подбор ткани, фасон. — Это… на самом деле хорошо, — сказала Лихт задумчиво. — У тебя талант. — У меня нет денег на нормальную одежду, — поправил он. — Это не талант. Это выживание. — Иногда это одно и то же. Малек хмыкнул, но ничего не ответил. Разговор зашёл на территорию, которая была ему неприятна, и он не хотел углубляться. Вместо этого он кивнул на окно. — Посмотри. Одри повернулась. Окно, у которого они сидели, выходило не на улицу, а во внутренний двор — маленький парк, зажатый между жилыми домами. Днем там, наверное, гуляли мамы с колясками и пенсионеры с собаками, но сейчас, ночью, парк был пуст и тих. Фонари горели тусклым желтым светом, освещая мокрые от недавнего дождя скамейки, голые ветки деревьев и маленький фонтан в центре, который не работал, но в его чаше блестела вода, отражая огни окон окрестных домов. — Красиво, — прошептала она. — Ага, — согласился Малек. — Я иногда прихожу сюда просто посидеть и посмотреть на этот парк. Он напоминает мне, что даже в самом дерьмовом районе Лондона есть что-то… тихое. Она повернулась к нему, и в ее глазах снова появилось то самое выражение, которое он никак не мог расшифровать. — Ты не такой, каким хочешь казаться, Малек Синнер. — Все мы не такие, — он пожал плечами и сделал большой глоток какао, обжигая язык. — Ты тоже не такая. Ты печешь кривые маффины, молишься перед едой и боишься, когда кто-то подходит слишком близко. А с виду — идеальная принцесса с деньгами дядюшки. Девушка медленно кивнула и прикусила губу. — Да, ты прав. Только эти деньги… они не делают меня счастливой. — она подняла глаза, смотря прямо на Малека. — Бедный богатого не поймет. — пожал плечами. Синнер, понимая, что их диалог перестал клеиться и теперь скатывался в неприятные для обоих темы. Он замолчал, и они допили какао молча. Выходя из кафе, Малек придержал Одри дверь, и та спокойно прошла вперед, без привычного «спасибо», которое его раздражало. Он не сделал ничего такого, за что его можно было бы благодарить! А таким словам «просто так» грош цена. — Ты наконец перестала меня благодарить, — заметил он. Она рассмеялась — тихо, почти неслышно, но Малек уловил этот звук и почувствовал, как что-то теплое разливается у него в груди. Что-то, чему он не давал названия. «Первый этап, — подумал он, спускаясь по лестнице, смотря на ее светлую макушку. — Кафе, джаз, разговоры. Потом будет что-то более… живое А там посмотрит, как ты запоешь, Лихт». Но в глубине души-то он уже знал, что поет не она. Поет что-то внутри него, что он так долго старался заглушить, а теперь, когда есть человек рядом и он принимает его темные стороны беспрекословно… Этот голос становился громче. *** Они вышли из ведьминского кафе далеко за полночь. Воздух на улице стал еще холоднее, дыхание превращалось в густой пар, который тут же съедала лондонская сырость. Малек свернул в сторону от привычных туристических маршрутов, уводя Одри в лабиринт узких улочек, где фонари горели через один, а стены зданий были сплошь покрыты слоями граффити — от простых тегов до сложны муралов, занимающих целые пятиэтажный торцы. Они шли молча, но тишина была не тягостной — скорее, изучающей. Одри вертела головой, пытаясь разглядеть каждую деталь: вот огромная сова с горящими глазами, вот портрет Эми Уайнхаус в ее культовой прическе, вот абстрактное переплетение линий и цветов, которое невозможно было расшифровать, но которое завораживало своей хаотичной красотой. Малек покосился на нее, заметив, как ее пальцы сами собой тянутся к сумке — туда, где лежал скетчбук. «Хочет зарисовать, но стесняется», — понял он и ускорил шаг. Полуночный рынок возник неожиданно — между двумя старыми кирпичными зданиями, в переулке, который днем, наверное, выглядел неприметным серым пятном на карте. Но сейчас, в темноте, он жил своей, особенной жизнью. Прилавки были сколочены из грубых досок и покрыты пледом или куском бархата — кто во что горазд. Здесь продавали все: от потертых кожаных курток до виниловых пластинок, от старинных брошей до книг с пожелтевшими страницами. Свет исходил от гирлянд, развешанных между стенами домов, и от керосиновых ламп, которые продавцы ставили прямо на прилавки — желтый, дрожащий свет делал лица покупателей похожими на портреты Рембрандта. — Это… — Одри остановилась, не в силах подобрать слова. — Это не Камден, — усмехнулся Малек, засунув руки в карманы. — Сюда туристы не ходят. Только местные и те, кто знает. Он кивнул на продавца в углу — мужчина с длинной седой бородой и серьгой в ухе, который торговал старыми картами Лондона. Тот узнал Малека и поднял руку в приветствии. Малек кивнул в ответ. — Ты знаешь здесь всех? —спросила Одри, наблюдая за этим коротким обменом жестами. — Достаточно, — ответил он уклончиво. — Пошли дальше. Они прошли мимо прилавка с винилом — из динамиков, спрятанных где-то под столом, звучал тихий, шипящий джаз. Продавец, парень с ирокезом и в косухе, украшенной нашивками панк-групп, даже не поднял головы, увлеченно перебирая пластинки в картонной коробке. Рядом с ним сидела девушка с фиолетовыми волосами и вязала что-то ярко-розовое — огромное, бесформенное, похожее на свитер для слона. — В Лондоне есть круглосуточные рынки, — тихо сказал Малек, кивая на прилавки. — Не все знают. Но если знаешь — ночь перестает быть проблемой. Всегда есть куда пойти. Одри задержалась у прилавка с украшениями — там лежали кулоны из засушенных цветов в прозрачной смоле, серьги-пауки с длинными лапками, кольца из грубого серебра с черными камнями. Продавщица, женщина в возрасте с множеством проколов в ушах, посмотрела на Одри внимательно, потом на Малека, и улыбнулась — не насмешливо, а скорее одобрительно. — Хорошую девочку привел, — заметила она с каким-то странным акцентом, который не сразу можно было опознать. — Не привел, — поправил Малек, чуть напрягаясь. — Она сама пришла. — Ага, — женщина хмыкнула, но, кажется, уже совершенно не обращала внимания на Малека, полностью переключив свое внимание на девушку. — У тебя красивое светлое лицо. Подожди, я… — она нагнулась, прокряхтев и через пару секунд ворчания достала из-под прилавка украшение. Бордовая полоска бархатной ткани на застежке, с тонкими цепочками висевшими на ней дугами, а посередине чекера, на изящной гарнитуре висел полупрозрачный красный камень. — Он тебе подойдет. — У нас нет денег. — отрезал Малек с легким раздражением, скрестив руки на груди. Такие продавщицы как эта любили обманывать на деньги, да и его она пару раз уже успела облапошить. — А с нее я денег не возьму. Кощунство такую красоту пропускать мимо глаз, тем более, это стекло как будто только ее и ждало. — женщина улыбнулась, пододвигая к Одри чекер. — Примерь, дитя. — Стекло? — Одри коснулась камня, завороженная его структурой и как бился о стенки свет, застрявший в его гранях. — Да, изначально это была бутылка. Но при должной сноровке горсть битого стекла получилось превратить в камень, а потом несколько месяцев его обласкивала вода Темзы в моем тайничке. — женщина заговорщически подмигнула Одри. — Бутылка была важна для вас? — спросила она, позволяя ей помочь надеть на себя это украшение. — Вы же не просто так решили сделать из нее украшение. Женщина тихо рассмеялась, поправляя ее волосы. — Мы не перекраиваем ценное под новую красоту. Мы наделяем его смыслом, проходя с ним собственный путь. Это была просто красивая бутылка, а теперь, с тобой, бессмысленная до того вещица может стать чем-то важным. — Она аккуратно коснулась плеча девушки, призывая ее развернуться к ней лицом. — Бегите, дети, ночь темна и полна секретов. — она подмигнула им и вернулась к своему занятию — нанизывала черные бусины на тонкую проволоку. Малек дернул Одри за рукав, увлекая дальше. Но та успела заметить, как его уши чуть порозовели — даже при этом дрожащем свете. — Тебе очень идет. — буркнул он. — Спасибо. — Девушка хихикнула в рукав, наблюдая за парнем и его реакцией. *** Они миновали рынок и углубились в переулок, который стал еще уже. Стены здесь сходились так близко, что, если вытянуть руки в стороны, можно было коснуться обеих стен одновременно. Кирпич был старым, местами выщербленным, покрытым мхом и еще каким-то зеленоватым налетом, который блестел в свете редких фонарей. — Здесь немного жутковато, — призналась Одри, когда они прошли мимо очередной двери, за которой кто-то громко и надрывно кашлял. — Это Лондон, — пожал плечами Малек. — Не центр. Не туристический. Настоящий. Они вышли на небольшую площадку, где переулок расширялся, образуя что-то вроде кармана. Здесь горел только один фонарь, высокий, чугунный, с матовым стеклом, покрытым паутиной трещин. Свет от него падал нервно, выхватывая из темноты то угол мусорного бака, то ступеньки, ведущий в никуда — дверь давно была заколочена досками. И тут из тени выступили трое. Малек заметил их раньше, чем Одри — опытная привычка сканировать пространство на предмет опасности. Парни были молодыми, лет двадцать — двадцать пять, в спортивных костюмах, с капюшонами, натянутыми на головы. Один держал бутылку в бумажном пакете, другой — телефон, третий просто стоял, прислонившись к стене, и жевал что-то с таким видом, будто это был самый скучный вечер в его жизни. — Эй, — окликнул тот, что был с бутылкой. — Милочка, у тебя сигареты нет? Голос его был пьяным, но не настолько, чтобы потерять внятность. Одри остановилась, вздрогнув, и невольно шагнула ближе к Малеку. — Нет, — ответила она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не курю. — А парень твой курит? — спросил второй, тот, с телефоном. Он сделал шаг вперед, и свет фонаря упал на его лицо — обычное, ничем не примечательное, с ранними прыщами на подбородке и прищуренными, оценивающими глазами. — Поделился бы, а? У нас свои кончились. — Слышь, я к тебе обращаюсь, — третий отлепился от стены и сделал шаг к Малеку. Он был выше всех, шире в плечах, с бычьей шеей и коротко стриженым затылком, выглядывающим из-под капюшона. — Ты глухой, или что? — Слышу, — спокойно ответил Малек. Его голос звучал ровно, без вызова, но и без страха. — Сигарет нет. Я вообще без них сегодня. — Врешь, — сказал первый, тот с бутылкой. — Ты всегда с сигаретами. Я тебя знаю. Ты тот парень, который вечно в «Гадюке» торчит. Малек прищурился. «Гадюка» — дешевый бар в двух кварталах отсюда. Значит свои. Не случайные. Просто… пьяные, которым скучно, и которые ищут приключений на свою задницу. — Я сказал, нет сигарет, — повторил Малек, и в голосе впервые проскользнули стальные нотки. — Отвалите. — А ты грубый, — хмыкнул второй, делая шаг вперед, теперь он стоял почти вплотную к Малеку. — Мы просто спросили. Ничего плохого не хотим. Он перевел взгляд на Одри, и его губы растянулись в улыбке — недоброй, маслянистой, той от которой становится тошно. Свет фонаря упал на его лицо, и Малек увидел, как его глаза медленно, смачно, раздевают девушку с ног до головы. — А девочка твоя ничего, — протянул он, облизывая губы. — Такая чистенькая, аккуратненькая… Дорогая, наверное. Сколько ты за такую отвалил, а, Синнер? Или она просто жалостливая, подбирает бродяг с помойки? Одри побледнела. Ее пальцы вцепились в куртку Малека с такой силой, что ткань натянулась на спине. Она не произнесла ни слова — только смотрела на этого парня широко открытыми глазами, в которых смешались страх и отвращение. Малек молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри все оборвалось — не от страха, а от холода. Того самого холода, который он чувствовал перед каждой дракой в своей жизни. Когда время замедляется, мысли улетучиваются, голова становится пустой, зрение концентрируется на противнике, превращаясь в туннельное, а тело действует быстрее, чем мозг успевает отдать приказ. Они свои. Бей своих, чтоб чужие боялись. — Че молчишь? — продолжал тот, наслаждаясь своей мнимой властью над ситуацией. — Язык проглотил? Может, мне с твоей девочкой поговорить? Она, похоже, более разговорчивая… Он протянул руку, чтобы коснуться Одри — просто так, для остроты ощущений, чтобы показать, кто здесь главный. Его пальцы с грязными ногтями уже почти дотянулись до ее плеча, когда Малек двинулся. Это не было ударом в привычном смысле слова. Это была вспышка — резкая, точная, неостановимая. Его кулак впечатался в челюсть парня с такой силой, что голова дернулась в сторону, будто на шарнире, и изо рта вместе с брызгами слюны вылетела жвачка, которую он до этого жевал. Парень не упал сразу — сначала его колени подогнулись, потом он осел на мокрый асфальт, схватившись за лицо обеими руками. Из-под пальцев потекла кровь — густая, черная в тусклом свете фонаря. — Ты… — начал первый, тот с бутылкой, делая шаг назад. — Еще слово, — перебил Малек, и его голос прозвучал так, будто он разговаривал не с людьми, а с мусором, который пора вынести. — И я выбью зубы и тебе. И твоему дружку с бычьей шеей. Всем по очереди. Мне не сложно. Он не повышал голоса. Он вообще говорил тихо — почти шепотом, но в этом шепоте было что-то от чего первый побелел, а третий, который уже было шагнул вперед, замер на месте. — Ты псих, Синнер, — выдохнул первый, отступая и хватая своего упавшего товарища за капюшон. — Реальный псих. — Ага, — согласился Малек, не сводя с них глаз. — Я псих. И я знаю, где вы живете. И где ваши матери работают. И где ваши сестры учатся. Так что, если вы когда-нибудь еще посмотрит в сторону в мою сторону — или в сторону любой девушки, которая идет со мной — я приду. И не один. Вы меня поняли? Они поняли. Первый тащил второго, который мычал и сплевывал кровь на асфальт, третий шел следом, не оборачиваясь. Через полминуты переулок снова опустел, только на том месте, где лежал парень, осталось темное влажное пятно — и жвачка, расплющенная подошвой чьего-то ботинка. Малек стоял, глядя им вслед и дышал глубоко, ровно, пытаясь согнать с лица это выражение — холодное, пустое, которое пугало даже его самого, когда он видел его в зеркале. — Малек… — голо Одри прозвучал тихо, почти неслышно. Он резко обернулся к ней — и только тогда увидел, как она выглядит. Бледная, как полотно с трясущимися губами и глазами, в которых застыл ужас. Но не тот ужас, который она испытывала при панической атаке. Другой. Тот, который появляется, когда понимаешь, что человек, который только что сломал чужую челюсть одним движением, стоит в двух шагах от тебя. «Теперь она боится меня, — подумал Малек. — И правильно делает». Он выдохнул, провел рукой по лицу, стирая с него легкую усталость, и сделал шаг к ней — медленно, чтобы не напугать еще больше. — Все в порядке, — сказал он, и его голос звучал устало и густо. — Они ушли. Не тронут. — Ты ударил его, — прошептала она. — Он упал… была кровь… — Он хотел тебя тронуть. — Ответил Малек. — Я не позволил. Одри молчала. Смотрела в ее взгляде постепенно менялось что-то — страх уступал место чему-то другому, чему Синнер пока не мог дать названия. — Ты сломал ему челюсть? — спросила она наконец. — Надеюсь, — ответил Малек, и в его голосе проскользнула тень прежней усмешки. — Чтобы в следующий раз думал, прежде чем открывать рот. Он протянул ей руку — ту самую, которой только что ударил. На костяшках все еще блестела чужая кровь, которую он почему-то не удосужился вытереть. В прочем, он быстро опомнился и неловко дергано вытер руку о штанину, поджав губы, а затем вернул руку снова к ней. — Пошли, — сказал Синнер. — Здесь больше нечего делать. Одри посмотрела на его руку. Потом на лицо. Снова на руку. И взяла ее. Она не сказала ни слова — просто сжала его пальцы своими, холодными, дрожащими, и не отпускала, даже когда они вышли из переулка и снова оказались под светом фонаря. Малек не выдернул руку. Он шел, чувствуя ее тепло, и думал о том, что только что произошло. О том, как его кулак врезался в чужую челюсть — не раздумывая, не оценивая последствия. О том, что он сделал это не потому, что парень оскорбил его. А потому, что тот посмел протянуть руку к ней. «Ты ее испортишь, — эхом отозвалось в голове. — Но не так, как планировал. Ты покажешь ей грязь, жестокость, кровь. Испортишь девушку первого типа. И она либо возненавидит тебя, либо…» Он не закончил мысль. Потому что боялся того, что могло быть в этом «либо». Вообще у него, кажется, уже вошло в привычку не заканчивать собственные внутренние диалоги, когда они были связаны с Одри. А она шла рядом, сжимала его руку и молчала. И в этом молчании было что-то большее, чем все слова, которые они могли бы сказать друг другу. Кроме, конечно, того, что прозвучало следом. Это звучало почти комично после случившегося. — Я спать хочу. — призналась Одри. — Мы только начали познавать этот удивительный мир. — Но все же. — Я могу предложить решение, — Малек кивнул на круглосуточный минимаркет на пересечении двух улиц, от которого шел голубоватый электрический свет, а вывеска горела неоново-желтым. — Энергетики всегда спасают. — Я никогда не пила их. — Тем, пожалуй, лучше. Точно сработает. — Синнер добродушно улыбнулся и аккуратно потянул девушку на себя, ведя ее через дорогу к магазину. Та шла за ним как завороженная, чуть позади. Поэтому Синнер не мог видеть, как она улыбалась и как смотрела на его затылок. По-новому. Как смотрят на того, на кого на самом деле могут положиться. Навряд ли у Одри до этого были такие люди. Так что не только энергетики были для нее чем-то новым. *** Банка была холодной — настолько, что пальцы замерзали даже через ткань какого-то платка, благо, чистого, которым Малек предусмотрительно обернул алюминий, прежде чем протянуть напиток Одри. Они сидели на ступеньках заброшенного здания, и девушка смотрела на зеленую банку так, будто перед ней лежала бомба. — Итак. Ты никогда не пробовала энергетики. — сказал Малек, открывая свою и делая глоток. Вкус был отвратительным — приторно-сладкая химия с горьким послевкусием, — но привычка есть привычка. Бодрит, и ладно. — Нет, — кивнула девушка, подтверждая его слова, вертя банку в руках. — Дядя говорил, что это вредно. Что портит желудок и сердце. — Твой дядя, наверное, еще говорит, что мальчики не должны спать с девочками до свадьбы, — усмехнулся Малек, откидываясь на перила. — Открой. Не умрешь. Ну, скорее всего. По крайней мере не сейчас. Одри посмотрела на него косо. — Что? — Синнер удивленно поднял брови, не переставая улыбаться, смотря на нее, делая еще один глоток. — По статистике, сто процентов людей, которые пили воду, умирали. Так что риски здесь одинаковые. Лихт посмотрела на него с сомнением. Потом на банку, потом снова на него. И открыла. Шипение показалось ей слишком громким в тишине переулка, и она вздрогнула, но сделала маленький глоток. Ее лицо исказилось — кисло-сладкий вкус, пузырьки газа, которые щекотали небо, и странное послевкусие, похожее на смесь лимона и чего-то искусственного. — Фу, — сказала она, но сделала еще глоток. Малек рассмеялся, пряча улыбку в своей банке. — Почему это пьют? — Потому что это помогает не спать, — ответил Синнер, разглядывая как она морщится, но продолжает пить и с каждым глотком ее личико постепенно успокаивается, а морщины пренебрежения разглаживаются. — И потому что это дешевле кофе. Привыкнешь. Тем более кому-то нравится вкус. Мне тоже. Но явно не этого. — он с подозрением, сощурившись посмотрел на свою банку, чем вызвал тихий смешок у Одри. Через несколько минут Лихт почувствовала, как по телу разливается странное тепло, а в голове проясняется — та самая бодрость, о которой он говорил. Усталость отступила, и глаза открылись шире, будто мир стал ярче, четче, настоящее. — Это… странное ощущение, — призналась она, делая еще глоток. — Как будто внутри завелись маленькие батарейки. — Кофеин и таурин, — пожал плечами Малек. — Лучшие друзья студента. Пошли, пока этот заряд не кончился. Нам еще много чего нужно увидеть. Они допили свои напитки почти до дна и выбросили банки в мусорный бак, который Малек пнул ногой, чтобы открыть крышку. И они пошли дальше. Вверх. По ржавым лестницам, через заколоченные двери, мимо окон, за которыми чернела пустота заброшенных комнат. А потом была доска. Она лежала между двумя зданиями — широкое деревянное полотно, которое, казалось, держалось только на честном слове и молитвах тех, кто по нему переходил. Края доски потемнели от времени и дождей, на поверхности виднелись трещины и следы от подошв — сотни, тысячи людей прошли здесь до них. Но для Одри эта доска была не просто деревом. Это была граница между безопасностью и пропастью. Она стояла на краю пожарной лестницы, смотрела вниз, и энергетик, который должен был придать ей сил, вдруг перестал действовать. Ноги стали ватными, сердце — слишком громким, а воздух — слишком редким, чтобы дышать. — Я не могу, — прошептала она. — Я не могу, Малек. Он видел это. Видел, как побелели ее костяшки на перилах, как задрожала нижняя губа, как расширились зрачки — все признаки той самой паники, которую он уже научился распознавать за эти несколько встреч. «Твою мать», — подумал он, чувствуя, как внутри него что-то сжимается. — «Опять». Малек мог бы просто перетащить ее. Взять на руки, перекинуть через плечо, перейти доску за три секунды — для него это было проще, чем завязать шнурки. Но он знал: если он сделает это сейчас, она сломается. Не физически — морально. То, что она пережила в детстве, то, что заставляло ее бояться прикосновений и падать в панику от одного резкого движения — это было глубже, чем просто страх высоты. Поэтому он шагнул обратно. Оказался рядом с ней, на той же шаткой лестнице, и взял ее руки в свои. Ладони были ледяными — даже холоднее, чем обычно, — и дрожали. Он сжал их осторожно, не сильно, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы она почувствовала: он здесь. Он держит. — Смотри на меня, — сказал он, и голос его звучал тверже, чем он сам ожидал. — Не вниз. На меня. Она подняла глаза, и он увидел в них то, от чего у него перехватило дыхание. Не страх. Не панику. Доверие. Полное, безоговорочное, почти детское доверие к тому, кто стоял перед ней и держал ее за руки. «Почему ты мне доверяешь, Лихт? — подумал он, и эта мысль обжигала изнутри. — Я же тот, кто должен тебя испортить. Я тот, кто толкает таких, как ты, плечом и смеется над вашими слабостями. Почему ты смотришь на меня так, будто я — единственное, что у тебя есть?» — Я пойду первым, — сказал Малек вслух. — Спиной. Ты будешь смотреть только мне в глаза. Поняла? — Это опасно, — выдохнула Одри. — Ты можешь упасть. Он усмехнулся — не насмешливо, а скорее устало, краешками губ. — Не упаду. Я же Синнер. — «А если и упаду, то только ради того, чтобы ты прошла». Он не сказал этого вслух. Но мысль уже оформилась, и он не мог от нее отмахнуться. Она сама по себе закончилась у него в голове до того, как Малек смог полностью ее осознать. Синнер развернулся — медленно, чтобы не дернуть ее за руки — и ступил на доску спиной вперед. Лицом к ней. Теперь он видел только ее — ее лицо, ее глаза, ее губы, которые она закусила от напряжения. Малек не видел, куда ставит ноги, не мог оценить расстояние до края, не мог среагировать, если доска треснет. Но это было не так важно. Важно было, чтобы она видела его. Чтобы знала: он здесь, он рядом, он не отпустит. «Какого хрена ты делаешь, Синнер? — кричал внутренний голос. — Ты же не герой. Ты даже не хороший человек. Ты тот, кто смеется над слабаками. А сейчас ты стоишь на доске над пропастью, рискуя своей шеей, ради какой-то девочки с первого типа. Ради той, которую должен был ненавидеть». Он сделал шаг назад. Доска прогнулась, но выдержала. — Медленно, — сказал он, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горе. — Один шаг. Не смотри вниз. Смотри на меня. Она сделала шаг. Ее нога коснулась доски, и она замерла, вцепившись в его руки с такой силой, что он почувствовал, как ее ногти впиваются в его запястья даже сквозь ткань. Кожа на ее руках была нежной — он чувствовал это даже сейчас. В этом напряжении, даже сквозь холод и дрожь. Гладкая, теплая, живая. «Боже, какая же у нее кожа… — пронеслось в голове, и он мысленно выругался. — О чем я вообще думаю, идиот? Она сейчас упадет, а я о ее коже думаю». — Хорошо, кивнул он, делая еще шаг назад. — Еще. Еще шан. Она двигалась медленно, неуверенно, но двигалась. Ее глаза не отрывались от его лица, и он видел, как она борется с желанием закрыть их, отключиться, провалиться в темноту. — Ты молодец, — сказал он, и это прозвучало так искренне и нежно, что он сам удивился. — Осталось немного. — Не говори со мной, — выдохнула она, и в ее голосе послышались слезы. — Я собьюсь. — Не собьешься, — ответил он, но замолчал. Он шел назад, чувствуя, как доска чуть прогибается под его весом, как ветер треплет его волосы и бросает в лицо пряди ее светлых волос, которые выбились из хвоста. Она была красивой. Не той красивой, которую показывают в журналах и на подиумах — а какой-то своей, настоящей, только для него, с этим испуганным взглядом и дрожащими губами, с этой решимостью, которая была сильнее ее страха. «Красивая, — подумал он, и эта мысль ударила под дых. — Черт, какая же она красивая. Почему я раньше этого не замечал? Или замечал, но не хотел признаваться?» Он чуть не споткнулся — доска под ногой оказалась скользкой, и он на секунду потерял равновесие. Одри вскрикнула, ее пальцы вцепились в его руки с такой силой, что он слегка сморщился от боли. — Все нормально, — быстро сказал он, восстанавливая баланс. — Я держу. Ты держишь. Мы держим. «Если она упадет, — подумал Малек и от этой мысли кровь застыла в жилах, — мне пизда. Не от высоты. От того, что я не смогу себе этого простить. Я не прощу себе, если с ней что-то случится». Третий шаг. Четвертый. Пятый. Он чувствовал, как ее ладони потеют от напряжения, как пальцы сжимают его запястья, будто он — единственный якорь, удерживающий ее в этом мире. И он держал. Крепко, надежно, так, как не держал никого и ничего в своей жизни. Когда ее нога коснулась металлической площадки на другой стороне, она выдохнула — так громко и так облегченно, что звук разнесся по двору-колодцу и ударился о стены, возвращаясь эхом. Малек отпустил ее руки и отошел на шаг, чтобы дать им обоим пространство. Ей — чтобы перевести дух после пережитого. Себе — чтобы не думать о том, какой запах может быть у ее волос. Его собственные ладони горели — там, где ее пальцы впивались в кожу, остались красные следы. Малек не обратил на них внимания. — Вот и все, — сказал Синнер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проще, чем казалось. Одри стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и дышала так, будто только что пробежала марафон. Глаза ее были закрыты, ресницы дрожали, а на щеках — он замети это с каким-то странным облегчением — появился румянец. Живой, настоящий, не нарисованный косметикой. — Ты рисковал, — сказала она, открывая глаза и глядя на него. В ее взгляде было что-то, от чего он отвел глаза. Что-то теплое, благодарное, почти… нежное. — Ради меня. — Не ради тебя, — буркнул он, отворачиваясь и токая дверь, ведущую внутрь здания. — Ради того, чтобы ты не орала и не привлекала внимание. Пошли. Он не видел, как она улыбнулась ему в спину, но почувствовал. Странным образом, спиной, затылком, каждой клеткой своего уставшего тела и запутанной мыслью. Синнер знал, что она улыбается. И знал, что эта улыбка останется с ним надолго. Может быть, навсегда. «Я ее испорчу, — снова прошептал внутренний голос, но теперь он звучал не так уверенно. — Или она испортит меня. И не факт, что это будет хуже». *** Помещение под крышей бывшего торгового центра оказалось огромным — настолько, что свет от единственной лампы, подвешенной на проводе посередине, терялся в темноте, не достигая дальних стен. Пространство было пустым, если не считать горы матрасов в углу, нескольких ящиков из-под фруктов, служивших стульями, и старой бочки, в которой горел огонь, не костер, скорее, несколько поленьев, дающих больше дыма, чем тепла. Здесь пахло сыростью, краской, травкой, и еще чем-то сладковаты, что Малек узнал сразу. В углу сидели трое — парень с длинными дредами и девушки в вязанных гигантских кардиганах, несмотря на тепло. Они курили что-то самокруточное, лениво переговариваясь, и когда Малек вошел, парень поднял руку в жесте, который можно было истолковать как приветствие. — О, Синнер, — протянул он, не открывая глаз, чувствуя запахи на удивление хорошо, не смотря на заплетающийся язык и явно красные от наркотиков глаза. — Привел кого-то. Редкость. — Заткнись, Зи, — ответил Малек без злобы. Одри оглядывалась и в ее глазах читалось смешанное чувство — страх и восхищение. Стены здесь были покрыты граффити полностью — от пола до потолка от одного конца до другого. Это был не просто хаотичный набор рисунков, а целый мир: драконы, парящие над городскими пейзажами, лица, искаженные эмоциями, абстрактные узоры, которые, если смотреть на них долго, начинали двигаться. Музыка играла откуда-то из темноты, откуда исходил и смех, и громкие разговоры — тяжелая, с басами, которые чувствовались грудной клеткой, и рваным ритмом, от которого хотелось или танцевать, или биться головой о стену. Несколько человек — пять, не больше — сидели на матрасах, курили, слушали. Никто не обращал на них особого внимания. Никто не смотрел с подозрением или интересом. — Это место для своих, — тихо сказал Малек, кивая в сторону компании. — Они не тронут. Можешь смотреть. Одри кивнула и медленно пошла вдоль стен, разглядывая рисунки. Ее пальцы сами потянулись к сумке, достали скетчбук, впервые за ночь, и она начала набрасывать что-то карандашом, не отрывая взгляда от стен. Малек отошел к бочке, сунул руки в карманы и попытался расслабиться. Но что-то не давало покоя. Какое-то смутное чувство, которое он не мог определить. Одри отошла достаточно далеко от костра, чтобы голоса компании за спиной превратились в неразборчивый гул, смешивающийся с тяжелыми басами музыки. Она двигалась вдоль стены медленно, впитывая каждую деталь — линии, цвета, эмоции, заставшие в краске. Скетчбук в ее руках заполнялся быстрыми набросками, карандаш летал по бумаге, фиксируя то, что невозможно было запомнить иначе. Она не слышала, как двое парней — те, что сидели на матрасах в углу, подальше от остальных, обнимая своих девушек — переглянулись, когда она проходила мимо. Их голоса были приглушенными, почти шепотом, но в тишине этого отдаленного от музыки места, где каждый звук отражался от стен, слова долетали до нее обрывками. — …Синнера давно не видели, — сказал один. Он говорил лениво, растягивая слова, явно под чем-то расслабляющим. — Думали, завязал с нами. — А он девушку привел, — ответил второй, с коротко стриженными волосами и серьгой в брови. — Смотри, какая… не наша. Чистенькая. Дорогая. — Зато похожа на ту, — хмыкнул первый парень с татуировкой, делая глоток из банки, которую держал в руке. — На какую? — Ну, на ту. Которую Синнер рисовал. Помнишь? Года два назад. Большой портрет вон там. — он мотнул головой куда-то в сторону темноты. — Я думал, ее уже закрасили. — Нет, — ответил второй, и в его голосе появилась какая-то странная нотка, уважение что ли. — Ее не закрашивают. Это уже символ места. Все знают, что это работа Синнера. И никто не трогает. — Почему? — вдруг подала голос одна из сонных девушек. — Потому что красиво, пожал плечами парень с серьгой. — И потому что все знают, как он над ней парился. Три ночи, говорят, не спал. Потом еще неделю ходил злой, как черт, и никому не давал к ней прикасаться. Даже поправить ничего не разрешал. Одри замерла. Она стояла в нескольких шагах от них, спиной к говорящим, и делала вид, что рассматривает граффити на стене — абстрактную работу из синих и фиолетовых пятен, которая ничего не значила для ее уставшего мозга. Но внутри все оборвалось. «Рисовал меня, — поняла она. — Два года назад. Еще до того, как мы познакомились лично. Он рисовал меня здесь, в этом месте, куда приводит только своих». Ее пальцы сжали скетчбук так, что хрустнул корешок. Сердце билось где-то в горле, а в голове шумело — то ли от усталости, то ли от энергетика, который она выпила час назад, то ли от того, что она только что услышала. Она двинулась дальше, теперь уде не просто разглядывая рисунки — она искала. Свой портрет. Себя на стене заброшенного торгового центра, нарисованную рукой Малека Синнера за два года до того, как он толкнул ее плечом в коридоре академии. Стена за стеной, граффити за граффити — драконы, лица, абстракции, надписи, которые она не могла разобрать в полутьме. Она прошла почти весь периметр, прежде чем увидеть. Рисунок занимал целую стену — от пола, до потолка, метров восемь в высоту и около пяти в ширину. Он был выполнен в технике, которую она едва ли сумела бы назвать. Что-то между граффити и классической живописью, с мягкими переходами цветов и проработанными деталями, которые требовали часов кропотливой работы. На ней была девушка. Блондинка с распущенными волосами, которые развевались на невидимом ветру. Она стояла на фоне ночного города — не Лондона, нет, какого-то вымышленного, с острыми шпилями и низкими облаками, который цеплялись за крыши. Ее лицо было повернуто в профиль, но Одри узнала бы его из тысячи — свои скулы, свой подбородок, свой разрез глаз. Глаза на рисунке смотрели куда-то в даль, в туман и в низ было выражение, которое она видела в зеркале каждое утро — потерянность, смешанную с надеждой. Она стояла перед рисунком, не в силах отвести взгляд. Ее пальцы дрожали, скетчбук выпал из рук и упал на бетонный пол с глухим стуком, но она не обратила на это внимание. Она смотрела на себя — на ту, которую видел Малек Синнер задолго до того, как они сказали друг другу хотя бы слово. — Нашла, — раздался голос за спиной. Она вздрогнула и обернулась. Малек стоял в двух шагах от нее, сунув руки в карманы, и смотрел куда-то мимо, на стену, на потолок на что угодно, только не на нее Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня — никаких эмоций, никаких мыслей, только маска, которую он носил в академии, в баре, на улице. Но Одри уже научилась видеть сквозь эту маску. Она видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти, как дергается венка на шее. — Это ты нарисовал, — сказала Лихт и это не было вопросом. Малек молчал. Секунду, две, три. Потом выдохнул — длинно и шумно, будто нес на плечах тяжесть, которую не мог сбросить. — Давно, — ответил он наконец. — Это было давно. — Два года назад, — поправила Одри. — Я слышала разговор тех парней. Ты рисовал меня три ночи. А потом никому не давал прикасаться к рисунку. Малек дернулся, будто ее слова ударили его физически. Он наконец поднял на нее глаза, и Одри увидела в них то, чего не ожидала. Не злость, не раздражение. Растерянность. И страх. Настоящий, животный страх, как у зверька, которого загнали в угол, который он так тщательно прятал за своей циничной ухмылкой. — Это не ты, — сказал он, и голос его звучал хрипло и неуверенно. — Просто… девушка. Похожая. Я не знал, как ты выглядишь тогда. Видел пару раз в коридоре, и… — И ты запомнил мое лицо, — закончила за него Одри. — Запомнил и нарисовал. На стене заброшенного торгового центр. В месте, куда ты приводишь только своих. Она сделала шаг к нему. Он не отступил, но его плечи напряглись еще сильнее — все еще загнанный в угол зверек, который не знает, будет ли удар или пощада. — Зачем? — спросила она тихо. — Зачем ты это сделал? Малек смотрел на нее — в ее глаза, в которых отражался свет от единственной лампы, и чувствовал, как его привычный мир трещит по швам. Он хотел сказать что-то язвительное, отстранённое, что-то вроде «просто тренировался» или «хотел проверить, помню ли я лица». Но слова не шли. Вместо них из горла вырвался усталый стон человека, который сдается и все-таки скажет правду. — Я не знаю, — признался Синнер. — Я увидел тебя в коридоре. Ты шла с книгой, смотрела под ноги, ни на кого не смотрела. И я подумал… я подумал, что ты красивая. Не как те девушки, которые красятся и носят короткие юбки. А по-другому. Как… как картина, которую хочется рассматривать долго-долго, чтобы понять, в чем секрет. Он замолчал, словно испугался собственных слов. Его руки в карманах сжались в кулаки, и Одри увидела, как побелели костяшки. — А потом я узнал, кто ты, — продолжил он, и в голосе появилась горечь. — Первый тип. Богатая девочка с деньгами дяди. Та, которой все достается без усилий. И я… я перестал тебя рисовать. Перестал думать о тебе. Решил, что ты — как все они. Как те, кто смотрит на меня сверху вниз. — Но рисунок остался, — тихо парировала девушка. — Рисунок остался, — эхом отозвался Малек. — Потому что я не смог его закрасить. Пытался. Приходил с баллончиком, с черной краской. Стоял здесь, смотрел на нее — на тебя — и не мог. Рука не поднималась. И я уходил. Каждый раз уходил. Он отвернулся, провел рукой по лицу, стирая с него выражение, которое сделало его слишком уязвимым. — Теперь ты знаешь, — сказал он глухо. — Я был дураком. Два года назад. И сейчас. Дурак, который рисует девушек, которых не заслуживает, а потом пытается их… испортить. Одри молчала. Она стояла в двух шагах от него, смотрела на его спину — напряженную, отвернувшуюся, будто он боялся увидеть в ее глазах презрение и думала. Она думала о том, как два года назад кто-то увидел ее в коридоре академии и решил, что она красивая. Не ради выгоды, связей или денег ее дяди. Просто так. Просто потому, что она была собой. И этот кто-то потратил три ночи, чтобы нарисовать ее на стене, в месте, которое стало для него убежищем Она подошла ближе. Встала рядом с ним — так близко, что их плечи почти касались. — Малек, — позвала Лихт тихо Синнер не обернулся. — Посмотри на меня. — Она сделала шаг, заглядывая в его лицо. В глазах Малека было что-то, от чего у нее защемило сердце. Надежда, которую он пытался спрятать, и страх, что эта надежда будет раздавлена. — Это самый красивый рисунок, который я когда-либо видела, — сказала она. — Не потому, что на нем я. А потому, что ты вложил в него что-то настоящее. И то, что ты не смог его закрасить… это значит куда больше, чем любые слова. Он смотрел на нее, и в его взгляде постепенно таял лед — тот самый, которым он окружил себя два года назад, когда решил, что весь мир делится на три типа людей, а люди — на своих и чужих. — Ты странная, Лихт, — сказал он наконец, и в его голосе проскользнула тень прежней усмешки. — Тебе надо бояться меня. А ты стоишь здесь и говоришь, что мой рисунок красивый. — Я уже поняла, что бояться тебя не стоит, — ответила она, и ее губы дрогнули в улыбке. — Ты слишком боишься моей реакции, для того, кто должен быть страшным. Малек фыркнул, не то чтобы рассмеялся, но что-то близкое к этому. Он отвел взгляд, посмотрел на рисунок на стене, на девушку с развевающимися волосами, которая смотрела вдаль, в ночной голод, созданный его рукой. — Ты изменилась, — сказал он тихо. — С тех пор. Ты была другой. Боле… потерянной, что ли. — Я и сейчас потерянная, — Ответила Одри. — Просто теперь я не одна. Она не уточнила, кого имеет ввиду. Но Малек понял. И от этого понимания у него внутри что-то перевернулось — больно сладко, невыносимо. «Я ее испорчу, — внутренний голос пытался стоять на своем, но, кажется, еще чуть-чуть и он умолкнет, наконец давая Малеку такую желанную ему, сладостную свободу. — Или она спасет меня. Испортит, если говорить моими словами. Я не знаю, что хуже, а что лучше…» Они выбрались из заброшенного торгового центра через черный ход — ржавую дверь, которую Малек толкнул ногой, и та открылась с протяжным, жалобным скрипом, будто жаловалась на свою судьбу. Ночь встретила их свежим ветром, который ударил в лица, прогоняя остатки спертого воздуха и запаха краски. Они пошли по узкой улочке, потом свернули в переулок, потом еще раз свернули, и каждый поворот уводил их все дальше от центра, в ту часть Лондона, где туристы не появлялись даже днем. Фонарей становилось все меньше, а звезд все больше, и где-то на полпути Одри вдруг поняла, что не слышит ничего, кроме их шагов и далекого, приглушенного шума машин. Они шли молчала. Но это молчание было другим, не таким, как в начале ночи. Тогда оно было напряженным, изучающим — они присматривались друг к другу, проверяли границы, не зная, где заканчивается безопасность и начинается опасность. Теперь же, в тишине было что-то еще. Что-то, от чего Одри не хотелось говорить. Что-то, что делало каждый шаг, каждый вздох, каждое случайное касание плеча — значимым. Они шли рядом. Не держась за руки, нет — между ними все еще оставалось несколько сантиметров воздуха. Но эти сантиметры были пропитаны чем-то плотным, почти осязаемым. Малек чувствовал тепло ее тело даже на расстоянии — или ему казалось? — и его пальцы сами собой тянулись к ней, хотя он каждый раз одергивал себя. «Не прикасайся, — приказывал он себе. — Не сейчас. Не здесь. Не ее». Но когда они переходили через дорогу и мимо пронеслась машина с выключенными фарами, он автоматически выставил руку вперед, останавливая Одри, а потом — не убрал. Его ладонь легла ей на поясницу — легче, чем мог бы, будто он боялся, что она рассыпется от одного прикосновения. И она не отстранилась. Одри просто шла дальше, позволяя его рук оставаться там, где та была. Малек чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он чувствовал себя самым большим придурком из всех возможных и при этом все это ощущалось как-то до невозможного правильно. Ткань ее водолазки была мягкой, теплой, под ней угадывались мышцы. Он знал, что должен убрать руку. Что это неправильно. Что она не его. Но он не мог заставить себя разомкнуть пальцы. А она не просила. Так они и шли — молча, касаясь друг друга, через пол-Лондона, к Темзе, где их уже ждал костер. *** Набережная в этом месте была пустынной и тихой, если не считать компании у бочки. Темза дышала тяжело, как спящий зверь, и ее дыхание пахло водорослями, тиной и чем-то далеким, соленым — будто море было где-то совсем рядом, хотя до него отсюда было не меньше часа езды. Костер горел, отбрасывая пляшущие тени на лица сидящих. Люди здесь были разные — кто-то в дорогих пальто, кто-то в рваных джинсах, кто-то босиком, несмотря на холод. Их объединяло только одно — они пришли сюда не для того, чтобы казаться. Они пришли быть. — Синнер! — окликнул парень с гитарой, с белыми, короткострижеными волосами. — А мы думали, ты сегодня не придешь. Думали, ты наконец нашел нормальную жизнь и забыл про нас, грешных. — Пришел, как видишь, — ответил Малек, подводя Одри к костру. — Это Одри. Она смотрит для проекта. Не трогайте ее. — Обижаешь, — хмыкнул белокурый парень и подмигнул Лихт. — Мы безобидные. Только поем и пьем. Иногда курим. Иногда философствуем. Иногда плачем под «Creep» Radiohead, потому что кто мы такие, чтобы быть счастливыми, правильно? Кто-то засмеялся, кто-то кивнул, а девушка в вязаном свитере в облипку, сидевшая на ящике из-под фруктов, добавила, не открывая глаз: — Генри, ты обещал не включать Radiohead после полуночи. У людей нервы не железные. — Я и не включаю — ответил парень, трогая струны. — Я просто напоминаю. Он протянул Одри банку пива — дешевого, явно купленного в том же магазине, где Малек брал свое буквально вчера, — но она покачала головой, вежливо улыбнулась. — Она не пьет, — сказал Малек, усаживаясь на бетонный парапет и жестом приглашая Одри сесть рядом. — И не курит. И вообще — она хорошая девочка. Не портите ее. — А мы не портим, — ответил Генри, пожимая плечами. — Мы только показываем, что мир большой, ты же сам говорил, что она смотрит. А какой кусок этого мира выбрать — дело личное. Одри села рядом с Малеком, на расстоянии, которое казалось естественным после их молчаливого перехода. Не близко, но и не далеко. Ровно настолько, чтобы чувствовать его тепло, но не касаться. Она подставила лицо ветру, который дул с реки, и закрыла глаза. Пламя костра грело щеку, а холодный воздух холодил вторую, и этот контраст был приятным, почти гипнотическим. — Здесь хорошо, — сказала она, не открывая глаз. — Спокойно. — Это потому, что ты не знаешь их всех, — усмехнулся Малек, кивая на компанию. — Вон тот, с гитарой — Генри. Днем он работает в похоронном бюро. Представляешь? Помогает людями хоронить близких, а ночью садится на бетон, пьет дешевое пиво и поет песни. Говорит, что так он сохраняет баланс между жизнью и смертью. Одри открыла глаза и посмотрела на Генри, на его белые волосы, на легкую, почти беззаботную улыбку, с которой он перебирал струны, и не могла связать этого человека с образом скорбного служащего похоронного бюро. — А девушка в свитере — Фелония, — продолжал Малек, кивая на ту, что сидела на ящике, поправляя темное каре. — Она полицейская. Очень хорошая, между прочим. Столько мудаков поймала, но все еще не может до хорошей должности дослужится. Хотя говорит, что ей это и не надо. Убеждена, что чем выше чин, тем дальше человек от настоящего правосудия. — Звучит… мудро, — тихо сказала Одри. — Или глупо, — пожал плечами Малек. — Смотря как посмотреть. Выбор человеком своей роли в жизни других, сугубо его решение, складывающееся из действий и мыслей. Он замолчал, и в тишине снова стал слышен только треск огня да тихий перебор струн. Генри играл что-то медленное, тягучее, без слов — просто мелодию, которая текла, как вода в Темзе, и такая же темная, и такая же глубокая. Одри смотрела на огонь, и ее мысли постепенно успокаивались. Вся эта ночь — ведьминское кафе, полуночный рынок, переулок с теми парнями, опасная доска над пропастью, заброшенный торговый центр с рисунками на стене — все это вдруг сложилось в одну картину. Картину мира, который был для нее чужим еще несколько часов назад, а теперь… теперь она не была уверена, что хочет из него уходить. — А ты? — спросила она, поворачивая к Малеку. — Кто ты днем, Малек? Он замялся. Вопрос повис в воздухе, и компания у костра, почувствовав напряжение, сделала вид, что увлечена своими разговорами. Генри тихо замер что-то неразборчивое, почти шепотом, будто боялся спугнуть тишину. — Никто, — ответил Малек наконец. — Днем я никто. Просто парень, который ходит на пары, сдает работы на «удовлетворительно» и старается не отсвечивать. Третий типа. А ночью… ночью я просо Малек. Без попыток казаться лучше, чем я есть. — Мне кажется, ты лучше, чем думаешь, — тихо ответила Лихт. Парень не ответил. Только посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось что-то, чего она не смогла бы назвать. Благодарность? Сомнение? Страх, перед тем, что она может оказаться права? К ним подошел мужчина. Он был старше остальных — лет тридцати пять, с кудрявыми темными волосами, создающими вокруг головы ореол и делающими его моложе и добродушнее. Он был в потертой джинсовой куртке, украшенной нашивками. На одной из них Одри разглядела логотип какой-то старой рок-группы, на другой — абстрактный рисунок, который невозможно было расшифровать. В руках он держал банку с пивом, а на губах играла легкая, расслабленная улыбка. — Давид, — представился он, протягивая руку Одри. — А ты, должно быть, та самая Одри. — Та самая? — переспросила она, пожимая его ладонь. — Малек о тебе рассказывал, — улыбнулся Давид. — Немного, но достаточно, чтобы понять — ты не из тех, кто приходит сюда каждый вечер. Он сел рядом с ней — чуть ближе, чем Малеку было комфортно, — и завел разговор о чем-то легком, необязательном. О погоде, о Лондоне, о том, как Темза меняет свой цвет в зависимости от времени суток. — Утром она серая, как сталь, — говорил Давид, глядя на воду. — Днем коричневая, как жидкий шоколад. А ночью… ночью она черная, как душа человека, который потерял надежду. — Поэтично, — заметила Одри. — А ты бы как описала? — спросил Давид, поворачиваясь к ней. Она же задумалась на секунду, а потом ответила. — Как тонкое зеркало, которое показывает нелицеприятную правду, в которое не хочется смотреться, но все равно подходишь и заглядываешь, потому что даже самая ужасная правда все равно будет приятней какой-либо лжи. Давид усмехнулся, отпил из банки и кивнул: — Хорошее описание. Ты не так проста, как кажешься, Одри. — А я и не кажусь простой, — ответила она, и в ее голосе проскользнула легкая ирония. Генри где-то, кажется, далеко, на заднем фоне, где-то, где не важно, все-таки начал играть злосчастную песню упомянутой группы, чем вызвал протяжный стон Фелонии. Грустная, тихая и спокойная музыка наполнила берег, создавая приятное сопровождение и Одри прикрыла глаза, улыбаясь, вслушиваясь. Малек смотрел на этот разговор и чувствовал, как внутри него медленно, но верно закивает что-то темное, липкое. Он узнал это чувство. Оно приходило к нему каждый раз, когда кто-то другой получал то, что хотел он. Ревность. Грязная, нелепая, неумелая ревность к мужчине, который был старше на десять лет и носил дурацкие нашивки на куртке. — Давид работает в юридической конторе, — сказал Малек, и его голос прозвучал грубее, чем он планировал. — Днем он спасает людей от тюрьмы, а ночью сидит у костра и пристает к чужим девушкам. — Я не пристаю, — спокойно ответил Давид, даже не поворачиваясь к Малек, продолжая разглядывать Одри. — Я общаюсь. Это разные вещи. — А она не для общения, — отрезал Малек. — А для чего? — Давид наконец посмотрел на него — спокойно, без вызова, но с легким любопытством. Малек не нашелся, что ответить. Потому что не знал. Она не была «для» чего-то. Она была просто… здесь. Рядом. И этого было достаточно, чтобы он чувствовал себя так, будто его личную территорию кто-то нарушил. — Малек, — тихо сказала Одри, и в ее голосе прозвучало предупреждение. — Все в порядке. — Да, все в порядке, — повторил он, отворачиваясь к огню. — Общайтесь. Мне все равно. Надеюсь ты подцепишь что-нибудь интересное для коллекции от него. Но это все было неправдой. И они оба это знали. Давид снова что-то сказал, про старый джазовый клуб, который закрыли пять лет назад, и про то, как он играл там на саксофоне по ночам, когда учился в университете. Одри слушала, и на ее лице появилась улыбка — не та, вежливая и отстранённая, которой она пользовалась в академии, а настоящая, открытая, живая. Малек смотрел на эту улыбку и чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки. Челюсть светло так, что заныли зубы. Генри на заднем фоне пытался вытянуть особенно трудный, эмоциональный момент в песне. Больше походило на вой раненного пса. «Ты ревнуешь, — понял он. — Ты, блять, ревнуешь. К ней. К нему. К тому, что она улыбается не тебе. Может стоит задуматься?!» Это было абсурдно. Это было неправильно. Это было не по плану. Он поднялся, не сказав ни слова, и отошел в темноту. Шел, не разбирая дороги, пока не оказался у самой кромки воды, где Темза текла медленно, маслянисто, отражая огни города как в кривом зеркале. Здесь, в темноте, он мог позволить себе быть собой. Без притворства и глупого упрямства, которое проникло даже в его сознание, крепко там закрепившись, не желая отпускать и давать нормально мыслить, осознать все то, что он уже начал чувствовать к девушке. — Что с тобой происходит, Синнер? — спросил он у воды, но она не ответила. Он стоял, смотрел на отражения и пытался понять, когда все пошло не так. Когда он перестал быть просто циником, который хотел испортить богатенькую девочку, и стал… кем? Тем, кто держит ее за руку на доске над пропастью? Тем, кто рискует своей шеей, чтобы она не упала? Тем. Кто рисует ее портреты на стенах заброшенных зданий и не может их закрасить два года? Он провел рукой по лицу, стирая с него это выражение — потерянное, уязвимое, которое он никогда не показывал никому. «Ты должен был испортить ее, — напомнил он себе. — А не стоять здесь и страдать от того, что какой-то хиппи улыбается твоей… даже не твоей. Ничьей». Он постоял еще минуту, привел дыхание в порядок, снова нацепив маску безразличного ко всему мудака, которому было до лампочки с кем общается девушка, от одного вида которой у него замирало сердце и вернулся к костру. Давид уже ушел — его место занял кто-то другой, парень с татуировкой на весь рукав, который о чем-то спорил с Генри, размахивая руками. А Одри сидела одна, смотрела на огонь, и в ее глазах отражались оранжевые всполохи. Она не обернулась, когда он сел рядом, но он почувствовал, как Лихт чуть подвинулась — ближе, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы их плечи почти касались. — Все в порядке? — спросила она тихо, не поворачивая головы. — А должно быть не в порядке? — огрызнулся он, и тут же пожалел об этом. Она не ответила. Только посмотрела на него — долгим, внимательным взглядом, тем самым, от которого он хотел провалиться сквозь землю. В ее глазах не было обиды. Не было страха. Было понимание — такое глубокое, такое спокойное, что Малек почувствовал себя раздетым. — Давид — хороший человек, — сказала она. — Он рассказал мне о тебе. — Что он мог рассказать? — усмехнулся Малек, но в усмешке не было веселья. — Что ты помог ему однажды, — ответила Одри. — Что него были проблемы, и ты вытащил его из неприятной истории, хотя мог просто пройти мимо. Что ты злой, но справедливый. Что ты можешь ударить, но не ударишь того, кто слабее. Что ты… — Хватит, — перебил он, и голос его дрогнул. — Хватит, Лихт. Она замолчала. Но не отвела взгляд. — Пошли отсюда, — сказал он, поднимаясь. — Тут становится скучно. Она кивнула и встала следом. Они попрощались с компанией — Генри кивнул, Фелония помахала рукой, кто-то крикнул «возвращайся, Синнер», — и пошли прочь от костра, вдоль набережной, туда, где Темза сливалась с горизонтом. Она шла рядом — так же близко, как и раньше, и ее плечо касалось его плеча, и он чувствовал тепло даже через ткань куртки. И не отстранялся. *** Черный ход больницы Святого Варфоломея был известен немногим. Малек узнал о нем от одного парня, который работал здесь санитаром — тот показал ему дверь, которую никогда не закрывали, и лестницу, которая вела на крышу, откуда открывался вид, за который туристы платили бы сотни фунтов. Они поднялись наверх, когда небо на востоке уже начало светлеть — сначала едва заметно, бледной полоской, потом ярче, розовее, разливаясь по горизонту, как акварель на мокрой бумаге. Вид с крыши был правда потрясающим. Перед ними раскинулся Лондон — старый и новый, хаотичный и прекрасный, с его куполами и шпилями, стеклянными небоскребами и черепичными крышами, которые еще спали, укрытый утренним туманом. Купол собора Святого Павла возвышался над городом, как гигантский золотой шар, отражающий первые лучи солнца. Где-то далеко виднелся Шард — острый, как игла, пронизывающий небо. А внизу, у самой больницы текла Темза — спокойная, величественная, вечная. — Невероятно, — выдознула Одри, подходя к парапету. — Я никогда не видела Лондон таким. — Мало кто видел, — ответил Малек, вставая рядом. — Это место не для всех. Он достал телефон, покопался в плейлисте и влачил музыку. Из динамика полилась классика рока — Queen «Show must go on», который, казалось, разрывал тишину рассвета на куски. — Обстановка располагает. — усмехнулся Малек. Одри улыбнулась и ничего не сказала. Синнер слушал, смотрел на горизонт и чувствовал, как внутри него что-то постепенно успокаивается. Эта музыка была его — классика рока, которую знают все, но мало кто пускает в свое сердце. Она отражала то, что он не умел выражать словами. А потом плейлист переключился. Он не заметил, как это произошло — может быть, случайно нажал на экран, может быть, телефон сам решил пошутить. Из динамика полилась совсем другая музыка — тихая, тягучая, с печальной скрипкой и нежным фортепиано. Вальс. Вальс, мать твою. Малек замер. Его пальцы судорожно сжали телефон, пытаясь найти кнопку переключения, но Одри вдруг положила свою руку поверх его. — Не надо, — тихо попросила она. — Не выключай. Он поднял на нее глаза — растерянный, смущенный, злой на себя за то, что позволил этому случиться. — Ты слушаешь вальс? — спросила Одри, и в ее голосе было удивление, смешанное с чем-то нежным. — Это не я, — буркнул он, отводя взгляд. — телефон сам. Плейлист перемешал. — Неважно, — сказала она. — Потанцуй со мной. Малек посмотрел на нее так, будто она предложила ему прыгнуть с крыши. — Ты с ума сошла, Лихт? — Может быть, — ответила она, и в ее глазах плясали огоньки — те самые, которые он хотел увидеть в начале из знакомства. Только сейчас они были не от испуга, а от чего-то другого. — Но мы на крыше, в центре Лондона, встречаем рассвет. И играет вальс. Разве это не подходящий момент, чтобы сделать что-то безумное? Хотя я с натяжкой могла бы назвать это чем-то из рамок вон выходящим. Он молчал. Смотрел на нее — на ее светлые волосы, которые ветер срывал с плеч, на ее улыбку, такую неуверенную и такую красивую, на ее руку, все еще лежащую на его. «Я ее испорчу, — эхом отозвалось в голове. — Я сделаю это, чтобы показать ей настоящую жизнь». Но сейчас, в этот момент, он понял, что никакой «настоящей жизни» не существует. Есть только они — двое на крыше, под музыку, которую он стеснялся слушать и рассвет, который разгорался все ярче, заливая город розовым золотом. Он шагнул к ней. Положил руку ей на талию — осторожно, будто боялся сломать. Взял ее ладонь в свою, и они начали танцевать. Это не было похоже на банальные танцы из фильмов — никаких идеальных па, никаких изящных вращений. Они просто двигались под музыку, неумело, неуклюже, наступая друг другу на ноги, иногда сбиваясь с ритма. Но это был их танец. Первый. И, возможно, единственный. Одри смотрела на его губы. Она дышала тяжело — не от усталости, от чего-то другого, что заставляло ее сердце биться быстрее. Малек это заметил и притянул ее ближе. Его взгляд тоже упал на ее губы, они двигались, совершенно не попадая в ритм, полностью отдаваясь моменту, в котором сейчас ощутились, искре, которая могла в любой момент разгореться в настоящий огонь. — Я тебя испорчу. — Прошептал Малек, поворачивая ее и наклоняя, держа за талию, чтобы девушка не упала, если вдруг захочет расслабиться. Вторую руку с ее ладонью в своей он поднял высоко над головой, неотрывно разглядывая ее пухлые губы и тонкую шею, к которой хотелось припасть губами. — А я тебя. — ответила Одри также тихо. — Ты уже. — признался Малек и наклонился. Однако не поцеловал ее. Остановился в нескольких миллиметрах от губ. — Скажи это. Скажи, что вся эта прогулка была не зря. — Поцелуй меня, Синнер. — попросила Одри, и Малек выполнил ее просьбу. Поцелуй был нежным и невесомым, будто Малек боялся очернить девушку. Однако, Одри, не разрывая поцелуя, выпрямилась и прильнула к нему ближе, углубляя его самостоятельно, обвивая руками шею парня. Синнер выдохнул в поцелуй и поддался, обнимая ее за талию и прижимая к себе, пока сзади них разжигалось зарево утреннего неба, окрашивая все в золотой и предзнаменуя новое начало.