Ashtray Heart

Дым в комнате был густой, как суп, и горький на вкус. Он въедался в шторы, в одежду, в лёгкие. Уилл сидел на краю кровати Майка, спиной к двери, и смотрел на зажатый в руке ластик от карандаша. Кончик его большого пальца методично, почти ритуально, водил по острой металлической скобе, что держала розовую резинку. Легкое давление, едва заметная белая полоска на коже. Сильнее — тонкая красная линия. Ещё сильнее — и появлялись первые алые точки, сливающиеся в короткую, жгучую черту. Каждая черта — это мысль. Одна — о том, как Майк сегодня на перемене прошёл мимо, даже не кивнув, уткнувшись в разговор со своим новым приятелем из баскетбольной команды. Другая — о запахе табака, который теперь был неотделим от Майка, как его кудри или голос. Этот запах преследовал Уилла. Он был запахом отдаления, запахом какой-то новой, взрослой и непонятной жизни, в которую его не звали. Боль от пореза была чистой, ясной. Она заглушала гулкую, невыносимую боль внутри, в груди. Ту, что разбухала каждый раз, когда Майк затягивался, щурясь, и смотрел куда-то вдаль, будто Уилла рядом и не было. Дверь скрипнула. Уилл вздрогнул и судорожно натянул рукав свитера на ладонь. — Что ты тут делаешь? — голос Майка был хриплым от дыма. Он вошел, закрыв дверь плечом, и Уилл почувствовал, как плотность дыма в комнате увеличилась. — Ждал тебя, — пробормотал Уилл, не оборачиваясь. Майк швырнул рюкзак в угол и развалился на кровати рядом, так близко, что их колени почти соприкоснулись. Запах табака, пота и чего-то холодного, осеннего, ударил в ноздри. Уилл замер. Близость Майка, даже такая, парадоксальным образом и ранила, и была единственным, чего он жаждал. — Скучно мне с этими придурками, — негромко сказал Майк, закуривая новую сигарету. Искра зажигалки на мгновение осветила его осунувшееся, отчуждённое лицо. — Они тупые как пробки. «А я нет? — подумал Уилл, и под рукавом большой палец снова нажал на свежую ранку. — Я не тупой? Я здесь. Я всегда здесь». — Слушай, — Майк повернулся к нему, выпустив струйку дыма в сторону. Дым обволок лицо Уилла, заставляя его глаза слезиться. — Ты же мой лучший друг, да? Сердце Уилла ёкнуло с болезненной надеждой. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. — И лучшие друзья делают друг для друга всё, верно? Ещё кивок. Майк потянулся и взял Уилла за запястье. Хватка была твёрдой, почти болезненной. Он стащил рукав. Глаза Майка, обычно тёплые и живые, теперь были плоскими, как озёрный лёд в ноябре. Он скользнул взглядом по свежим красным полоскам на внутренней стороне предплечья. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Видал, — произнёс он безразлично. — Ну и ладно. Уилл почувствовал, как горит от стыда. Он хотел вырваться, провалиться сквозь землю. Но Майк не отпускал. Он притянул руку Уилла ближе. — Я сегодня облажался, — тихо, доверительно сказал Майк. Его палец водил по неповреждённой коже рядом с порезами, и Уилл вздрагивал от каждого прикосновения. — Одолжил у одного типа денег. А отдавать не хочу. Он спросит — скажи, что мы были вместе в кино. Хорошо? Это было несправедливо. Это было опасно. Это была ложь. Но Майк держал его за запястье, смотрел в глаза, и Уилл тонул в этом ледяном, дымном взгляде. — Хорошо, — прошептал он. Уголок губ Майка дрогнул в подобии улыбки. Он поднёс ко рту сигарету, затянулся так, что кончик ярко заалел. И затем, не меняя выражения лица, не сводя с Уилла глаз, он медленно, почти нежно, прижал тлеющий кончик к нежной кожу внутренней стороны предплечья Уилла, в сантиметре от его собственных, аккуратных порезов. Шипение было тихим, но для Уилла оно заглушило все звуки мира. Боль была ослепительной, всепоглощающей, совсем не такой, как от лезвия. Это была боль вторжения, клеймения. Он вскрикнул, попытался дёрнуться, но хватка Майка была стальной. Майк убрал сигарету. На коже остался маленький, идеально круглый ожог, красный по краям и белесый в центре. Он смотрел на свою работу, потом поднял глаза на Уилла, в лице которого застыли шок, предательство и немой вопрос. — Чтобы не забыл, что обещал, — спокойно сказал Майк, наконец отпуская его руку. Он снова затянулся, откинулся на подушки и закрыл глаза, как будто только что совершил что-то обыденное. — А теперь вали, мне надо поспать. Уилл встал, держась за обожжённое предплечье. Боль пульсировала, смешиваясь с адской болью в груди. Дым щекотал горло, вызывая тошноту. Он посмотрел на Майка, на этого чужого, холодного курильщика, который занял место его лучшего друга, и понял, что его старые, маленькие порезы — это ничего. Это были лишь детские царапины по сравнению с тем ожогом, который Майк только что оставил не на его коже, а прямо в его душе. Он вышел, тихо прикрыв дверь. Запах гари и горящей плоти шёл за ним по пятам. Уилл не помнил, как добрался до своего дома. Ногами по знакомому маршруту, мимо оголённых осенних деревьев, мимо дома с тыквой на крыльце. В ушах стоял тот самый звук — негромкое, влажное шипение. Его рука продолжала держаться за предплечье, будто пытаясь сдержать боль, которая на самом деле была уже внутри, разлилась по всем венам холодной, липкой отравой. Кухня дома Байерсов была пуста. Джойс работала на новом месте допоздна, Джонатан репетировал с группой. Уилл включил свет — резкий, неоновый — и подставил руку под струю ледяной воды. Вода обожгла ожог по-новому, и он закусил губу, чтобы не застонать. Круглая метка, чуть больше монетки, смотрела на него со странной, циничной чёткостью. Это была не его боль. Она была нанесена извне. Она была подарком. От Майка. Он смотрел на ожог и видел в нём всё. Видел, как сигарета Майка касается его кожи так же небрежно, как он стряхивает пепел в пепельницу. Видел плоские, безразличные глаза. Видел себя со стороны — маленького, глупого, сидящего на краю кровати с ластиком в руках, думая, что контролирует хоть какую-то часть своей боли. Какая же это была иллюзия. Кухонный нож лежал на разделочной доске. Чистый, холодный, острый. Он взял его в руку. Вес был другим. Не как у скобы от ластика. Это был взрослый, решительный вес. Боль от лезвия была бы другой — резкой, ясной, чистой. Она могла бы перекрыть эту грязную, тлеющую боль от ожога, от предательства, от дыма, который навсегда поселился в его лёгких. Он поднёс кончик лезвия к коже, чуть выше свежей метки. Дрожь проходила по его руке. В этот момент заскрипела входная дверь. Уилл вздрогнул так сильно, что нож со звоном упал в раковину. — Уилл? Ты здесь? Голос Джонатана. Обычный, усталый, с лёгкой хрипотцой. Уилл молниеносно натянул рукав, сердце колотилось где-то в горле. — На кухне! Джонатан вошёл, скинув куртку. Его взгляд, всегда немного расфокусированный, когда он погружен в свои мысли о музыке, сразу же зацепился за лицо брата. Джонатан ничего не говорил, но он видел. Он всегда видел. — Что случилось? — спросил он, не двигаясь с места. Не «как дела?», не «что нового?». Что случилось. — Ничего, — выдавил Уилл, отвернувшись к холодильнику, делая вид, что ищет что-то поесть. Его голос прозвучал тонко и фальшиво. Джонатан медленно подошёл. Он не касался Уилла, но его присутствие было плотным, как щит. — От тебя пахнет дымом. Сквозь всю квартиру. — Был у Майка. Он курит, — пробормотал Уилл, глядя на полки холодильника, затуманенные глазами. — Майк курит? — в голосе Джонатана прозвучало удивление и что-то ещё. Осторожность. — И что, он тебе тоже предложил? «Нет, — кричало внутри Уилла. — Он предложил мне нечто похуже. Он предложил мне стать соучастником. И поставил на мне свою печать» — Нет, — сказал он вслух. — Просто… в комнате накурено. Наступила тишина, нарушаемая только гудением холодильника. Потом Джонатан мягко, но недвусмысленно, взял Уилла за плечо и развернул к себе. — Покажи руку, — сказал он тихо. Это не был приказ. Это была просьба, от которой невозможно было отказаться, потому что в ней звучала вся их общая история: «Обратное», пропавший год, монстры под кроватью и над ней. Уилл замер. Слёзы, которых не было в комнате Майка, теперь подступили к горлу горячим комом. Он медленно, с трудом, закатал рукав. Джонатан молча смотрел. Сначала на аккуратные, неглубокие порезы — его старые, знакомые демоны. Потом его взгляд упал на ожог. Новый, жестокий, чужой. Лицо Джонатана не изменилось, но в его глазах что-то погасло. Замёрзло. Стало таким же твёрдым и холодным, как лезвие ножа в раковине. — Кто? — одно слово, высеченное изо льда. Уилл покачал головой, слёзы теперь текли по щекам беззвучно. Он не мог выговорить имя. Это было бы окончательным предательством. Или, наоборот, признанием того, насколько его уже предали. — Майк, — прошептал Джонатан за него. Это не был вопрос. Уилл не подтвердил и не стал отрицать. Он просто стоял, сгорбленный, плача теперь уже навзрыд, всей той болью, которую пытался выпустить по капле с помощью лезвия и которую Майк одним движением выжег в нём калёным железом. Джонатан не стал обнимать его. Не стал говорить пустых утешений. Он осторожно взял Уилла за неповреждённую руку и подвёл к столу, усадил на стул. Потом достал из шкафа аптечку, молча обработал ожог специальной мазью, его движения были удивительно нежными для таких угловатых, длинных пальцев. Он наложил стерильную повязку. Всё это время он молчал. А когда закончил, сел напротив и посмотрел Уиллу прямо в глаза. — Это больше не повторится, — сказал он. И в его голосе не было злости. Была железная, непоколебимая уверенность. Уверенность человека, который знал, что значит защищать своего брата от монстров, видимых и невидимых. — Ты больше не пойдёшь к нему. Он больше не подойдёт к тебе. Понял? — Но он… — начал Уилл, захлёбываясь. — Он мой лучший друг. Джонатан медленно покачал головой. Его лицо было печальным и очень, очень серьёзным. — Нет, Уилл. Друг так не поступает. Это не дружба. Это что-то другое. И оно тебя убивает. За окном совсем стемнело. Уилл сидел за кухонным столом, забинтованная рука пульсировала под слоем марли и мази, но уже не так яростно. Рядом с ним был его брат. А где-то там, в своей дымной комнате, Майк, вероятно, уже спал, или курил, или думал о чём-то своём. Без него. Боль никуда не делась. Пустота внутри не исчезла. Но теперь, в тихой, ярко освещённой кухне, с Джонатаном напротив, который молча сидел и просто был рядом, она казалась… чем-то, что можно пережить. Не разрезать, не выжечь, не выкурить. Просто пережить. Он смотрел на повязку и понимал, что это — его последняя отметина от Майка. Больше не будет ни сигарет, ни доверительных шёпотов в дыму, ни просьб солгать. Будет только этот шрам и тишина. Горькая, бесконечная, как пепел, тишина. Это было через неделю. Семь дней молчания. Семь ночей, когда ожог под повязкой горел, как тлеющий уголь, напоминая о каждой секунде того вечера. Джонатан был тенью — он провожал Уилла в школу и встречал у ворот, его глаза, скрытые за чёлкой, сканировали коридоры на предмет угрозы. Майк будто растворился. Уилл видел его мельком — у стойки с замками, на заднем дворе школы с сигаретой в руках. Их взгляды встречались на долю секунды, и Майк отводил глаза первым, его лицо становилось каменным. Но тишина не заживляла. Она бродила внутри, как уксус в открытой ране. Любовь, обида, ярость и жгучее унижение смешались в один коктейль, который вот-вот должен был взорваться. Взрыв произошёл в пятницу, после уроков. Уилл, отстав от Джонатана на минутку (тот задержался у своего шкафчика), свернул в пустой коридор у спортзала. И наткнулся на него. Майк стоял, прислонившись к стене из крашеного кирпича, докуривая очередную сигарету. Он был один. Увидев Уилла, он не стал уходить. Просто поднял взгляд. В его глазах не было ни извинений, ни злости. Была пустота. Та самая, ледяная пустота, от которой у Уилла свело живот. Что-то внутри оборвалось. Все слова, которые он прокручивал в голове все эти дни, поднялись комом в горло, горячие и неудержимые. — Зачем? — вырвалось у Уилла, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. Он шагнул вперёд, сжимая книги в руках так, что костяшки побелели. Майк молча взял последнюю затяжку и бросил окурок на пол, раздавил его подошвой кроссовка. Шипение было тихим, но Уилл вздрогнул. — О чём ты? — равнодушно спросил Майк. — Не делай вид, что не понимаешь! — голос Уилла сорвался, в нём заплясали истерические нотки. Он судорожно закатал рукав свитера, обнажив повязку. Белая марля была ярким пятном в полутьме коридора. — Это! И… и всё остальное! Майк посмотрел на повязку, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на раздражение. — Я же сказал, чтобы ты не забыл. Ты что, совсем тюфяк, Байерс? Совсем размяк? Слово «тюфяк» прозвучало как последняя капля. Все плотины рухнули. — Я не тюфяк! — закричал Уилл, и эхо покатилось по пустому коридору. Книги с грохотом упали на пол. — Я просто… я просто любил тебя! Понимаешь? Не как лучший друг! Я любил тебя! Всё время! И это делало меня слабым, и глупым, и… и я резал себя, потому что не мог с этим справиться! Потому что ты курил, и отдалялся, и смотрел сквозь меня, а я думал, что если буду чувствовать физическую боль, то перестану чувствовать эту! Слёзы текли ручьями, он даже не пытался их смахнуть. Он выпаливал всё, годами копившееся в глубине души, и каждое слово обжигало его сильнее, чем любая сигарета. — А ты… ты взял и использовал это. Ты увидел, как мне больно, и ты… ты не помог. Ты не спросил, что со мной. Ты просто решил, что мою боль можно использовать. Как пепельницу. Как… как место для окурка. Майк стоял, не двигаясь. Его каменная маска дала трещину. В глазах промелькнуло что-то — шок, замешательство, может быть, даже стыд. Но он быстро взял себя в руки. Он засунул руки в карманы и усмехнулся, но усмешка получилась кривой, вымученной. — Любил? — он произнёс это слово так, будто оно было неприличным, чужим. — Уилл, о чём ты вообще говоришь? Мы друзья. Или были. Это… это ненормально. Слово «ненормально» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Оно добило Уилла. Но странным образом — также освободило. Потому что теперь всё было сказано. Вся правда, уродливая и оголённая, лежала между ними, как те самые упавшие книги. Уилл выпрямился. Слёзы ещё текли, но голос его стал тише, твёрже. — Да. Ненормально. Ненормально — причинять боль человеку, который тебе доверяет. Ненормально — манипулировать им. Ненормально — оставлять на нём шрамы, чтобы он «не забыл». Это не дружба, Майк. Это то, что делают монстры. А я… — он сделал шаг назад, поднимая книги с пола. Его руки дрожали, но внутри вдруг стало пусто и странно спокойно. — Я устал быть твоей пепельницей. Он посмотрел на Майка в последний раз. На его бледное, растерянное лицо, на руки, беспомощно засунутые в карманы, на запах табака, который теперь казался не запахом взрослости, а запахом страха и слабости. — Кури дальше, — тихо сказал Уилл. — Задыхайся. Но делай это в одиночку. И он развернулся и пошёл прочь по коридору. Навстречу свету из двери в конце, откуда уже доносился встревоженный голос Джонатана, звавшего его. Майк остался стоять один в полутьме. Он медленно достал из кармана пачку сигарет, попытался вытряхнуть одну, но пальцы предательски дрожали, и пачка выскользнула, рассыпав белые цилиндры по грязному полу. Он не стал их поднимать. Он просто прислонился лбом к холодному кирпичу и закрыл глаза. А в ушах, громче любого шипения окурка, звучало эхо только что прозвучавших слов: «Я любил тебя». И тишина после них была оглушительной.