два сигнальных огонька

       В этом году засушливое лето пахнет не столько пластом перегретого асфальта и зацвётшей речною водой, сколько озоном, сыростью земли из глубокого оврага и чем-то сладковатым, липко-тревожным, чему у Йошики нет названия. Цикады кричат остервенело: стрёкот физической болью ввинчивается в мокрые виски. Йошики идёт на полшага позади Хикару, — точнее, того, что носит его имя. И смотрит в затылок. Вихор на макушке, открытая линия плеч, чуть неестественная, расправленная походка: это не он. Мысль-заноза в мозгу гноится, пульсирует, не даёт сигналам проходить артерии синаптических связей.  Ладно, послушайте; Йошики хочет остановиться. Он постоянно мучается от этого допущения — непривлекательного и уродливого, — что они не смогут притворяться всю жизнь, выдавая желаемое за действительное, и что это несправедливо, нечестно, неправильно по отношению к настоящему Хикару. И что он никогда не сможет отпустить настоящего Хикару, пока ненастоящий живёт под боком. Тем не менее, появляется в затуманивающемся сознании аргумент, разорвать этот порочный круг невозможно. Хикару оборачивается. Его улыбка — яркая, искристо-солнечная, точь-в-точь как в средней школе, всего лишь уголки губ приподнимаются на долю секунды позже, чем нужно, а глаза блестят слишком сумеречно, словно за ними нет дна; только бесконечная, голодная стальная пустошь, пытающаяся мимикрировать под человеческое тепло. — Чего застрял? Растаешь, как мороженое! — голос Хикару звенит, как звенит едва уловимый скрежет, когда камни трутся друг о друга под подошвами на горе. — Иду я, — выталкивает из себя Йошики. Хикару касается его руки мимолётно, и кожу обжигает — потому, что это не похоже на тепло функционирующего тела. Это жар лесного пожара, пожирающего всё живое на своём пути. Но Йошики не отстраняется, позволяет полыхающим пальцам сжать свою ладонь.  Каждую ночь, закрывая глаза, он видит ту гору. Знает, что настоящий Хикару — тот, кто неуклюже шутил, кто боялся пауков, кто обещал всегда быть рядом — остался там; в маслянистой тьме, среди корней и тишины. А то, что стоит перед ним сейчас… оно, наверное, любит его? По крайне мере, Йошики чувствует это каждой клеточкой тела. Это существо любит его с такой силой и первобытной — совсем не гуманной — преданностью, на которую не способен ни один человек.  И это… это самое страшное.  Потому что Йошики ловит себя на мысли, что ему эта любовь нужна. Ему нужно это присутствие, пусть оно и соткано из теней и беспредельного ужаса. Он готов кормить это чудовище своими эмоциями, своим временем, своей жизнью, лишь бы не оставаться в мире, где Хикару просто-напросто больше нет. — Ты ведь никуда не уйдёшь? — вдруг спрашивает Йошики, когда они останавливаются в проблеске света под старой часовенкой. По иронии судьбы, самые уязвимые мысли приходят к нему именно в такие моменты.  Хикару замирает. Его зрачки на мгновение расширяются, заполняя всю радужку, становясь двумя чёрными аттракторами, и мигают. — Конечно нет, Йошики. Я буду с тобой, пока ты сам этого хочешь. И даже когда перехочешь! Йошики смотрит в эти глаза и знает, что лето никогда не закончится. Оно будет длиться вечно, запертое в неостановимом цикле стрёкота цикад, удушливой жары и лжи, которая стала — незаметно, случайно, — дороже правды. Он протягивает руку и поправляет воротник на футболке… кого-то, кто стоит напротив.  — Хорошо, — шепчет он. В лесу на горе что-то шевелится, откликаясь на его слова. Но Йошики не оборачивается, смотрит только на Хикару, надеясь украдкою, что если он будет смотреть достаточно долго и пристально, то сам поверит в свою ложь.  Ведь если это выглядит как Хикару и говорит как Хикару... то какая разница? Йошики делает вдох, и лёгкие ошпаривает парами озона и гнили. Лето продолжается. И Хикару — его Хикару — всё еще здесь.  Даже если он мёртв. * У фальшивого Хикару есть привычка, которой не было у настоящего.  Иногда, когда они сидят в комнате Йошики и с невозмутимостью делают вид, что готовятся к тестам или читают мангу, «Хикару» замирает. Он перестаёт дышать. Совсем. Его грудная клетка застывает, как у восковой куклы, ноздри не шевелятся, а взгляд стекленеет, устремляясь в одну точку на стене. В такие моменты тишина в комнате становится настолько тяжёлой, что Йошики кажется — он слышит, как в несущих стенах дома копошатся насекомые. И он ждёт. Секунду, пять, десять. Его собственные органы, не только сердце, колотятся о коду с изнанки, как пойманные в контейнер муравьи. — Хикару? — тихо зовёт он. Существо отмирает: делает саднящий, судорожный вдох — имитация жизни, запоздалая реакция на зов.  — А? Прости, Йошики, задумался, — улыбается оно, сворачивая Weekly Shonen Jump, который читало, в трубочку. И Йошики видит, как на шее «Хикару» на мгновение проступает странная рябь, будто под эпидермисом перекатываются смоляные нити. И — да, ему хочется закричать. Ему хочется схватить этот воротник, разорвать ткань и закричать. Увидеть, что там внутри — пустота — или нечто, чему нет названия ни в одном человеческом языке. И закричать. Но вместо этого он просто кивает.  — Не пугай так. «Хикару» наклоняет голову набок. Слишком сильно. Под углом, который должен был бы сломать шейные позвонки.  — Тебе страшно со мной, Йошики? — Что? — Но ведь это я. Я помню, как мы вместе прогуливали физкультуру в начальной школе. Помню, как ты плакал, когда разбил коленку у ручья. Я всё помню. Значит, я — это он? Йошики смотрит в два сигнальных огонька в бездне, отражающй настольную лампу, будто экран выключенного телевизора. — Ты помнишь его чувства, — шепчет Йошики, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони лунками. — Но ты их не чувствуешь. Ты просто… как бы… проигрываешь запись. Улыбка сползает с лица существа неторопливо. Оно медленно, бесшумно встаёт, бросает журнал на пол и подходит к кровати, где сидит Йошики. Тот замирает, приросший к матрасу. От «Хикару» веет клёнами момидзу после дождя — слишком свежо, слишком тягуче, боже, так не пахнут люди в душном июле.  Существо кладёт невесомые руки ему на плечи. Пальцы длинные, холодные, сжимаются чуть крепче, чем нужно для простого объятия.  — А какая разница, Йошики? — голос становится глубже, в нём прорезается странная вибрация, от которой у Йошики немеют нервные окончания в полости рта. — Если я здесь. Если я смотрю на тебя. Если я никогда не оставлю тебя одного в этой дыре. Разве тебе не этого хотелось? Чтобы Хикару не уходил? Йошики закрывает глаза. Перед внутренним взором встаёт образ настоящего Хикару — того, чьи руки были тёплыми, пахли потом и дешёвой газировкой из ларька возле школы. Того, кто мог разозлиться или обидеться, фыркая по-детски, играя в молчанку,по-настоящему, а не потому, что так положено по сценарию.  Тот Хикару мёртв. Его съели. Пережевали. Поглотили. Его стёрли.  А это… это чудовище любит его так, как Хикару никогда бы не смог. Безгранично. И опасно. И…  — Да, — выдыхает Йошики, сдаваясь. — Этого. Он прислоняется лбом к груди существа, там, где покатые рёбра прогибаются, образуя впадинку. Сердце под кожей «Хикару», до этого молчаливое, начинает биться — исправно, чётко. Оно подстраивается под ритм сердца Йошики. Просто один в один.  Это самая жуткая колыбельная в мире.  Иногда Йошики чувствует, что хотел бы умереть вместо Хикару. Он знает, что уже не спасётся. Он добровольно запер себя в клетке с хищником, нацепившим маску его лучшего друга; и самое страшное совсем не то, что маска может спасть, обнажив нечто чудовищное.  Самое страшное то, что Йошики уже всё равно. На всём белом свете нет ничего вещественного, за что его вина могла бы зацепиться. За окном цикады заходятся в безумном вопле, празднуя ещё один день бескрайнего, как небо, мёртвого лета. * Ночь в Кубитачи никогда не бывает по-настоящему тихой. Она наполнена шорохами, треском сучьев и далёким, едва осязаемым гулом, что отваливается от самой горы. Йошики лежит на спине, уперевшись взглядом в мутный потолок чужой комнаты. Вентилятор лениво гоняет душный, застоявшийся воздух, словом, не помогает ни капли. Рядом, на соседнем футоне, лежит Хикару.  Йошики в курсе, что Хикару не нужно спать. Это просто ещё одна часть его «программы», ещё один способ не выделяться. Существо лежит совершенно, выверенно и ровно, руки по швам, глаза закрыты до полосочек. Слишком правильно, неподвижно. Йошики поворачивается на бок, по привычке стараясь не шуметь. В темноте контуры тела Хикару размываются, словно он свалился пятном акварели на простынь.  — Эй, — шепчет Йошики. — Ты ведь не спишь. Веки Хикару дрожат и — мягко, равномерно поднимаются. В темноте его глаза не отражают свет: они его пожирают.  — Не сплю, — отзывается он. Голос звучит плоско, без тех интонаций, которые он так старательно имитирует днём. — Тебе не спится, Йошики? Хочешь, я сделаю так, чтобы ты уснул? Йошики вздрагивает. Он помнит, как это существо может «усыпить». Он помнит тени, которые могут вытянуться из углов и окутать его коконом, в котором не будет ни мыслей, ни страха, ничего, кроме удовольствия. — Нет. Просто… поговори со мной. О чём-нибудь реальном. Хикару приподнимается на локтях. Его движения в темноте кажутся текучими, лишёнными костной плоскости, слишком угловатая спина по кусочкам расправляет пространство. Он садится рядом с Йошики, ни одна поверхность под ним не прогибается. Комнату наполняет монотонный гул электропроводки. — Реальное — это то, что внутри, — говорит Хикару, прикладывая ладонь к своей груди, слегка удивлённо. — Но там только то, что я взял у него. Оно было таким тяжёлым, что я чуть не захлебнулся, когда вошёл в это тело.  Йошики чувствует, как к горлу подступает комок.  — Не говори так. — Как? — Не знаю. Будто это просто… данные. — А разве нет? — Хикару наклоняется ближе. Его лицо теперь совсем-совсем рядом и светится. — Я чувствую твой страх. Он пахнет солью и чем-то острым. Но под страхом… там всё ещё то же самое. Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя? Йошики не отвечает. Он не может пошевелиться. Так что Хикару поднимает, а потом протягивает руку и проводит холодным кончиком пальца по его щеке, огибая скулу, поглаживая подбородок — вниз к шее, останавливаясь там, где пульсирует жилка.  — Твоё сердце бьется так быстро, — шепчет существо. — Что, боишься, что я тебя съем? Или боишься, что я этого не сделаю? Йошики хватает его за запястье: на ощупь кожа — полированный пластик, под которым нет мышц, а одна плотная, резонирующая масса.  — Я боюсь, что однажды забуду, каким он был на самом деле, — признаётся Йошики, и его голос проваливается. — Что ты полностью вытеснишь его. И я буду любить… это. Вместо него. Хикару улыбается: вопреки. Это не та солнечная улыбка, которую он демонстрирует в школе, — это узкая, хищная щель, в которой на мгновение мелькает чересчур много клыков. — Ты уже любишь «это», Йошики. Ты выбрал меня в тот день на горе. Ты мог убежать, мог позвать на помощь, мог рассказать всем. Но ты этого не сделал, не так ли? Существо подаётся вперёд и прижимается своим ледяным, почти обескровленным лбом ко лбу Йошики. Это ощущается неправильно. Наверное, во многих смыслах. — Мы теперь одно целое, — шепчет оно прямо в губы. — Твоя жизнь и моя имитация жизни. Разве это не самый чистый симбиоз? Йошики закрывает глаза и хочет ответить: нет. Он чувствует, как по его телу разливается непонятное оцепенение. Он также знает, что это неправильно. Что он — соучастник чего-то чудовищного. Но у него ужасно плохо получается об этом не думать, и, когда холодные руки существа обнимают его, притягивая ближе, Йошики только сильнее вцепляется в ткань его футболки. За окном гора молчит, сытая и довольная. — Хикару… — выдыхает Йошики в гущу темноты. — Да, Йошики. Я здесь. Это самая страшная ложь, в которую он когда-либо верил. * И вот он уже не жертва обстоятельств, а добровольный соучастник, который помогает монстру удерживать маску. Солнце в зените — белый, слепящий, надутый, беспощадный аэростат. Он выжигает цвета, оставляя, как прах, трепещущее марево виснуть над рисовыми полями. Пот застилает Йошики зрение. В промоченной насквозь рубашке Хикару шагает рядом. Сегодня он подозрительно молчалив.  — Эй, ты чего? — спрашивает Йошики, вытирая лоб тыльной стороною ладони. Хикару останавливается, оборвав шаг на половине. Его плечи странно подёргиваются, и когда он поворачивает голову к Йошики, тот едва сдерживает крик.  Левая сторона лица Хикару… «поплыла». Кожа там стала полупрозрачной, как подтаявший воск, и сквозь неё проглядывает нечто тёмное, шевелящееся, похожее на клубок жирной чёрно-кровавой пряжи. Глаз сполз чуть ниже, угол рта застыл в безобразном искажении-изломе.  — Жарко… — шепчет существо, и его голос двоится, расслаиваясь на знакомый тембр Хикару и низкий, утробный гул. — Слишком много света. Йошики быстро оглядывается: кругом никого — только наполнитель бесконечных полей и стрёкот цикад, который в этот момент кажется торжествующим церковным хором.  — Иди сюда, — он хватает «Хикару» за руку и тянет в дремучую тень раскидистого дерева на краю поля.  Там, в относительной прохладе, существо оседает на отощалую почву. Его оболочка идёт помехами. Йошики видит, как пальцы на его правой руке удлиняются, срастаются, превращаясь в нечто, напоминающее корни, а затем принимают человеческий вид снова. Это похоже на сбой в компьютерной игре, на сломанную анимацию, от которой вдруг вполне физически тошнит. — Помоги мне, Йошики, — хрипит существо. — Посмотри на меня. Вспомни… вспомни, как я должен выглядеть. Йошики опускается на колени перед ним. Ему страшно. Ему до безумия, до дрожи в коленях страшно, хочется вскочить и бежать прочь, пока это нечто не превратилось в бесформенную массу из ужастиков прямо у него на глазах. Но он остаётся. Ему не привыкать. Протягивает руки и берёт лицо существа в свои ладони. На ощупь оно вязкое и пугающе податливое, липнет, словно сырое тесто.  — Слушай меня, — шепчет он, глядя в тот глаз, который ещё остался на месте. — У тебя серые глаза. Белые волосы. Немного взъерошенные. Ты постоянно улыбаешься так, будто задумал какую-то глупость, и поэтому торчат клыки… Йошики говорит и говорит, вытаскивая из памяти каждую деталь, каждую чёрточку настоящего Хикару; он буквально лепит его заново своими словами, своим воображением. И существо содействует.  Чёрные нити под кожей — затихают. Лицо разглаживается, глаз возвращается на место, кожа снова становится матовой и на вид весьма тёплой. Вот, через несколько минут перед Йошики снова сидит его лучший друг. На эмоциях очень легко запутаться. Это лишь тело его лучшего друга. И оно тяжеловато дышит, хотя ему не нужен кислород. Оно перехватывает Йошики за кисти, не позволяя убрать руки.  — Спасибо, — говорит, и теперь его голос чист. — Без тебя я бы рассыпался. И смеётся. Йошики, глядя на него, вдруг понимает ужасающую истину. Он не просто свидетель. Он полноценный творец этого призрака, он активный соучастник преступления. Он сам, своими руками, каждый день воскрешает убийцу своего друга, потому что не может вынести тишины.  Не давая ему сказать ни слова, Хикару притягивает его к себе, обнимая крепко, почти до хруста рёбер.  — Я буду таким, каким ты хочешь. Всегда. Но Хикару Индо мёртв. Йошики видел его тело. И всё же то, что прижимает его к себе сейчас, не неподвижно, не безжизненно и не холодно. Под одеждой что-то пульсирует, лёгкие пошатывают грудную клетку, перекачивая воздух. Они сидят в каньоне тени, пока снаружи мир плавится от невыносимого летнего зноя. Йошики закрывает глаза, прижимаясь к груди, в которой бьётся украденное сердце, и представляет, как, проникнув внутрь, сжимает его ладонью. Каждый день такой же жаркий и душный, как и предыдущий. * Вечер опускается на деревню, как грязная марля: окрашивая небо в тревожный, болезненно-пурпурный цвет, удлиняя тени, делая их похожими на щупальца, крадущиеся из подлеска. Йошики сидит на крыльце, бездумно ковыряя палочкой землю. Из дома доносится голос матери Хикару — она о чём-то весело щебечет, и ей отвечает знакомый, звонкий смех.  Йошики вздрагивает. Этот смех выходит идеальной копией. Децибел в децибел. Сложный алгоритм подражания отрабатывает на полную мощность, чтобы не расстроить маму. Дверь скрипит, и «Хикару» выходит на крыльцо. Он несёт две баночки ледяного «Покари». — Держи, Йошики. Мама сказала, ты совсем зажарился. Йошики берёт изотоник. Лёд звякает о стекло — резкий, чистый звук в удушливой тиши. — Слишком хорошо справляешься, — тихо говорит Йошики, не глядя на него. — Она ничего даже не подозревает. Существо садится рядом. Ставит свою банку на доски, даже не пригубив ни капли. Ну, ему не нужна вода. Ему нужно только одобрение Йошики.  — Это потому, что я очень стараюсь, — говорит «Хикару». — Я изучаю её реакции. Я смотрю, как она улыбается, когда я называю её «мам». Это… эффективно. А вот с тобой сложнее. — Почему это? — Йошики наконец поднимает глаза. — Потому что ты знаешь правду. Ты видишь швы. Ты сравниваешь. Каждую секунду. Йошики прижимает «Покари» к щеке, чтобы остыть по больше части от поднимающейся со дна желудка волны тревоги, и после делает глоток: слабый привкус грейпфрута мерзко оседает на нёбе. — Я не могу иначе. Я помню, как ты… как он пах, когда мы возвращались с тренировки. Хикару по-акульи улыбается, не двигаясь в остальном. — Так. — Помню, как он злился, когда проигрывал в приставку. Он был… живым. — А я? — А ты — ты как эхо в пустом колодце. Существо медленно поворачивает голову. В сумерках его лицо кажется вырезанным из белого мрамора.  — Но эхо — это тоже звук, Йошики. Значит, оригинал ещё звучит во мне. Разве тебя это не утешает? Йошики хочется швырнуть банку в стену дома Индо. Ему хочется схватить эту сущность за плечи и трясти до тех пор, пока маска не слетит. Но он только сильнее сжимает стекло.  — Ты ведь даже не понимаешь, что такое «утешение», — шепчет он сквозь зубы. — Ты просто используешь слова, которые нашёл в его голове. И, наверное, хочется ему сказать, было бы проще — было бы правильнее — отгоревать, отпустить и забыть всё это, как страшный сон, и двигаться дальше, если бы труп его лучшего друга не преследовал его на каждом метре Кубитачи и не засыпал на футоне в его комнате. «Хикару» молчит долгое время. Цикады зачинают ночной концерт, и их стрёкот, к счастью, наверное, заполняет паузу.  — Может быть, — наконец произносит существо, отстранённо чешет шею над воротником. — Но я чувствую твою боль. Она такая густая, Йошики. Она как патока. Я хочу её забрать. Хочешь, я стану ещё больше похожим на него? Я могу вспомнить то, что ещё не вспоминал. Что-то очень личное. Только для нас двоих. Йошики чувствует, как по спине пробегает холодок. Это предложение — искушение. Самое грязное и притягательное искушение, какое можно придумать. Получить ещё один кусочек Хикару, пусть и бутафорный. Ещё одно игрушечное воспоминание, которое оживёт в умершем, но работающем теле.  — Нет, — выталкивает он из себя. — Не смей. — Как скажешь, — покорно отзывается существо. Его терпение на миг… пугает. И отталкивает. Оно протягивает руку и накрывает ладонь Йошики своей. Холод просачивается сквозь кожу, достигая сосудов. Это неправильно. Йошики цепенеет, глядя, как последние лучи солнца тонут в лесу на склоне, и пытается вспомнить голос настоящего друга — а слышит только эхо. Чистое, звонкое, идеальное эхо, которое сидит рядом с ним и держит его за руку.  — Пойдём в дом, Йошики, — говорит оно. — Скоро совсем стемнеет. Йошики встаёт, чувствуя себя цитоскелетом. Он шагает за «Хикару» в дом, в тепло и свет, где их ждёт чужая мать и чужая жизнь.  Лето продолжается. Лето продолжается, продолжается, продолжается. * В школе всё идёт своим чередом. Учителя монотонно бубнят, мел скрипит по доске, за окном всё так же неистовствуют сверчки и цикады. Йошики растворяется под солнцем за партой, уставившись в учебник, буквы в котором упрямо расплываются.  Голова раскалывается. Возможно, потому, что он чувствует на себе взгляд.  Хикару сидит через полтора метра. Его не интересует доска — его интересует Йошики. И он смотрит: исподтишка, не моргая. Его лицо фиксируется в выражении кроткого, почти религиозного обожания. Обычные люди так не смотрят на друзей — это взгляд хищника, который нашёл свой центр мира и не намерен его терять. Наблюдение — далеко не новое явление, на самом деле, очень старое. Просто обычно этим занимался не Хикару, а Йошики. Беспристрастный визуальный анализ антрополога. Я скучаю по тебе, неожиданно вспыхивает нейронами в мозгу. Он очень скучает по Хикару. Но только по настоящему Хикару — не тому, что поселилось в его теле, притворяясь и подражая каждой его манере, причём совершенно неправильно. На перемене они выходят на задний двор, в тенёк за спортплощадкой. Там не менее душно и пахнет старой резиной, но это единственное место, где можно не притворяться хотя бы пару минут. — Йошики, ты сегодня грустный, — констатирует Хикару, жонглируя бутылкой воды. Подходит вплотную, нарушая все границы личного пространства. — Твои мысли… они пахнут гарью. Опять думаешь о том? Йошики прислоняется спиною к бетонной стене, ускользая. Бетон обжигает сквозь прилипшую к коже рубашку.  — А о чём мне ещё думать, Хикару? — специально произносит это имя, чтобы почувствовать, как оно горчит на языке. Существо протягивает руку. С каждым днём его движения становятся более плавными, почти грациозными. Оно касается виска Йошики, и тот невольно вздрагивает от противоестественного холода.  — Я могу это исправить, — шепчет существо. — Я могу войти в твою голову и «почистить» её. Йошики уворачивается, но «Хикару» продолжает. — Я уберу те картинки, где он лежит в земле. Уберу звук его крика. Оставлю только меня. Только это лето. Тебе станет так легко, Йошики. Йошики смотрит в эти бездонные цементные райки и на мгновение — всего на одно короткое, постыдное мгновение — он хочет согласиться. — Ты хочешь съесть мою память? — уточняет он, и голос дрожит. — Я хочу сделать нас ближе, — поправляет существо. — Мы перестанем быть двумя разными людьми. Йошики резко отталкивает его руку.  — Нет! От меня же вообще ничего не останется! Существо наклоняет голову: на его лице проступает искреннее, какое-то детское недоумение, быстро мутирующее в опухоль вины. — Почему вы так держитесь за то, что причиняет вам страдания? Вопрос бьёт Йошики под дых — потому что это правда, — но он не находится, что ответить. Хикару делает шаг назад и снова надевает свою привычную, яркую личину.  — Пойдём, скоро звонок. Не хочу, чтобы учителя злились на тебя из-за меня. Он идёт впереди, весело размахивая руками и подтягивая лямки рюкзака, точь-в-точь как тот парень, которого Йошики знал с детства. Цикады надрываются, и он колеблется, прежде чем заговорить вновь. Это только его вина.