богатые не живут красиво

Первого сентября воздух всегда пахнет по-особенному: перекисью водорода от свежего мела, дешевым целлофаном от новых букетов. Для большинства это привычный запах. Для Ильи — запах унижения. Эта школа-долгожитель, школа-призрак, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью воспоминаний о бесчисленных поколениях детей. Илья стоял у крыльца, сжимая букет калл. Пять безупречных цветов от флориста — подарок матери, которая даже не поинтересовалась его желанием идти на эту линейку. Итальянский портфель из мягкой, пахнущей деньгами кожи выглядел вызывающе на фоне облупленного фасада, где штукатурка отваливалась пластами, обнажая красный, больной кирпич. Вокруг толпились другие дети — в дешевых брюках, застиранных рубашках, с букетами тюльпанов, купленных у бабушек в переходе. Они косились на Корякова — кто с любопытством, кто с неприкрытой злобой. Родители, владельцы трех сетей АЗС, в этом году решили, что «скромность украшает мужчину». Так отец изрек вчера за ужином, разливая коньяк и не поднимая глаз на сына. Элитную гимназию с бассейном, зимним садом и робототехникой они не оплатили. «Кризис, сынок, — добавила мама, листая каталог с новыми шубами. — Яхта вышла дороже, чем мы планировали. Придется тебе годик потерпеть в обычной школе. Полезный опыт». Илья тогда промолчал. Он привык, что его желания — последние в списке семейных расходов. Новый компьютер? Подожди, мы купим квартиру в Дубае. Репетитор по английскому? Сынок, у нас встреча с партнерами. Оплата гимназии? Извини, но яхта — это инвестиция. И вот он стоял в кроссовках за полторы тысячи долларов и пальто, стоившем как учительская зарплата за полгода, на пороге царства запустения. За спиной тихо шумел «Майбах» — родители все же подвезли его, чтобы «не позориться перед другими родителями». Внутри школа встречала запахом сырости. Коридоры были длинными и темными. На стенах — стенды, пожелтевшие от времени: «Будь готов!», «Ленин с нами!», фотографии выпускников 80-х, чьи лица уже никто не помнил, и огромное деревянное панно «Серп и молот», которое, казалось, вот-вот рассыплется. Лампы дневного света мерцали, создавая ощущение, что ты попал в фильм ужасов. Где-то лежали различные бумажки, выкинутые учениками, грязные следы от обуви и отвалившиеся лепестки дешевых цветов. Это все для Ильи было впервые, а вот дети рядом с ним явно его чувств не разделяли. Илья вздохнул. Он поплелся по коридору, чувствуя, как каждый его шаг отдается эхом, а дешевые портфели других учеников шаркают по полу с противным звуком. Дверь в класс открылась с протяжным скрипом — такой звук издают старые гробы в фильмах ужасов. Класс был большим, но казался тесным из-за громоздких деревянных парт, на которых кто-то вырезал имена еще в лихие девяностые. Над доской висел портрет Путина, пожелтевший и криво висящий. Доска была меловой — настоящей, зеленой, с вытертыми местами, где за тридцать лет стерли тонну гипса. На подоконнике стоял дохлый кактус. — Знакомьтесь, — равнодушно бросила классная, женщина в застиранном платье, с сигаретным запахом изо рта. — Илья. Перевелся к нам. Жить будете дружно. Садись… — она оглядела класс, — вон, на третью парту. К Даниле. Илья прошел между рядами, чувствуя на себе тринадцать пар глаз. Только один человек не повернул головы. Данила сидел у окна, положив ноги на батарею. Рыжий, конопатый, в растянутой футболке с какой-то забытой рок-группой. Он смотрел в окно на старые дороги и, казалось, думал о чем-то своем, далеком. — Привет, — тихо сказал Илья, садясь. Даня медленно повернул голову, окинул Илью ленивым взглядом. Не злым, а скорее уставшим. — Здорово, — ответил он глуховатым голосом, с легким намеком на говорок — не резким, а таким тягучим, волжским, где «что» превращается в «чё», а «конечно» — в «конеш». — Новенький, значит. — Новенький. — А я Даня. Сидеть теперь будем вместе, — он чуть усмехнулся, почесал веснушчатый нос. — Только ты это… не напрягайся особо. Тут школа старая, люди простые. Шмотки твои, конечно, крутые. Но на них тут никто не западает. Наоборот. Илья удивился такой спокойной реакции. В элитной гимназии его сразу начинали либо ненавидеть, либо подлизываться. Здесь же просто приняли как данность, с легким предупреждением. — Спасибо, что предупредил. — Да без проблем, — Даня пожал плечами и отвернулся к окну. На первой же перемене издевательства начались. Илья вышел в коридор, чтобы найти туалет, и сразу попал в окружение троих парней. Вожаком был Давид Деймур — коротко стриженный, с бычьей шеей и кулаками, похожими на две гири. — О, смотрите, богатенький идет! — громко сказал парень, преграждая дорогу. — А ну покажи, чё у тебя в портфеле, а? Доллары? Евро? Золотые монеты? Загнанный в угол страха Коряков попытался обойти, но его толкнули в плечо. — Чё, язык проглотил? — засмеялся второй, высокий и в очках. — Или мы для тебя слишком нищие, чтобы разговаривать? — Я ничего такого не говорил, — тихо ответил Илья. — О, заговорил! — Давид театрально обернулся к парням. — Слышите? «Я ничего такого не говорил». А чё ты тогда в нашей школе делаешь? Чё ты здесь забыл, мажор? Домой блядь иди, в свои хоромы, на своем майбахе. Все засмеялись.Илья хотел ответить, что он такой как они думают, что он вообще не выбирал эту школу, но слова застряли в горле. Он просто развернулся и ушел в класс, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. За спиной еще долго звучал смех.

***

Каждый день был похож на предыдущий, только хуже. Утром Илья находил в своем рюкзаке записки: «ВАЛИ ОТСЮДА», «БОГАТЫЕ СВОЛОЧИ», иногда — рисунки повешенного человечка с надписью «Илья». Его дорогую ручку, которую подарила бабушка, украли со стола в первый же день. Его учебник по алгебре оказался в мусорном ведре. Кто-то написал на его парте маркером «ЛОХ» — огромными буквами, которые не оттирались даже спиртом. На физкультуре Деймур специально кидал в него мячом так сильно, что у Ильи оставались синяки на спине. Учитель физры, бывший военный с атрофированной эмпатией, только посмеивался: «Мальчики, вы же играете, чего вы». На переменах мимо проходящие одноклассники якобы случайно задевали его плечом, толкали, обливали водой из бутылки. — Слышь, богатый, — кричали ему вслед. — Сколько твоя куртка стоит? Всю нашу школу можно купить? Или только столовую? — Не трогайте его, он нас всех презирает, — добавляли другие. — Видите, как нос воротит? Мы для него говно нищие, а он — король. Илья никогда не воротил нос. Он, наоборот, старался ничем не выделяться. Он перестал приносить дорогие вещи в школу — оставил портфель дома, купил обычный рюкзак на рынке. Надевал самую простую одежду, какую смог найти в своем гардеробе — серую толстовку без логотипов, потертые джинсы. Но его всё равно узнавали. Слухи разлетелись быстро: «Это тот мажор, которого предки в нашу школу сослали». И его лицо запомнили. И его фамилию — ее прошептали на всех этажах. Однажды в столовой он встал в очередь за булочкой. Девочка из параллельного класса, с косичками и злым лицом, громко сказала своей подруге: — Смотри, как он стоит. Как будто мы все ему должны. У него же папа — олигарх. Он наверняка думает, что мы все черви. — Может, он просто хочет есть? — робко ответила подруга. — Ага, хочет. Он нашу еду не ест. Он дома икру с шампанским жрет. Илья взял булочку, заплатил и ушел в самый дальний угол столовой, где никто не сидел. Булочка не лезла в горло. Он сидел и смотрел в стену, на которой кто-то написал «СВОЛОЧИ» красным фломастером. Ему казалось, что это про него.А про кого еще могут писать гадости? Будто бы в данный момент все ненавидят только его. Единственным человеком, который не издевался, был Даня. Сидя за одной партой, он не кидал в Илью бумажками, не шептался с соседями, не отодвигал стул, когда тот садился. просто сидел рядом и иногда перебрасывался парой фраз.