club kids.buy-back

Я вообще-то думал, что отпуск — это про отдых. Про карамельный загар, белоснежные шезлонги, соломенные шляпы с широкими полями и Май Тай, смешанный не Чанбином. То, что это не совсем так, я понял позже, чем следовало бы. Но я постараюсь по порядку. Летом нам неожиданно выпал шанс выбраться на море. Я узнал, когда грузил миссис Со подробностями о последней коллекции Вивьен Вествуд. Позвонил ей, потому что Чонин начал засыпать еще на исторической справке, Чанбин, как известно, не может одновременно слушать и считать, а Минхо пообещал снести мне кабину, если я продолжу отвлекать их от инвентаризации. Миссис Со же ни разу меня не перебила и даже проявила искренний интерес. Так что я беспечно валялся в подушках, описывая шаровары из шотландки и рваные платья со сборками на талии, пока не заглох. Миссис Со перехватила инициативу: в очередной раз восхитилась лоскутной сумкой, которую я прислал к Рождеству, посоветовала накрывать лазанью фольгой, чтобы не подгорала, и осудила капризную заказчицу, что отказалась от коврика, когда тот уже был готов. В общем, информация о море прозвучала как бы между прочим. Я решил было, что ослышался. Она повторила: на день рождения Чанбин получит билеты и забронированный в отеле номер. На двоих. Конечно, я поотпирался ради приличия, но, во-первых, от счастья уже поехала крыша, а во-вторых — очевидно, мой мужчина не согласится ехать без меня. Если вообще согласится. Чанбин завел стандартную шарманку «я-еще-не-вернул-отцу-долг». Ах если бы это было единственной проблемой! В список затесались также нелюбовь к перелетам и к жаркому климату. В довершение всего, оторванность от клуба пугала его не меньше, чем невозможность восполнить углеводы после тренировки. Чанбин отнекивался яростно, будто без него здание разворуют на кирпичи. Как обычно, на отдых он совершенно не рвался. Отказ был категорическим — и остался бы таковым, если бы не одно «но». Чанбин в курсе, что на отдых безумно рвался я. Буквально бредил морскими приключениями. Давно. Сами понимаете. Поэтому внутри него развернулось ожесточенное сражение. Борясь с вредной половиной личности, Чанбин начал переубеждать себя: трехзвездочный отель — не пятизвездочный, и это подарок, которого он не просил, а значит, может принять. Пятьдесят аргументов «против» перекрыла сотня «за». Не знаю, признался ли он себе, что на самом деле просто хотел порадовать меня. Я терпеливо наслаждался зрелищем. Перед началом смены Чанбин, скрепя сердце, объявил о вынужденной разлуке. В моей голове торжественно зазвенели колокола. А Минхо даже не оторвался от созерцания этикетки на контейнере. Ведь в жизни ничего не может быть важнее сушеных яблок. — Ага. — буднично отозвался он, — Мы уже взяли билеты. Впрочем, Минхо никогда не отличался предсказуемостью. Задыхаясь от радости, я решил предъявить Джисону претензии. — Ладно из него слов клещами не вытянешь, а ты? Молчал, как партизан?! — вереща в трубку, я ошалело запрыгал на месте. Вопросительные звуки, которые трубка промямлила в ответ, свидетельствовали, что Джисон о поездке не в курсе. Думаю, часть Чанбина, подгрызаемая виной за то, что он якобы бросает напарника на произвол судьбы, угомонилась. Теперь они превратились в соучастников. И вопрос с клубом, вставший еще острее, никого не поранил. Охранять неоновое дитя вызвались австралийцы. Из Чонина вытрясли клятву не приближаться к бару. Сынмин пропустил новость мимо ушей: без сомнений, он свихнется от тоски. В качестве утешения я пообещал раздобыть ему сувенир. Чанбин работал до победного. В остальное время — ставил галочки в списке насущных дел. Помогал перевезти Суни, Дуни и Дори к родителям Минхо. Выбирал убогие гавайские плавки на пару с Джисоном. Писал для Чана инструкцию по уходу за теплицей. Работал. Утешал Сынмина. Скупал солнцезащитные крема по наводке Феликса. Снова работал. По итогу, вымотанный до предела, Чанбин хватался за каждую стену и с трудом держал глаза открытыми. В общем, он действительно выглядел как человек, которому жизненно необходим отпуск. Что и подтвердил, заползая в постель в полумертвом состоянии. Обозначил кратко: — Устал. Я — тут как тут. Массажер, валиум, антистресс-игрушечка, теплое молоко с медом — все в одном флаконе! В моих быстренько расстегнутых джинсах. — Да я не об этом, Джинни. Просто иди сюда. Я делаю вид, что ничего похабного в мыслях никогда не было. Книжный образец целомудрия. Можно подумать, я не смог бы развеять упадок сил сам. Ему бы даже напрягаться не пришлось… Я целую замученный пятачок. — Накидал план? — пойманный в объятия, Чанбин утыкается лицом в мою шею. Кожу обдает теплым дыханием. Блаженно прикрыв веки, я наслаждаюсь долгожданным мгновением близости. — Конечно. Примерно двадцать пунктов. Весь вечер я усердно болтал пятками на кровати, размышляя об открывшихся перспективах. Мечтания сформировались в стройный перечень идей, и гвалт позитивных эмоций слегка устаканился. Повод для расстройства я тоже нашел — для баланса во вселенной. Если бы мы с Чанбином отправились вдвоем, поездка могла быть в разы романтичнее. Серьезно переживать на этот счет быстро расхотелось. Все-таки, эпопея наметилась знатная. Четыре фрика, семь дней отпуска и одно бескрайнее море. Накануне отъезда Чанбин укомплектовал свой чемодан. Два моих, еле закрывшиеся, рядом с ним выглядели поистине монструозно. Вещи напихивались туда около двух недель — не имея понятия, что может понадобиться, я взял всего понемногу. На досмотре я задержал очередь, потому что снять все металлические аксессуары — задача не из легких. У стойки регистрации мы с Чанбином поругались из-за пропажи моего паспорта. Бумажный предатель оказался у него в сумке, и в зале ожидания мы помирились. У Джисона отобрали бутылку с водой — он был вынужден купить новую. Минут двадцать я слушал жалобы на наценки, а потом пригляделся к сэндвичам и завыл с ним в унисон. Продавать обыкновенный хлеб с огрызком курицы втридорога — вопиющая наглость. Перелет выдался безболезненным. Как только крылатая махина оторвалась от земли, Чанбин вырубился у меня на плече. Минхо вытащил мудреную книгу по саморазвитию. Обмотанный наушниками Джисон принялся мучить дисплей, встроенный в переднее сидение. Я полистал непримечательный журнал, потом глазел в иллюминатор. Белоснежные облака плыли так близко, что, казалось, протяни руку — и пальцы утонут в пуховой перине. Из интересных развлечений в бортовом мониторе отыскалось целое ничего — пришлось смотреть какую-то низкосортную комедию, при этом не шелохнувшись, чтобы Чанбин никуда не сполз. К концу полета затекли мышцы, о существовании которых я даже не догадывался. Так вот, то, что отпуск — это не про бронзовый загар, песок в шлепках и радужные зонтики, стало ясно на ресепшене отеля. Вахту несли вылизанные девушки в форменных синих платках, изящно повязанных на шеи. Одна из них спросила, на чье имя бронировались номера. Мой мужчина очаровательно улыбнулся. — Со Чанбин. И я до рези в желудке понял, что отпуск — это про усердную работу.

***

Пиликает магнитный замок на двери. За ним — гостеприимные стены в пастельных тонах. Королевская кровать аж хрустит от чистоты. Косметические принадлежности аккуратно сложены в корзинках. В углу — небольшой письменный стол со стопкой экскурсионных брошюр. Идеальный уголок для расслабления — за исключением минуса, коварно спрятавшегося за плотными занавесками. — Вид подкачал. — в замешательстве объявляю я. Стройка в самом разгаре. Ярко-желтый экскаватор усердно пересыпает землю с места на место. Снуют рабочие в защитных касках. Недолго думая, Чанбин втискивается между мной и окном, перекрывая обзор. — Не понимаю, о чем ты. — он зачесывает мою челку назад, — Прекрасный вид. И пялится, со своим стандартным романтично-самодовольным выражением, выжидая реакции. Тоже мне умник нашелся. Я запахиваю штору прямо перед его носом. Дорога смазывается в памяти. Раскинувшийся пейзаж отшибает и ее, и способность формулировать мысли. Ступни мягко утопают в теплом песке. Ветерок обдувает разгоряченные щеки. Я видел море сотни раз — в кино, на фотографиях с чужих каникул и на репродукциях картин. Представлял солоноватый бриз и ощущение свободы на кончиках пальцев. Однако к столкновению со стихией вживую я все равно оказываюсь не готов. Понятие об истинной красоте существенно расширяется. Страшно моргнуть. Кристально-голубое небо на горизонте плавно переходит в темную морскую синеву. Солнечные лучи пляшут на поверхности, сверкая, словно тысячи бриллиантов, рассыпанные на парчовом покрывале. Улыбка расползается по лицу. Ошарашенный, я переглядываюсь с Чанбином, чтобы удостовериться, смотрим ли мы на одно и то же. — Боже, Джинни. — он умиленно смеется. — Ты был прав насчет запаха! — воскликнув, я вдыхаю поглубже. На нашем месте — возле водоема в сердце леса, — воздух сырой и тяжелый, с тягучим травяным оттенком. Запах здесь — пронзительно-свежий, чуть йодистый, с солеными нотами. Если убрать романтику, отдает кондиционером для стирки. Ног касается шипучая пена — точь-в-точь как от бурлящих шаров для ванн. Вода поднимается выше, пока я шагаю вперед, и смыкается над головой, когда я с визгом ныряю. Волны обжигают и охлаждают одновременно. Дух захватывает. Это совсем не то, что купаться в пруду, воняющем тиной, или мучиться от раздражения в общественном бассейне: из-за едкой хлорки и толп посетителей. Море — бескрайнее. С ним и весь мир вдруг кажется безграничным. Обилие впечатлений сводит меня с ума. Сбоку проносится кудрявый ураган. Джисон прыгает с разбега, расплескивая брызги во все стороны. В заплыве на скорость он проигрывает всухую. Я легче и ловчее, и плавки у меня адекватные: по крайней мере, без уродливого паттерна с пальмами. Парочка язвительных комментариев о прессе, накачанном для галочки, — и раздраконенный Джисон успешно берет реванш. Провокации работают безотказно. Затем мы затеиваем салочки с элементами борьбы: пытаемся утопить друг друга. Мы кашляем и отплевываемся, крутим подводные сальто, по очереди кувыркаемся с плеч Чанбина. В общем, барахтаемся так долго, будто забыли, что когда-то вылезали на сушу, чтобы эволюционировать в людей. В местечке, наполовину залитом солнцем, наполовину затененном широкими листьями неизвестного дерева, расстелены две плетеные лежанки. Уголки придавлены обувью от порывов ветра. Когда я сажусь обсыхать в первый раз, Минхо лежит на груде футболок. Возвращаюсь в следующий — он уже нежится на шезлонге. Шорты сухие. Тело перемазано кремом. Он так и не окунулся. — Ты через половину земного шара пролетел, чтобы в теньке валяться? Соломенная шляпа недовольно приподнимается. — Тебя забыл спросить. Вот вам секрет: в воде Минхо абсолютно беспомощен. Он умеет не плавать, а тонуть. Грех не воспользоваться этим занимательным фактом. Я наполняю пластиковое ведро, одолженное у подростков, и затаиваюсь неподалеку. Раз — Минхо опустошает бутылку с зеленым чаем. Два — опускает спинку шезлонга пониже. Три — расслабленно переворачивается на бок. Четыре — я окатываю его водой и даю деру, задыхаясь от смеха. Спину обжигает угроза: он обещает держать мою голову под водой до тех пор, пока не всплывет последний пузырек. Но сначала меня нужно достать. А в море у Минхо нет шансов. Так что я развлекаюсь, бегая туда-сюда и поливая его, пока не наскучивает. Все-таки, из воды совсем не хочется вылезать. Выбившись из сил пару часов спустя, я еле держусь на ногах: они отвыкли от веса тела. Чанбин ловит меня в полотенце. Не припоминаю, чтобы у нас было розовое с сердечками. Наверняка ему втюхали в магазине идиотских плавок… Махровая ткань укутывает плечи. — У тебя губы сейчас такого же цвета, как волосы. Охотно верю: зуб на зуб не попадает, хоть холода и не ощущается. Но Чанбин явно еще не закончил. Затянувшаяся пауза и ехидные искры в глазах означают, что в следующую секунду прозвучит что-то плохо обдуманное. — Я могу согреть их своими. Я делаю вид, что ничего тупее в жизни не слышал. Но голову наклоняю. И губы вытягиваю. Глупо отказывать себе в удовольствии. Его поцелуй — действительно теплый. Он растекается по телу нежностью, которая никогда не остынет. Завеса полотенца прячет нас от посторонних глаз. Насладиться моментом мешает бумеранг судьбы. Точнее, разъяренное чудовище, возникшее за спиной. Испоганив романтический момент, Минхо выдергивает меня из объятий и тащит прочь. Сопротивляться бесполезно — я обмякаю в его руках, как дохлый карп. Ноги волочатся по песку, оставляя длинные рельсы-следы. Меня бросают со строгим приказом: — Копай. Копать приходится голыми руками. Атмосфера прямо как в сериалах про наркобаронов, которые обожает Джисон. Он, кстати, тут как тут — опускается на колени рядом, чтобы помочь с ямой. Как только она становится могильно-глубокой, меня укладывают внутрь. Дальше — скучное погребение без отпевания и цветов. Возмущения я благоразумно держу при себе, иначе голову зароют тоже. Мимоходом Чанбин прикрывает мою торчащую макушку панамой. На песке постепенно появляются очертания рыбьего хвоста, изгиб талии и голая женская грудь. Минхо сооружает бюстгальтер из ракушек и ожерелья из блестящих камушков. Прелесть! — А вы знали, что Христиан Андерсен написал «Русалочку» по мотивам собственной любовной драмы? — умничаю я, — Он признался в чувствах мужчине, но был отвергнут. Однополую любовь в те времена вообще не признавали. Бедняга счел, что он один такой, существо не от мира сего. Его возлюбленный в итоге женился на девушке. Поэтому у сказки такая печальная концовка. — Хорошо, что варварство в прошлом. — фыркает Минхо, продолжая вырисовывать чешую с усердием ювелира. Джисон гадко ухмыляется: — Прикинь, Чанбин выбрал бы другую лохматую чмоню, потому что ты слова вымолвить не можешь? — Хенджин бы просто зарезал соперницу ночью. Вариант Минхо, надо сказать, чрезвычайно близок к правде. Сам Чанбин, занятый настройкой старой мыльницы, отзывается машинально и твердо: — Исключено. Я не променял бы его ни на кого. И в этом нет сомнений. Некоторые люди понимают без слов. Наконец воскресший фотоаппарат всучивают случайному отдыхающему. Фрики обступают меня — нарядного песочного русала, — и корчат рожи. Тихо щелкает затвор. Цифровая пленка запечатлевает первый кадр из отпуска. Так стартует выполнение моего эпического плана.

П.1 - НАДЕЛАТЬ ИДИОТСКИХ ФОТОК

К сумеркам в объективе успевает побывать каждая песчинка. Я одобрительно хмыкаю, листая кадры на ходу. Мы топаем вдоль улочек, забитых закусочными всех мастей, пока Минхо определяет, в которой из них нам предстоит ужинать. Критерии оценки неизвестны — скорее всего, он вычисляет по ауре. Или вынюхивает. Попутно Чанбин жалуется на мою обувь: шести пар, якобы, многовато. Наивный, он и не подозревает, что изначально планировалось вдвое больше. Остальное просто не поместилось в чемоданы. — Это еще ладно. — тяжело вздыхает Хан, — Минхо взял целую лохань консервированного тунца. Там штук десять банок. И еще прессованные водоросли. — Сюда. — проигнорировав претензию, Минхо тычет на вывеску в виде рыбы-хирурга. Застолбив диванчик рюкзаками и тушкой Джисона, мы направляемся изучать барную карту. За стойкой хозяйничает загорелый парнишка, упакованный в фартук. Минхо без раздумий тычет на абсент-сауэр. Чанбин выбирает дотошнее, как обычно. Пока он разглагольствует об анисовом масле и зерновой водке, выжидающий взгляд бармена соскальзывает ко мне. Я натягиваю фирменную обольстительную улыбку голодного хищника: — Самое вкусное, что у вас есть. Проверено неоднократно: вне зависимости от ориентации, сотрудники после такого стараются лучше. Я и с Чанбином однажды провернул тот же номер — правда, на начальных этапах, когда мы не ладили. Потому он подал мне какую-то горькую хрень, и еще минут сорок доказывал, что она запредельно элитная. Качество пойла волновало меня в последнюю очередь. Я уже тогда догадывался, что самое вкусное на баре — это сам Чанбин. Вот только проверить не рисковал. Приходилось плеваться ядом и спорить. Ждать, пока грянет «а вот у нас…», особо не приходится. Сделав глоток, Чанбин оскорбленно ворчит: — Джин разбавленный. — У нас за такое отпинали бы ногами. — попробовав, мрачно вторит Минхо. — А меня устраивает. — возражает Джисон, присосавшись к трубочке. И я, в общем-то, с ним солидарен. В напитке, презентованном мне, — сочная хурма, оттененная терпкой лимонной водкой. Потягивая коктейль, я чувствую, как в желудке разливается жидкое солнце. Не чета изыскам Чанбина, но вполне сносно. Огромный стол быстро заполняется едой, и жалобы чудесным образом прекращаются. Минхо подтягивает к себе глиняный горшочек с дымящимся супом. Он умудряется сохранять королевскую осанку, даже когда выковыривает кинзу. По центру кладут корзинку с золотистыми креветками в кляре. Джисон обжигает загребущие руки и дует на пальцы, не прекращая жевать с видом неземного удовольствия. Я практически лежу на Чанбине. Обнимаю его за шею и попросту сползаю пониже, когда приносят заказ. Подцепив что-то из горки гарнира, Джисон протягивает вилку мне: — Скажи «а-а». Но я же не дурак разевать рот по первому зову. Тем более, не нужно быть академиком, чтобы догадаться, чем он решил меня угостить. — Убери эту дрянь, пока я не вышвырнул тебя отсюда. — превентивно шиплю я. — Тут панировка вкусная! Попробуй, вдруг понравится! Поперхнувшись, Чанбин прыскает со смеху. — В последний раз, когда Хенджина пытались накормить баклажанами… — задыхаясь, выдавливает он, — С тем же аргументом… — Я посоветовал попробовать член за щеку. Вдруг понравится. — беззлобно передразниваю я, — Но тебе предлагать не буду. По тебе и так видно, что ты хуесос. — От хуесоса и слышу. — пожав плечами, Хан закидывает отраву в рот. Разрозненные звуки смешиваются в какофонию, которая рождается, лишь когда мы собираемся вместе. Уютная неразбериха. Звон стекла, гогот и возмущенные вопли, когда Джисон случайно роняет салфетку в суп. В какой-то момент я ловлю себя на том, что бездумно пялюсь на Чанбина, улыбаясь в никуда. Заметив, он клюет меня поцелуем в висок и подкладывает еще одну креветку. Время растворяется в непринужденной болтовне. Кто-то жалуется на музыку, кто-то травит байки про клуб, кто-то отправляет видео-сообщения Чану. — Я обновлю. — предупреждает Чанбин и выпутывается из объятий. Забрав пустые стаканы, он курсирует между дрыгающимися телами по направлению к бару. Его слова вылетают из головы так же легко, как влетели. Я занят. Джисон поведал грустную историю, как ехал на вечер авторской песни — в сценическом, разумеется. Бунтарский макияж, металлик на ногтях, килт с заклепками. Образ собрал в метро урожай косых взглядов. Это при том, что под шотландкой были джинсы! Оскорбленные все равно встряли. — Не выскочи я на станции… — Хан нервно теребит цепочку на запястье, — Бля, мне бы колени в обратную сторону выломали, клянусь. Заведясь с пол-оборота, я страстно заливаю ему в уши: — Однажды я тоже нарядился — просто так, настроение было на что-то воздушное. Прохожие шеи выворачивали, даже просили сфоткаться. Но какой-то еблан-уникум начал фукать на юбку. Я спрашиваю, мол, а ты сам-то пробовал носить? Он так башкой затряс, будто я не тряпку прошу нацепить, а приглашаю его на бдсм-оргию. Запахло слабостью. Нашарив своего мужчину вслепую, я привычно обнимаю его за шею. — Короче, порекомендовал ему захлопнуть пиздак, потому что, как Чанбин говорит, пусть сначала попробует, а потом делает выводы. Правильно же? Не вздумай париться. Твои шмотки — не их дело. А если с твоей гениальной головы упадет хоть волосок — обидчики через час будут разлагаться в канаве. Фрики дружные и невменяемые. А на суде нас отмажет Сынмин. Продолжая самозабвенно щебетать, ощупываю плечо. Какое-то оно… неправильное. Недостаточно круглое. Пальцы заподозривают подвох быстрее, чем разум, подбитый алкоголем. Я медленно оборачиваюсь. О нет. За мгновение лицо сменяет целую галерею эмоций. Пьяное недоумение, удивление, легкую растерянность, обиду, и, к сожалению для незнакомца, отвращение крайней степени. Словно потрогал не человека вовсе. Мигом отпрянув, я тесню Джисона и спихиваю с края дивана девушку, сидящую дальше. Чанбин обнаруживается у стойки, согнутый пополам от смеха. Коктейли готовы, и он мог вернуться, но специально выжидал! — Если бы ты так сделал, я бы откусил тебе голову. — оповещаю я, когда он занимает свое законное место. — Я в курсе. — Чанбин вытирает выступившие слезы. С нами за столом пируют колоритная пара гречанок и длинноволосый атлант из скандинавской страны, названия которой я не расслышал. Девушки визжат от восторга, когда Хан ляпает что-то на их языке, и лезут целоваться. Северная Рапунцель тем временем рассказывает про маринованную селедку и грог. Я лишь нацепляю псевдоинтеллектуальную мину — такую же, как когда винные лекции читает Чанбин. Речь заходит о национальных цветочных плясках, и начинается. Нас четверых тащат практиковаться в проход между столиками. Мы с энтузиазмом повторяем последовательность движений, даже когда проспиртованный учитель по-медвежьи толкается и отдавливает ноги. Посетители хлопают в такт — то ли нам, то ли нашим мучениям. Подоспевший администратор включает музыку: видать, первое, что выпало по запросу «фолк». По залу расползаются тягучие шаманские мотивы. Эмбиент становится громче, современнее и задиристее, завлекая танцевать новых жертв. Кружась и подскакивая, я чувствую себя частью безумного шабаша. Толпа все теснее. Десятки сердец выстукивают в едином ритме. Мир замедляется в приглушенном свете уборной. Освежившись ледяной водой, я приглаживаю челку и подмигиваю румяному Хенджину по ту сторону зеркала. Мы оба — запредельно довольные. Можно возвращаться. В зале перед глазами предстает картина маслом: Джисон карабкается на столешницу. В край ошалевший, он продолжает отплясывать там. В воздух задорно подлетают солонки, салфетницы, органайзеры с приборами. Меня разрывает между желанием подохнуть от смеха и присоединиться, пока не поздно. — Должны ли мы что-то сделать? — покосившись на беснующийся ураган, нерешительно вопрошает Чанбин. — Нет, не думаю. — Минхо преспокойно откидывается на спинку и тянется за коктейлем. — Хорошо, что не нам это убирать. — Ты совершенно прав. Стаканы звонко стукаются стенками.

***

Пока Джисон валяется в похмельной коме, мы с Чанбином отправляемся исследовать местный базар. Сразу попадаем в мясорубку: торгаши хватают за одежду, суют какие-то тряпки и заламывают руки в театральном отчаянии. Чанбин напрягается, я — наоборот, воодушевляюсь. Это же чистая сцена! А также — очередной пункт моего списка.

П.7 — НАКУПИТЬ СУВЕНИРОВ

Первый интересный прилавок — с керамикой. Вперемешку с пиалами и блюдами свалены чашки ручной работы. Крутя изделие в пальцах, я прицениваюсь. Толстостенная, с неровной глазурью. Такая идеально держит температуру. — Чонин разобьет ее на второй день и устроит панихиду. — Чанбин за плечом вовремя охлаждает мой пыл. Внимание привлекает оливковое масло — в жестяной канистре, с пучком сушеной лаванды. Аутентично. Феликс сможет поливать все подряд и строить из себя гурмана. Покупаю, не торгуясь, и ищу самый пестрый чехол на ноутбук. Что-то настолько вырвиглазное, чтобы Чан раздражался от одного взгляда, но использовал, потому что памятный. Ничего дельного не попадается, и я упорно продираюсь вперед, лавируя между чужими пакетами. — Почему нельзя подарить друзьям магнитики? — еле поспевая, вздыхает Чанбин. — У наших друзей есть вкус. В отличие от некоторых любителей гавайских плавок. Чуть поглубже суматоха слегка рассеивается. Товары не блещут оригинальностью: дешевые статуэтки, подделки под бренды, пахучие крема. Я уже собираюсь развернуться, как вдруг замечаю лавку в углу. За низким столиком мастер возится с инструментами. Перед ним разложены украшения из черненого серебра, слишком изящные для рыночной бижутерии. Я зависаю. Среди всех побрякушек — браслет с рельефом морских волн. На нем маленькая подвеска: стилизованный осьминог с узорчатыми щупальцами. Смотрится винтажно и дорого. Проследив за моим взглядом, Чанбин останавливается. — Нравится? — спрашивает он нарочито-безразличным тоном, которым обычно маскирует готовность купить остров, если я попрошу. — Чонину пойдет. Сможет носить его с чем угодно. Разноется, что осьминог дурацкий, но потом не снимет. Продавец — проныра в панаме, — мигом чует потенциального клиента. Подскочив, он хватает браслет и сует мне в руки, начиная слагать легенды: эксклюзив, высшая проба, а подвеска — символ мудрости и удачи в любви. На последнем из груди невольно рвется смешок. Потуги Чонина добиться взаимности стабильно терпят крах. Я рекомендовал прекратить — тогда Сынмин, обделенный вниманием, приползет на коленях сам. Но пока что Чонин не верит — ни в успешность затеи, ни в себя. Это ладно. Я тоже не сразу научился строить из себя недотрогу. — В любви, говорите? — Чанбин подключает деловой тон, — А если ее не случится, оформите возврат? Растерявшись на секунду, продавец просекает, что наткнулся на рыбу покрупнее себя. В искусстве трепаться моему мужчине нет равных. Поэтому вскоре мы уходим с браслетом в коробочке и скидкой в сорок процентов. Чанбин — монстр экономии. Базар плавно перетекает в арт-пространство. Художественный квартал пахнет белилами и хвойным скипидаром. Повсюду творцы и их детища, разложенные прямо на брусчатке. Кто-то расставляет ценники, кто-то пьет кофе из картонных стаканчиков и яростно спорит о высоком. Чанбин волочится за мной с видом лишнего на этом празднике жизни. — Глянь. — я указываю на щенка, сложенного из засушенных листьев и цветов. — Неплохо. — он покорно кивает. Если попросить его оценить трещину на асфальте, реакция будет аналогичной. Максимум — Чанбин уточнит, нужна ли нам такая домой. Потеряв надежду, я тычу его в бок: — Ты вообще способен восхищаться? Лукавая ухмылка подоспевает мгновенно. — Тобой — каждый день. Таинственным образом Чанбин всегда подбирает правильные ответы. Духота стоит невыносимая. Постепенно я превращаюсь в вареную креветку. Успеваю двадцать раз пожалеть, что надел джинсы. Но иначе и быть не могло: зря что ли корячился, вышивая звезды? Кроме того, за эти голубые бэгги меня чуть не прикончили на распродаже. Бедра в них смотрятся сногсшибательно, конечно, но ткань слишком плотная. В тени под навесом мы натыкаемся на художника. Сухонький дед в фетровой шляпе, с седой бородой клинышком. Перед ним на мольберте — замученный рисунок туристки. Рядом разложены готовые работы: морские пейзажи, пара набросков, чей-то смеющийся отпрыск. — Джинни хочет портрет? — Чанбин спрашивает все тем же безотказным тоном. — Сомневаюсь, что он сможет передать мою красоту. — демонстративно отмахиваюсь я, — Тут не масло и холст нужно, а божественное вмешательство. Художник поднимает голову. Изучив меня цепким взглядом, он выдает без предисловий: — У тебя интересные глаза. Могу нарисовать. Бесплатно. — Бесплатно не бывает. — недоверчиво хмурюсь я. — Бывает, если я сам захочу. — он спокойно точит карандаш, — Солнце сейчас падает идеально, а у тебя лицо… Такое, что не надо писать лучше, чем есть. Оно уже готовое. Стоит ли пояснять? Моя самооценка делает сальто с двойным винтом. — Ну наконец-то хоть кто-то разбирается. Расслабившись, я сажусь на ящик и расправляю плечи с павлиньим достоинством. Мне велят смотреть в сторону Чанбина. Тот встает за мольбертом, скрещивает руки на груди и превращается в античную статую. — Слушайте, мой левый профиль будет посильнее. — я демонстрирую фирменный ракурс, — И подбородок чуть выше, вот так. Скулы сразу выделяются. Могу мимику заострить, а? Дед сосредоточенно смешивает краски, поглядывая куда-то вдаль, где, вероятно, витает его вдохновение. — Не учи ученого. Сиди молча. Я слушаюсь. Минуты на три. Потом не выдерживаю: — А набросок вы сделали? Или сразу в цвет? Просто интересно. Чанбин давится смехом, но не подает виду — только плечи мелко трясутся. Кисть порхает от палитры к холсту. Широкие, уверенные мазки ложатся ровно и без запинки. Иногда дед щурится, бормоча что-то себе под нос. Прохожие останавливаются поглазеть. Мне до лампочки, о чем они шепчутся — я занят тем, что держу марку, и особенно усердно — когда Чанбин украдкой дует губы и строит глазки. — Как ты? — осведомляется он через полчаса. Я — прекрасно. Не привыкать. На съемках бывало и по шесть часов без движения. К тому же, позировать для картин мне не впервой. Однажды мы с Феликсом шаталась по ярмарке и грызли фрукты в карамели, как вдруг впереди — толпа, суматоха. Народ окружил мольберты, выстроенные полукругом. — Дамы и господа, конкурс! — надрывался ведущий с микрофоном, — Один натурщик и четыре художника! Приз зрительских симпатий! Кусок яблока застрял в горле. Время застыло. — Не смей. — насторожившись, Феликс сжал мой локоть. — Я ничего не говорил. — Ты подумал. — Я подумал, это судьба. — Это не судьба, а твоя нездоровая тяга к публичности! Но ноги уже несли меня к сцене. Друг обреченно плюхнулся на скамью. — Модель нужна? — распихав жидкую стайку желающих, я обезоруживающе улыбнулся. Среди зевак пронеслись смешки. Феликс стыдливо прикрылся рукой. Художники мрачно взялись за кисти и приготовились меня ненавидеть. Позу я принял классическую: вес на одну ногу, бедро чуть вбок, пальцы у подбородка, игривый взгляд. Феликс снимал происходящее на телефон и, вроде бы, пересылал Джисону, потому что до меня то и дело долетали сдавленные всхлипы. Он там едва не помер со смеху. Час пролетел незаметно. Результаты — разной степени похожести, — выставили в ряд. Один показал меня чересчур тощим: мышцы на бедрах кошмарно сдулись. Такие не осилят ни одну танцевальную связку. Другой подчеркнул не те тени на носу — я-то знаю свой нос, уж сколько лет наблюдаю его в зеркале. Третий забыл про родинку под веком — считай, упустил всю харизму. По итогам голосования выиграла девушка с черными стрелками до висков. Она нарисовала меня не слишком реалистично — пропорции плыли, — но вышло эфемерно и нежно, как сон в пастельных тонах. В общем-то, к концу конкурса моя спесь выветрилась. Я искренне поздравил победительницу и позвал ее к нам клуб. После Феликс полгода пересказывал эту историю знакомым. О чем бы он говорил, если бы не я? — Готово. — голос мастера моментально возвращает меня в реальность Отложив кисть, он разворачивает холст. Там — я, но такой красивый. Не приукрашенный, а настоящий, вытащенный из слоев притворства и подсвеченный изнутри. Чувствую себя разоблаченным. До мурашек. — Вы волшебник. — кратко подытоживает Чанбин. Подскочив, как ужаленный, я захлебываюсь от восторга. Согнувшись перед холстом, рассматриваю штрихи и отточенные линии. Эмоции трудно выразить словами — на выручку приходят оханья и аплодисменты. — Погоди еще. — усмехнувшись, художник достает что-то из ящика под мольбертом. В раскрытой ладони — подвеска: розовый жемчуг на потертом шелковом шнурке. Округлый, с перламутровым отливом, словно только что вызволенный из моря. — Принадлежал моей жене. — поясняет дед, — Она умерла четыре года назад. С тех пор храню… Но сегодня увидел вас и думаю: ей бы понравилось. Замерев, я теряю дар речи. — Бери. — он протягивает украшение, — За то, что сидел, не шелохнувшись, и смотрел на него так, будто он весь мир. Это дорогого стоит. У Чанбина каменное лицо, но уши пылают. Приняв подарок, я сразу же надеваю его, ощущая, как в груди разливается теплота. Жемчуг ложится точно в разрез майки. На лице деда сияет довольная улыбка. Однако, когда Чанбин пытается заплатить хоть за что-нибудь, он раздраженно отмахивается и гонит нас. Так и мы уходим: я — с украшением на шее и с картиной под мышкой, Чанбин — с видом человека, который только что стал свидетелем чуда. — У нас дома закончатся стены, — растерянно бормочет он. Я перекатываю жемчужинки в пальцах. — Значит, повесим на потолок. К полудню прогретый песок обжигает ступни. Волны мерно плещутся, набегая и возвращаясь назад с тихим шипением. Я шагаю вдоль прохладной кромки моря. Разыскивая ракушку для Сынмина, теряюсь в многообразии морских даров. Двустворчатые, наутилусы, гладкие и ребристые, однотонные и крапчатые… Выбрать невозможно. Кроме того, внимание постоянно отвлекают морские обитатели. Медузы напоминают прозрачное желе. Морские звезды покрыты мягкими шипами. Крохотные крабы прячутся в камнях, передвигаясь боком. Осторожно отловив нерасторопного, я подбегаю к Чанбину. Тот изучает малыша внимательно, но без умиления. А совсем недавно он за обе щеки уплетал его сородича. Стало быть, живые ракообразные у нас не в почете. Нужный экземпляр сувенира находит меня сам — под пальмой неподалеку от шезлонгов. Очаровательный круглый рапан. Закрученная по спирали раковина с веером-юбочкой. Прислонив ее к уху, я вслушиваюсь в шум прибоя. Удивительно. В ракушке размером с ладонь умещается целый океан. Она отлично представляется на офисном столе Сынмина. Теперь в перерывах между кафетерием и издевательствами над коллегами он сможет кружиться на стуле, наслаждаясь шумом волн. Наплававшись, Чанбин присоединяется к общему лежбищу. Усевшись на полотенце, он выискивает в сумке смартфон. Капли воды срываются с кончиков волос, чертят полосы по груди и стекают вниз. Пока он расслаблен и не подозревает об опасности, я примечаю местечко на плече, намереваясь сочно вцепиться зубами. Тихо подползаю, уже разинув пасть, как вдруг меня хватают, сплющивая щеки. — Нет, нельзя. — строго проговаривает Чанбин прямо мне в губы, — Я не брал закрытой одежды. Страдальческое выражение лица никак его не трогает. Бессердечный. В следующий раз я нападу незаметнее, и он уже не отвертится. У берега мелькает знакомая кислотная бандана. Впервые в своей банданьей жизни она повязана стандартно — на макушке, а не где-то вокруг пояса, на ботинках или вместо бинтов. Скрючившись, Хан копается в песке. Рядом, визжа на весь пляж, носится мелюзга в цветастых купальниках. Я собираюсь съязвить, что он наконец нашел компанию в соответствии со своим уровнем развития, однако желание шутить скоро отваливается. Занятие Джисона напоминает мне о списке дел.

П.4 — ПОСТРОИТЬ КОРОЛЕВСКИЙ ПЕСЧАНЫЙ ЗАМОК

Сначала требуется соорудить гигантскую гору. Хан сгребает песок в кучу, а я таскаю воду в бутылках и ведрах. Мы уплотняем фундамент. Мокрый холм постепенно приобретает форму центральной цитадели. Слои жидкого песка текут ввысь причудливыми наростами. Тонкой палкой я аккуратно вырезаю грани башен. Соединив шпили толстыми стенами, Джисон выравнивает элементы фасада. У подножия формируется глубокий ров, который малышня радостно заполняет водой. Декорировать творение мы беремся всем скопом. Дети собирают материалы горстями, и каждой мелочи находится применение. Витые раковины венчают башенки, как мраморные купола. Перламутровые створки мидий украшают арки. Разноцветные стекляшки, отшлифованные течением, помещаются в оконные рамы. Из гальки мы выкладываем мозаичную дорогу к главному входу — и вуаля! Сказочный дворец переливается с гордостью. Рукотворная крепость попадает в объективы телефонов. Щелкнуть успевает и Чанбин. Какое-то время мы стоим, любуясь песчаным величием. — А дальше что? — задается вопросом кто-то из ребятни. О, все знают, что. — Дальше можно крушить! Разнесите его в щепки! Воображаемые строительные каски подлетают в воздух. Маленькие вандалы с хохотом бросаются вперед. Растянувшись на полотенце, я планирую мирно погреть бока, но случайно нарушаю покой Минхо. Схватив за шкирку, он обмазывает меня кремом, как утку — маслом перед запеканием. Обильно, беспощадно и со всех сторон. Напоследок прилетает шлепок по заднице и удовлетворенное «свободен». Его внезапные приступы заботы часто ощущаются как сеансы унижения. Чанбин с белоснежным торсом, видимо, пережил ту же самую процедуру. Он скачет по раскаленному песку с пакетами наперевес. Внутри — урожай, раздобытый из фруктовых палаток. — Я такого еще не пробовал, — Джисон с любопытством ковыряет кожуру лонгана. — Пробовал. — возражаю я, вскрывая лоток с манго, — Нам в клуб приносили корзину с фруктами. — Когда? — В прошлом году. Жена одного из постоянников обнаружила блестки на рубашке и пришла разбираться. Думала, что благоверный ушел в отрыв с какой-то девицей. Накинулась на меня, чуть патлы не повыдирала. Когда поняла, что я — парень, немного успокоилась. Хотя я на ее месте заволновался бы еще больше… В общем, потом она прислала фрукты в качестве извинения. Ты уже ел лонган. — Не помню такого. — Джисон пихает желеобразную мякоть за щеку. — Ничего удивительного. — фыркаю я, — В тебе на тот момент было столько спирта, что тебя можно было выжать и продезинфицировать тобой стойку. — Уже больше похоже на правду. — мычит он с набитым ртом. Спустя множество часов интенсивного жужжания над ухом Минхо все-таки сдается. С видом астронавта перед запуском в космос он нахлобучивает панаму, водружает на нос солнцезащитные очки и влезает в спасательный круг. В полной боевой готовности, ойкая и шипя, Минхо спускается на мелководье. Все благоговейно замирают. Происходит по меньшей мере историческое событие. Готов поклясться своим гардеробом, я никогда не видел Минхо таким напуганным. Бедняга еле переставляет ноги по дну, не решаясь плыть. Вода подбирается к поясу, а он уже дышит так, будто сдал олимпийский норматив. Сердце сжимается от умиления. Да уж. Такой реакции в отношении Минхо мне еще не доводилось испытывать. Взяв его за руки, я медленно тяну вперед. Чанбин подбадривает сзади. Джисон дрейфует рядом верхом на своем фламинго. Безмятежно покачивается спокойная морская гладь. Быть может, за сегодня Минхо удастся осилить хотя бы пару метров. Но это не точно.

П.10. - ЗАПОМНИТЬСЯ

Как правило, вечерние пьянки в отелях протекают однотипно. Захмелевшие постояльцы соревнуются, горланят, изредка закатывают скандалы и падают в бассейны. Ничего примечательного. Для фриков же вечерние пьянки являются делом всей жизни. Поэтому крайне важно сразу зарекомендовать себя профессионалами. Спускаясь в общую зону, я настраиваюсь произвести фурор. Костюм подобран соответствующий. По ступенькам цокают пятисантиметровые каблуки. Брюки из кожзама идеально облегают ягодицы. Из-под черного жакета с открытой спиной кокетливо выглядывает прозрачная темная блузка. Изюминка образа — это перчатки. Тонкая сетка, усыпанная кристаллами, — пришлось попотеть, чтобы приклеить их намертво, но результат того стоил. Я зализал волосы гелем на бок, вычертил убийственные стрелки и еще пухлее обвел губы. Чанбин в обычных шортах смотрится рядом, как скромная самка павлина. Меня поддержал только Джисон. Кроп-топ в зебровой расцветке — сплошной комплимент его точеной талии. Помнится, раньше он висел, как на палке, а теперь скрипит в обтяг, чуть ли не рвется на груди. Тренировки явно пошли на пользу. Поверх Хан нацепил зеленый пиджак, а брюки украсил излюбленными цепями из кричаще-дешевого пластика. Подхватив союзника под локоть, я увожу его подальше от остальных тугодумов. Ладно Чанбин — у меня просто не хватило на него времени. Но Минхо даже не удосужился накрасить глаза! По итогу, эти двое выглядят преступно-нормально для представителей лучшей субкультуры во вселенной. Пускай и плетутся в хвосте. Отдыхающие скапливаются в просторном лаундже. Витиеватые перегородки, симпатичная мебель из ротанга, всюду лианы и цветы — настоящий аутентичный рай. Светлый паркет контрастирует с неестественно-голубым бассейном. Под ненавязчивый, совсем не клубный мотив все методично поглощают алкоголь. Мы решаем не отставать — все, кроме Чанбина. Завтра матч, и он договорился на пиво с другими фанатами. Любопытное наблюдение: мой мужчина готов сутками жонглировать шейкером, но пить два дня подряд для него — уже перебор. Так что я отдуваюсь за двоих. Слухи расходятся, как в школе, — со сверхзвуковой скоростью. К нам подсаживается импозантный мужичок в строгом пиджаке. Представившись менеджером, он советуется с Чанбином по поводу барной карты. Пиная Джисона под столом, я лопаюсь от гордости. В обсуждение пытаются вовлечь и Минхо, но результат нулевой. Миролюбиво растекшись по диванчику, тот играет с кисточками на подушках и не особо вникает в суть. Чанбин объясняет, что список позиций лучше сократить, классическое — осовременить, а оригинальное — разнообразить. Я отлучаюсь за коктейлем. Беседа затягивается. Допросу конца и края нет. Навязанное присутствие менеджера нервирует. И костюм на нем уже не такой впечатляющий: чересчур широкие лацканы и дурацкий оттенок синего. Надо намекнуть, что Чанбин планировал расслабиться, а не латать дыры на чужом бизнесе. — Медовые соты, отличная мысль! — наглец вносит запись в блокнотик, — А как насчет дайкири? Что бы вы добавили, чтобы он не был скучным? — Я бы добавил болты, банановую кожуру и желтую акварельную краску. — вклинившись в диалог, доверительно советую я. Затем пристегиваю лицо, не отягощенное интеллектом, и повисаю на шее Чанбина. — Сейчас начнется шоу! Я весь в предвкушении. Скажите, разрешат ли нам поставить свою музыку? Мой друг Хан отлично разбирается в современных тенденциях. Он даст вам уйму советов. Но не сегодня — к сожалению, он еще трезвый, а потому не станет разговаривать с чужими. О, и что по местам для танцев? Нам позволят отодвинуть столы? С кем это обсудить? Кстати, ходят слухи, что будут конкурсы. Почему номинации называются «Мистер отель» и «Мисс отель»? Если мой друг — другой, вон тот, — пройдется на шпильках лучше девушки, вы отдадите победу ему? А у меня, как считаете, есть шансы? Куда же вы? Разумеется, у дядьки тут же обнаруживаются дела поважнее. Он наконец оставляет нас в покое. — Это было… вежливо. — с удивлением отмечает Чанбин, — Я думал, ты скажешь, что дальнейшая консультация за деньги. Ну или просто пошлешь его. — Грубить недальновидно. — я хитро постукиваю себя по виску, — Пиджак его видел? Там столько кашемира, что можно целую козу обратно собрать. Дядьки в таких костюмах обычно очень полезны. Зажигаются гирлянды. Время течет незаметно, а с ним утекает и содержимое бутылок. Минхо глушит джин с тоником, не меняясь в лице. Войдя во вкус, я хлещу коктейли один за другим. Чанбин едва успевает пояснять: там настой лемонграсса, там вермут с корицей, там свежевыжатый морковный сок. Поначалу я стараюсь различать нотки тимьяна, лесных ягод и шалфея, но постепенно туман в голове сгущается, и за пеленой не разберешь, алкоголь в стакане или средство для мытья стекол. Джисон тоже играет по-крупному. Сначала он активно участвует в каждом тосте, потом инициирует их, потом чокается с пустыми бокалами, потом — с вазочкой на столике. Абсент вступает в свои права. Пока я пристаю к Чанбину, закинув ноги ему на колени и игнорируя окружающий мир, Джисон успевает перездороваться со всеми в зале. Он приносит на хвосте стильную молодую пару: харизматичного парня с живой мимикой и прической орео, и широкоплечего плейбоя, сбежавшего из дорамы. Драпировки, асимметрия, небрежная роскошь. Косят под Ямамото изо всех сил. — Чуваки оценили мой прикид! — объясняет Джисон, — Начали спрашивать за шмот… Чуток ошиблись адресом. Гордо выпятив грудь, он демонстрирует меня, как персидского кота на выставке: — Вот тот, кто вам нужен. Хенджин шарит. Он дышать прекратит, если вдруг окажется, что это немодно. Симпатяга пожимает мою ладонь. Улыбка облагораживает его лицо ямочками. — Сражаешь наповал! Глаз не отвести. Таких перчаток я не видел даже в Каннаме. Еще бы. В Каннаме нет кишащей крысами подземки, где тип в бандане втюхивает аксессуары по пять долларов и выписывает чеки на фантиках. Я, конечно, расцветаю. Минут десять распинаюсь на смеси английского и корейского, как клеил каждую стразинку и сколько ночей угрохал на кастом. Парень одобрительно кивает. Перчатки попадают в объектив его телефона, а мой номер — в список контактов. За секунду до того, как колонки врубают на полную, я успеваю выудить имена. Уён и Сан занимают соседний столик. Джисон пытается стукнуться лбом с Минхо, но тот уворачивается, не моргнув глазом. Намечается дело поважнее. Ведущий созывает желающих опозориться в дурацких конкурсах. Развлечение, как ни странно, оказывается ему по душе. Минхо, до того напоминавший сонную муху, преображается. Он без труда присваивает сцену себе. Раунд за раундом. Передние зубы безупречно цепляют яблоки, плавающие в тазах. Ступни чеканят мяч, несмотря на резиновые шлёпки и плещущийся в крови джин. Лапы коварно выдергивают стул из-под зазевавшегося Сана. Пристроив свою задницу, Минхо лишает его места в финале. На перетягивании канатов соперник — плотный мужичок в полосатой майке, — хихикает и кичится массой. Самоуверенность пышет ровно до момента, как раздается сигнал свистка. Кряхтя и краснея, он сдвигает Минхо на жалкие пару миллиметров. Глаза выпендрежника лезут из орбит. Вены на лбу набухают. О бедрах Минхо ходят легенды — их в основном распространяю я. Потому что помню, как на одной из вечеринок он лопнул арбуз ляжками. В стенах танцевальной студии часто звучат угрозы, что мою голову постигнет та же участь, если не угомонюсь. Выносливость и крепкие мышцы — оплот мастерства Минхо. Теперь его бедра прославятся за границей. Очарованные болельщики верещат. Джисон переходит в вертикальный режим — с третьей попытки, — и свистит, размахивая полотенцем, как флагом. Поддержка приходится как раз кстати. Дождавшись, пока противник выдохнется, Минхо побеждает с легкостью. Ведущий вручает ему овации и призовую ленточку. Минхо кланяется так рьяно, будто паковал чемоданы только ради нее. Джисон падает обратно и утягивает за собой скатерть. Отвинтив крышку с соджу, он проливает половину мимо рюмки. Ну, с кем не бывает. Неискушенный зритель бы счел, что такими темпами он не дотянет до утра. И зря: для алконавта это стандартное воскресенье. Чанбин машинально двигает к нему стакан воды. Послушно кивнув, Хан отпивает — разве что вновь из своей рюмки. Затем поднимает блаженно-мутный взгляд, в котором уже собираются слезы. — Кайфово как никогда. Это из-за того, что я с вами. Вы мои любимые люди, знаете? Навалившись, Джисон душит меня объятиями и тянется за поцелуем. Я подставляю щеки — за то, что он умилительно-искренний и забудет о приступе нежности через полминуты. — Знаем. — подошедший «Мистер отель» отвечает за всех, — Собирайся, нам пора. Данный исход Джисона не устраивает. Обиженно нахохлившись, он отворачивается к вазочке. Видать, ищет сочувствия у фарфоровой подруги. Повторная просьба не производит эффекта. Тогда Минхо нагибается и шепчет что-то, от чего его ухо загорается, как кленовый лист. — Здесь? — взбудораженный Хан стремительно трезвеет. — В номере. — на лице его драгоценного играет голодная ухмылка. Мгновение спустя от обоих не остается даже спиртового шлейфа. — Господи. — Чанбин коротко целует меня в плечо, — Что ж такого надо было предложить, чтобы он понесся, сверкая пятками. — Какой-нибудь экзотический траходром. Минет в шкафу? Краш-тест балкона? — цокнув, я теряюсь в догадках, — Ну или Минхо просто захотелось быть снизу. Заметив убыль в наших рядах, соседи зазывают присоединиться. Вечер продолжается в компании новых знакомых. Первое впечатление, как водится, обманчиво. Вопреки статной, нарочитой мужественности, Сан занимается флористикой. И не «заверните три хризантемы для учителя», а «стебли должны лежать четко, как линия моей челюсти». Что-то на элитном. Он оформляет витрины бутиков, свадьбы звезд и частные вечеринки мажоров. Чанбин — верный фанат своей теплицы, — навостряет уши и допытывается: — Я настурцию использую для пряных коктейлей. Она перечная, круто заменяет табаско в визуале, но почему-то быстро чернеет по краям. Это нормально или я ее неправильно храню? — Некоторые цветы темнеют даже от того, что на них косо смотрят. — Сан разводит руками, как флорист, а не агроном, — Может, это реакция на холод. Или на фрукты — этилен губит цветы. Лучше держи их отдельно, под влажным полотенцем. Инициативу перехватывает его громкий спутник. Уён — иллюстратор, вечно ищущий вдохновение. Мы обсуждаем его коллекцию винтажных открыток с кошками и страсть к необычным дизайнам. Нас роднит и внешнее сходство: у него под веком тоже примостилась родинка. Уён смеется, что это судьба. — А ты чем занимаешься? — он делает глоток из бокала, — Кроме того, что разоряешь модельную индустрию? Мой воображаемый мех распушается с гордостью. — Организовываю шоу в клубе. И выступаю сам. — О, клуб! — Уён хлопает в ладоши, — У нас тоже был любимый, но закрылся. Полиция разогнала. Вроде бы, кто-то плясал на стойке голым. Я тактично умалчиваю, что подобная выходка — самое безобидное из творящегося у нас. — Это был ты? — серьезно вопрошает Чанбин. — В тот раз я чуть-чуть перебрал. — поддерживаю я тем же тоном. Пока Уён покатывается со смеху, Сан смотрит на него с усталой нежностью. Стало быть, привык, что бойфренд влюбляется в кого-то нового каждый вечер. — Шутки в сторону. — приобнимая меня за пояс, добавляет Чанбин, — Я однажды заехал забрать Хенджина с работы. Захожу — нигде нет. Администратор передал, что он на танцполе. Казалось бы, самый ожидаемый ответ из возможных. Нюанс в том, что у них в агентстве никогда не было танцпола. — Иногда достаточно хорошего настроения, чтобы он появился. — самодовольно заключаю я. Мой талант скоро оказывается кстати. Издали доносятся робкие биты. Стартует унылое действо, амбициозно обозначенное как «концерт». Аниматоры шевелят губами под безвкусные трендовые песни. Гости фальшиво подпевают. Атмосфера, в сущности, не имеет значения. Потому что я намереваюсь создать ее сам. Вместе с туманом в голове сгущается естественное желание покорять. Скоро подворачивается шанс вклиниться в программу. Стойка для микрофона одиноко торчит на полукруглом возвышении. Гирлянды мерцают вхолостую. Сцена зовет — а я не из тех, кто ей отказывает. Каблуки цокают по паркету дробью пулеметной очереди. Дойдя до центра, я расправляю осанку и упираю руки в бока. Вдоль позвоночника пробегает дрожь: тело вспоминает, зачем оно вообще создавалось. Шум стихает. Взгляд обводит публику — снисходительный к тем, кто не понял, что до этого момента была подготовительная разминка. Настало время для настоящего шоу. Цветастый лобби-бар становится церемониальным залом. Я водружаю на макушку пластиковую корону. Самопровозглашенный принц, любимец публики — пусть даже и на одну ночь. В белых вспышках теряется контроль над телом — поводья перехватывает музыка. Волосы выбиваются, небрежно падая на лицо. Перчатки сверкают. Дерзкий взмах кистью, резкий наклон — и вот уже я диктую ритму, что делать. Бешеная круговерть заворачивается и ускоряется. Лица — много лиц, перемежаются все быстрее, сливаясь в одно гипертрофированное, сочащееся лестью обожание. Кто-то видит во мне выточенное искусство, кто-то — взрыв чувств, кто-то — ряженого клоуна на потеху зевакам. Главное — чтобы все аплодировали. Я расслабленно улыбаюсь, прикусив язык. После третьей песни мотив сменяется на отчетливо-эротический. О, они требуют секси-танец. С удовольствием! Заряженное тело переключается по щелчку — начиная с мимики. Фирменный взгляд искушает и манит. Кто-то охает, но не смеет двинуться с места. Прием всегда работает безотказно. Минхо учил, что на протяжении всего перфоманса энергия не должна исчезать — она лишь переходит из одного состояния в другой. Эта непрерывность гипнотизирует зрителя, лишая шанса отвести глаза. Пульсация прокатывается под кожей горячей волной. Тягуче-плавные движения растворяются в пространстве. Блузка задирается, оголяя живот. Издевательски облизав губы, я с вызовом расстегиваю пуговицы. Кончики пальцев скользят по бедру, отмечают изящный контур талии и соблазнительно пробегаются по ключицам. Я просто хочу, чтобы у всех текли слюни. Поверхностная любовь толпы — специфическое блюдо. Предложи его неумехе — захрустит, раскромсает ротовую полость и застрянет осколками в деснах. На моем языке она растекается, как коктейльная вишня. Ненатурально и приторно-сладко. Я заливаю ее розовым молоком и зачерпываю большой ложкой. Ложкой, в которой плавится следующая доза бутафорской любви. В мой беззаботный мир — закупоренную пробирку с блестками, — капает ложечка дегтя. Вязкий мрак расползается, поглощая яркие пятна. Он укрывает стены и затекает под каблуки, вбивающие ритм в паркет. Глохнет музыка. Меркнут провалы кричащих ртов. Калейдоскоп хаоса замирает на одном-единственном силуэте. Шагнув навстречу, я провожу по нему ладонью. Тьма под подушечками пальцев светится зеленым неоном. Весь мой мир сосредотачивается на нежном изломе улыбки. Все мое внимание сужается до шепота под ухом. — Поверить не могу, что мы встречаемся. Я падаю вслед за тихим смешком — в крепкие объятия темноты. — Третий год, Бинни. Ноги больше не касаются пола. Меня окутывает теплый запах кожи с призрачными нотами древесного парфюма. Мой дом. Высокий свист. Король умер — да здравствует король. Веселье позади возобновляется.

П.3 — ЗАЦЕНИТЬ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ

Напевая себе под нос, я верчусь у зеркала и прикладываю украшения ко всем частям тела. Никак не разберусь, в каком стиле буду выгоднее всего смотреться на экскурсии. — Ты уверен, что туда нужно так ответственно наряжаться? — из кровати доносится низкое урчание. Спросонья Чанбин туго соображает. Обернувшись, я выразительно выгибаю бровь, чтобы подчеркнуть, какой бред он только что сморозил. — Куда бы мы ни отправились — в музей глиняных черепков, на выставку рептилий или в космос — самым запоминающимся экспонатом должен быть я. Его круглая задница получает вдохновляющий шлепок. — Кстати, ты не хочешь присоединиться? Видимо, недостаточно вдохновляющий, чтобы расшевелить. — Ни в коем случае. Я быдло. — Чанбин крепче обнимает одеяло. Пройти мимо него — физически невозможно. По комплекции Чанбин легко сойдет за спасателя, с которыми то и дело болтает на берегу. А теперь — еще и тонировка. Загар ложится на его тело легко: и без того золотистая кожа быстро смуглеет. На контрасте с белоснежной простыней — эстетическая кома. Я просыпаюсь с медной статуэткой под боком. Лишь шрам — бледная молния с рваными краями — выделяется на широком гладком полотне. Навалившись сверху, я крепко прикладываюсь к нему губами. Вереница ласковых поцелуев тянется вверх, к затылку. Я трусь носом о шею, вдыхая теплый, безопасный запах своего личного солнца. На месте укуса отпечатывается бордовый оберег. Запустив пятерню в растрепанные пряди, я медленно прочесываю их от корней до кончиков. Чанбин млеет от прикосновений. Добравшись до лица, ощущаю губами, как на щеке цветет улыбка. Он хихикает, как дурачок, и вибрация от смеха тут же передается мне. Ужасно заразительно. Идиллия — штука недолговечная. В дверь долбят с таким усердием, словно от этого зависит сохранность чьей-то жизни. — По голове себе постучи. — поприветствовав Джисона, я вываливаюсь наружу. — Мы, вообще-то, на руины храма едем. — ехидно напоминает он, — Показ Версаче у тебя в следующей жизни. С невозмутимым видом я двигаюсь по коридору. — Каждый выход может стать выходом на подиум, если ты подключишь фантазию. Мой сегодняшний образ соткан из любви к приключениям. Из безобразного количества слоев, узлов и обвесов. Прямые бриджи в походном стиле, джинсовая куртка, перешитая трижды, и пушистая панама — чтобы не потерять меховую индивидуальность. Светлые гольфы плавно перетекают в грубые кроссовки с массивной подошвой. Взгляды цепляются, как положено. От тряски украшения звенят на весь автобус. Я вчитываюсь в скачущие буквы в буклете. Реклама обещает «дыхание древности», «завораживающие панорамы» и «энергию предков». Сбоку Джисон пытается нагнать крупицы сна. Автомобиль подскакивает на кочке, и его голова врезается в окно. Судя по глухому звуку, внутри она полая. Хан трет висок с недовольным «ауч». Сжалившись, я подкладываю ему панаму в качестве подушки. По прибытии мы оказываемся у подножья гор. Извилистая дорога уходит вдаль — все тоньше и тоньше, как чернильная линия, постепенно иссякающая в зеленых просторах. Я с сомнением щурюсь на темную царапину на вершине: — Нам туда? Джисон обреченно шнурует ботинки. — Если я сдохну, передай Минхо, что тот пропавший пудинг съел я. Под ногами скрипит сухая земля. Массивные подошвы проваливаются. Каждая яма норовит вывернуть лодыжку — а мне этот опыт второй раз ни к чему! Продираясь по крутому склону и истекая потом, я проклинаю свою неосмотрительность. Напарник по мучениям плетется следом и подливает масла в огонь: — Мы могли бы пойти на пляж. — Я знаю. — И валяться в теньке на шезлонгах. — Знаю, да. Лобные доли варятся в черепушке. Тональник размазывается в кашу. Рубашка омерзительно липнет к спине. Челка торчит кольями. На очередной кособокой лестнице я теряю остатки сил и человеческий облик. Отражение на экране смартфона похоже на грязную тряпку, которой вытерли пол. У Джисона ситуация не лучше: оттенок его щек приближается к свекольному. — Давайте, мальчишки, поднажмите! — нас обгоняет бабулька в спортивном костюме. Неясно, на каком топливе она так бодро карабкается наверх. То ли тяга к знаниям, то ли желание отработать билет до последнего цента. Так или иначе, на ее фоне я чувствую себя развалиной. С горем пополам мы добираемся до руин. Взору предстают… гигантские камни. Мда. Точь-в-точь как на фото в брошюре. Не знаю, чего я еще ожидал. Место с таким пафосным описанием, наверное, должно было меня впечатлить. Может, оно задумывалось, как нечто сакральное и вдохновляющее. Увы, трепет выдохся еще на половине пути. То, ради чего мы так долго тащились, оказалось просто грудой обломков. — Нам бы сделали массаж стоп. — отчаянно сипит Хан, — И принесли бы арбузный смузи! — Заткнись, иначе я столкну тебя в пропасть. — огрызаюсь я, глотнув сухой воздух. — Тут даже пропасти нет, — он обиженно бормочет, — Жалкие чахлые кусты. Это правда. Вместо живописных обрывов — аккуратные ограждения. Вместо величия древности — сувенирная палатка и таблички с указателями. От нудной лекции в наушнике клонит в сон. Все так вылизано и упорядочено, что аж тошнит. Убогий конвейер для туристов. Никакого риска. Никакого приключения. Смотровая площадка утыкана скамейками — одну из них занимаем мы. Пейзаж живописный, но не то чтобы окупает затраченные усилия. Ветерок слегка остужает мокрые лица. Джисон понуро вытягивает ноги. Вдали синеет лазурная полоска моря, у которого мы могли бы нежиться сейчас, если бы не моя гениальная идея. Позади раздаются смешки. — В любом случае, своего я добился. — выжимая панаму, подытоживаю я, — Такой идиотический экспонат они нескоро забудут. После культурной программы мы оба нуждаемся в дополнительном отдыхе. Номер я покидаю лишь вечером — посвежевший, наряженный попроще и готовый к новым ошибкам. Матч уже закончился, но гам в лобби не стихает. Веранда оккупирована стайкой отдыхающих. На столиках скопились полупустые стаканы с пивом. Розовую кепку, украшенную пирсингом, обступили другие болельщики. Голос Чанбина, как обычно, заглушает все остальные. Маневрируя между шезлонгами с намерением украсть его, я спотыкаюсь об язвительный комментарий. — Кто-то вызвал шлюху? Со скамейки скалится молодой бычок. Плотная фигура, густая грива, кольцо в носу. Где-то я видел его напыщенную рожу. Если память не изменяет, она маячила среди зрителей вчера вечером. Я улыбаюсь еще шире. — Танец так в душу запал, что у тебя до сих пор стоит? Жаль, что в карманах нет мелочи. Бросил бы в облезлую харю монеток с советом прикупить себе оригинальность. Кого в двадцать первом веке обижает сравнение с проституткой? Я даже не особенно парился над макияжем. — Сколько в час, малыш? Услыхав нелестное высказывание в мой адрес, Чанбин резко прерывается. Он очень сдержанный. Такой провокацией его не проймешь. За долю секунды, пока я перебираю в голове оскорбления, в рожу неприятеля врезается кулак. Не мой. Кулак Чанбина. Это что-то новенькое! — Ты на него и до конца жизни не накопишь. Его тембр опускается на октаву, и от этой низкой, давящей интонации внутренности совершают кульбит. Мой мужчина способен разрулить любой конфликт словами — и выйти победителем. В моменты, когда он кого-то морально нагибает, я готов из трусов выпрыгнуть. Но, видимо, не только в такие моменты. Сейчас я теряюсь: то ли горжусь, то ли хочу отсосать ему прямо здесь. Блять, я бы стер язык и вывихнул челюсть от усердия. Интересно, так влияет смена обстановки? Или дело в двух банках сидра, окрасившего его щеки розовым? Обычно я бы разозлился — и сам могу за себя постоять. Но потасовка вспыхнула так неожиданно и по-варварски… Вау. Оба валятся на землю, мутузя друг друга в неравном бою. У Чанбина очевидное преимущество в весовой категории. Я восторженно порхаю вокруг. С ума сойти! Бычку вот-вот выдернут кольцо из носа! — Почему ты не помогаешь?! — схватив меня за локоть, прикрикивает случайная свидетельница. — Да он и сам неплохо справляется. — злорадно ухмыльнувшись, я стряхиваю ее руку. Выпад в мою сторону Чанбин принял на себя — и близко к сердцу. Судя по его остервенелому энтузиазму, грубиян отдувается за всех, кто когда-либо меня обижал. Примерно половина планеты, навскидку. Возможно, бычку не выбраться живым. В перерывах между ударами харя сдавленно извиняется. У двух смельчаков, попытавшихся их разнять, ничего не выходит. Кто-то спешит за охраной — и это уже не дело. Выселяться из отеля пока рановато: я еще не успел попробовать утренние блинчики с джемом. Поэтому я опускаюсь к уху Чанбина и подключаю командный тон. — Бинни, Бразилия. Когда он замедляется, оборачиваясь с абсолютно растерянным выражением лица, я чувствую себя на миллион. Будто мой голос — единственное, что способно удержать мир от полнейшего краха.

П.8 - СЕКС НА ПЛЯЖЕ (НЕ КОКТЕЙЛЬ) ПОСЛЕ СЕКСА НА ПЛЯЖЕ (КОКТЕЙЛЬ)

Фиолетовый закат сливается с темной водой. Волны лижут широкую линию берега. Дуновение ветра заваливает на бок пустой стаканчик. Второй, с остатками ярко-оранжевого напитка, стойко держится на песке. Рядом валяется майка, примятая розовой кепкой. Чанбину сейчас не нужны эти вещи. Я сижу на его бедрах, обнимая за пояс ногами и скрестив голени. Приоткрытый рот — в моем полном распоряжении. Жадный поцелуй отдает смесью шнапса и цитрусового сока. Процент алкоголя в крови смехотворно низок. Чанбин смиренно предоставляет себя — а я дурею от вседозволенности. Руки блуждают по загорелой спине, по рельефу вен на руках, по перекатам бесконечных мышц. На каждое резкое движение он отзывается глухим стоном. Я бы мог кончить от одного этого звука. Хочется растерзать Чанбина на части. Аж бесит. Хоть лапай каждый день, хоть вылижи от макушки до пят, хоть прогрызи грудную клетку насквозь — мне все равно будет мало. От переизбытка эмоций корежит. Клетки организма трещат и лопаются под натиском обожания. Не оставив на плечах живого места, я сжимаю объятия и вымученно ною в его шею. Возбуждение понемногу сходит на нет. — Поверить не могу, что ты разбил ему ебальник. Сделал именно то, что ожидается от мужлана-качка. Ты-то! Это какой-то метамодерн, Бинни. — Мне жаль. Не из-за драки, а вообще. — Чанбин ощутимо напрягается, — Как он мог? Все они. Они совсем не видят тебя. Мои губы согревают поцелуем нежную кожу за его ухом. — И не увидят. Я ведь сам этого не хочу. Если бы я разменивал искренность на всех подряд, от меня бы ничего не осталось. — Я понимаю, что тебе плевать на ненависть. Но иногда я думаю о том, как поверхностно тебя воспринимают… — он резко осекается, подавившись горечью слов, — …и мне становится больно. Учуяв серьезные нотки, я выпрямляюсь и прислоняюсь лбом к его лбу. — Потому что тебя то же самое задело бы. Но у нас разный размер одежды, помнишь? Ты родился в мире, где проще быть честным. А там, где вырос я, удобнее быть легкомысленным, гротескным и пошлым. Мнение всяких лохов не относится ко мне настоящему. Кроме, разве что, комплиментов. Золотое правило гласит: если враги дают тебе кличку — носи ее с достоинством. Слово «фрик» тоже когда-то было оскорблением. Мы падаем на бок. По лицу Чанбина скользят последние рассеянные лучи солнца. В его густых черных волосах блестят крупицы песка. Я веду пальцами по серебристым прожилкам колье, опутавшим его горло, обвожу кадык и накрываю ладонью щеку. — Это все чушь. — попытка подобрать искренние слова ломает голос до шепота, — Ты ведь исполнил мою детскую мечту, знаешь? Я очень рад быть здесь. И я бы радовался, даже если бы мы никуда не поехали. Потому что ты везде смотришь на меня так. Нежность в зрачках Чанбина — за гранью понимания. Иногда кажется, что он не человек вовсе, а концентрированная любовь, заключенная в оболочку из стальных мышц и алмазных костей. Хрупкий мир зеркал, который я выстроил для самого себя, давно рухнул. Его чувства стали прочнейшим фундаментом для нового. А когда получаешь такую чистую любовь — никакая грязь к тебе больше не липнет. Опять першит в горле. Его взгляд вспарывает швы на холеной личности, режет кокон вуалей и разгоняет напускной туман. С ним я чувствую себя обнаженным, даже когда надеваю десяток масок. Начинаю задыхаться. Чанбин улыбается мягко, будто уловил даже то, что так и не удалось сформулировать. — Не плачь, Джинни. — привстав на локте, он прикладывается поцелуем к влажной щеке. В осколочном блеске его глаз раз за разом я нахожу себя настоящего.

***

— Ну что, как переспали? Чужой голос отрывает меня от созерцания ажурной салфетки. Зевая, Джисон плюхается на стул. Кусок пирога на его тарелке тонет в шоколадном соусе. Утренний заряд углеводов. — Чего? — Ты успокоиться не мог, как хочешь секса на пляже. Как прошло вчера? — А, да. — задумчиво отмахиваюсь я, — Меня отодрали как следует. До глубины души.

П.13. - НАДОЕЛО ПРИДУМЫВАТЬ ПУНКТЫ

В столовой сонное царство. Звон вилок, брюзжание кофемашин и вялые зомби, клюющие яичницу. На блинчики я опоздал, так что на дне моей миски размокают злаковые хлопья. Сортируя их ложкой по цвету, я прокручиваю в уме цель дня: купить солнцезащитный крем. Предыдущие тюбики израсходовались чересчур быстро. Все — на спину Чанбина. Может быть, там обширная площадь. Может быть, я забочусь о его здоровье. А может, я пользовался возможностью облапать его под благовидным предлогом. Кто знает. — У нас есть планы, кроме как плавать, пока не откажут ласты? — интересуюсь я. Дожевав тост, Минхо объявляет о записи на массаж. Идея, достойная того, чтобы увязаться следом. — Чанбина прихватишь? — развернувшись, Хан прочесывает взглядом зал. Тот завис с тарелкой у горячего цеха. Наблюдает за поваром, колдующим жареный рис, как за восьмым чудом света. — Чанбину нельзя. У Хенджина случится инфаркт, если до него кто-то посторонний дотронется. — Минхо отставляет чашку. — А, точняк. — поддакивает Джисон, — Поганому массажисту потом руки отгрызут по плечи. — Прямо перед остальными клиентами. Чтобы неповадно было. — Эй! Не до такой же степени! — от возмущения я роняю челюсть, — За кого вы меня принимаете?! Двойной скепсис буравит лоб. Приходится объяснять. — Я не ревнивый. Я собственник. Есть разница. — пальцы чертят хаотичные круги на столе, — Ревность — это страх потери. Ты признаешь, что твоего человека могут забрать. Что он подходит кому-то еще, кроме тебя. Собственничество означает, что я его присвоил. Он — мой человек. Как любимая шуба. Когда кто-то пытается отобрать ее, я не ревную. Я злюсь. Потому что это — мое. — Да, только ты не поднимаешь весь клуб на уши, когда кто-то дышит на твою шубу. — упрямствует Минхо. — Целую теорию сочинил, лишь бы оправдать свою шизу. — деловито хмыкает Хан, — Глянь, как покраснел. Сейчас лопнет. — Да нет же! — закатив глаза, я беспомощно откидываюсь на спинку, — Вот давайте спросим напрямую. Чанбин, ты пойдешь с нами на массаж? С добытым рисом он усаживается рядом и медленно сканирует взглядом всех троих. Затем берется за вилку. — Не-а. Лучше забронирую нам места для волейбола на пляже. Легкие наполняются для триумфальной речи, но Джисон нагло опережает: — Правильно. Я бы на твоем месте тоже не рисковал. А то еще обнаружим массажиста в ближайшей мусорке. — По частям. — добавляет Чанбин с усмешкой. При этом он успокаивающе гладит меня по колену. Я сдаюсь. Спорить все равно бесполезно. Смятая салфетка пикирует на стол. — Я им еще и отзыв напишу. «Массажист был супер. Жаль, не выжил». Через час я лежу на кушетке, распластавшись во всю длину, и чувствую себя тестом, которое методично месят. Вокруг витает аромат эвкалипта. Лампа с полукруглым абажуром освещает склянки с травяными настоями. У кушетки тихо гудит подогреватель для полотенец. — Вы очень гибкий! — радостно оповещает девушка, сворачивая меня в узел. Раздается подозрительный треск. Она мнет кости, которые, вроде бы, не способны проминаться анатомически. Я лишь надеюсь, что смогу встать после процедуры. За бамбуковой перегородкой безостановочно охает Хан — его то ли пытают, то ли изгоняют бесов. А со стороны Минхо доносится такой хруст, словно у него там не суставы, а дряхлая древесина. Спину растирают эфирным маслом, и по комнате расплывается запах сандала. Руки массажистки кромсают мое тело с профессиональной уверенностью. Мышцы капитулируют без боя. Меня уже можно зачерпнуть ложкой и разлить по стаканам, как Голубую лагуну. В желеобразном состоянии мы тащимся вдоль пестрой улицы. Периодически с тихим звоном отворяются двери магазинчиков. Я закидываю в корзину крема, перебираю брелоки и браслеты из ракушек. Примерив кепку с накладными дредами, Джисон припадочно машет головой, зачитывая рэп. Часть импровизации сохраняется в галерее моего смартфона. Затем объектив случайно наезжает на Минхо. Он не улыбается, но глаза полны тепла. Будто во вселенной не существует ничего важнее дурачка, кривляющегося у прилавка. Щелкнув разок, я прячу камеру. Из-за таких вот микро-моментов невольно вспоминаешь, что они, вообще-то, тоже влюбленные придурки. Не нравится мне лишний раз задумываться об этом. Начинает щемить сердце. Мы минуем очередной лоток с благовониями. Пару метров спустя на локте смыкается железная хватка. Джисон тычет на вывеску, и в груди вспыхивает пламя. Список дел тут же пополняется незапланированным пунктом.

П.14 - НАБИТЬ ТАТУ

Влетев, как сизо-зеленый смерч, мы тараторим наперебой. — Я хочу вишенку на пояснице. Чтобы прямо похабно выглядело, как у подзаборной шлю… — А мне кибер-готику! Или надпись! Какие шрифты у вас есть? Испуганно заметавшись, мастер несет талмуд с эскизами. На третьей же странице Хан натыкается на тот, что нарекает судьбой. Летающая тарелка в россыпи звезд. Одни контуры, как на рисунке из детской книжки про космос. Минималистично, но значимо: инопланетная песня была его дебютом на сцене фриков. Кто знает, у какой помойки он бы сейчас собирал милостыню, если бы мы тогда не заставили его выступать. Да и весь его кислотный гардероб так или иначе связан с темой НЛО. Татуировка закономерно дополнит эту эпопею. Опытный клиент прыгает в кресло. Трафарет переводят на предплечье. Монотонно жужжит машинка. А я все листаю, судорожно пытаясь определиться. Найденная ягода нарисована топорно, но шероховатости можно спихнуть на авторский стиль. Она и должна быть неидеальной. Внезапно надо мной коршуном нависает тень Минхо. — Взвесь хорошенько. — проронив, он ретируется в холл — миловаться с котом, спящим у входа. Как назло, в мозг мигом проникает червь сомнения. Я представляю кислые рожи кастинг-директоров, вычеркивающих меня из списка «чистых холстов» для рекламы отбеливающей пудры. Нытье визажистов, вынужденных втирать полбанки тональника в мою поясницу каждый божий день. Слезы ретушеров, которые будут замазывать эту чертову вишенку для каталога нижнего белья. Представляю контракт, рвущийся на кусочки, потому что в пункте восемь и три четко сказано: никаких изменений внешности без согласования с агентством. И потенциального японского спонсора. Точнее, его вежливый отказ из-за табу на татуировки. Мне не впервой размышлять об этом. Если начистоту, лишиться половины заказов из-за прихоти — слишком высокая цена. Утомившись завистливо сидеть на диване, я отлучаюсь за перекусом. Запах выпечки приманивает к палатке на углу. Отоварившись провизией, я устраиваюсь на бордюре. Мимо шаркает старушка с авоськой. Неподалеку ездят скутеры — водители перекрикиваются на своем. Кофе в пластиковом стаканчике обжигает пальцы. Слоеный пирожок довольно вкусный. Рядом трется кудрявая собака без ошейника — я делюсь кусочком с ней. Принюхавшись, пес решает не принимать угощение. Может быть, его смутила непонятная начинка. Что-то среднее между заварным кремом и сыром. По ходу трапезы меня окружает стайка неформально одетых подростков. Им приглянулся облик иностранца-скитальца, который я сейчас излучаю. А еще — цвет волос и лоскутная сумка. Единственное, что выдает во мне фрика. В остальном я серая мышь: минимум украшений, черная майка Чанбина и постыдно-примитивные шорты. Один из парнишек все равно просит мой номер. Чутье ловит болезненно-родные нотки отчаяния в его смелом желании подкатить к кому угодно. Впрочем, я ему не терапевт. — Ой, ты не по адресу. Я женат. — я демонстрирую безымянный палец, обвитый колечком. Бедолага тушуется так, будто я признался в чем-то криминальном. Оно и понятно. Даже самый древний и расстроенный гей-радар определит, что мой член просто растеряется, случись ему попасть в женское тело. Решит, что заблудился, и отсохнет от страха в ту же секунду. А тут, представьте, жена. Маленький когнитивный диссонанс. Шалость для моего удовлетворения. Развлекаюсь, как могу — нам ведь нужна фишечка! А кольцо — мелкокалиберная цацка, подаренная призовым автоматом. Налет уже подъел некачественную сталь. На роль спасательного круга годится — и без разницы, поверят мне или нет. В салон я возвращаюсь окончательно остывшим. Желающих осквернить мою кожу среди фриков — пруд пруди. Я обещал, что честь лишить меня чернильной девственности выпадет Мари. В честь многолетнего сотрудничества и миллиардов шикарных фоток! Ладно, на самом деле, я сам ее попросил. Очень уж импонирует ее аккуратная техника.

П.14 — НАБИТЬ ТАТУ

Новоприобретенный партак Хана становится достоянием всего пляжа. А я лежу на любимых коленях и тоже хвастаюсь — но своим волевым поступком. Чанбин находит повод для гордости в моей попытке в адекватность. — Ты плохо на меня влияешь. — на всякий случай я спихиваю на него часть вины, — Заразил своим тупым здравомыслием. — Иногда полезно поступать правильно. Считай это исключением из своего кодекса безумств. Подобная нудятина высасывает из меня человечность. Однако против досады, осевшей пеплом на душе, есть одно чудодейственное средство. Грузовик лести. Я требовательно раскидываю руки. — Давай, повтори сорок три раза, как ценишь меня, желательно с тактильным контактом и подробными красочными описаниями, раз такой умный. Вероятно, я захлебнусь и умру, но зато точно поверю. Маленькие губы Чанбина безупречно справляются с ремонтом настроения — как словами, так и поцелуями. Сеанс интенсивных сюсюканий длится около получаса. После я обласкан до состояния бесхребетной медузы. Результат еще ярче, чем от массажа. Выползая из объятий, я делаю вид, что не умираю от передозировки нежности. Иначе он зазнается. Решит еще, что я ручной… Солнце клонится к горизонту, окрашивая пляж в персиковые тона. Угомонившийся ветер едва тревожит края футболки. Песок остывает. Идеальное время, чтобы вычеркнуть из списка еще одно развлечение.

П.9 — СЫГРАТЬ В ВОЛЕЙБОЛ

Все в сборе. У столбов маячит гиперактивный Уён. Черно-белая голова мелькает туда-сюда, пока он помогает Чанбину закреплять сетку. Сан разминается слишком тщательно для дружеского соревнования. Минхо беззаботно крутит мяч на пальце. А Джисон… допустим, в наличии. Хоть и понятия не имеет, зачем. Его потолок — разочек дотронуться до мяча. Жребий определяет состав команд: я, Минхо и Уён против Чанбина, Джисона и Сана. Кошачья грация против физической силы. Ну и Джисон — розовый бантик, повязанный на бицепс группы. Бесполезный, но милый. — Не вздумай мне поддаваться. — кокетливо подмигивает Чанбин. — Я никогда не поддаюсь. Особенно тебе. — развернувшись, вру беззастенчиво, будто не таял под его губами полчаса назад. Все в прошлом. Отныне мы заклятые враги. — Не цельтесь в меня! — Хан плетется к задней линии, как на эшафот. Зря просит. Частица «не» опускается за ненадобностью. Бить в слабое звено — кратчайший путь к победе. А она не достанется легко, учитывая, как серьезно настроен Сан. Его подача — пушечный залп, свистящий в воздухе. Шарахнувшись в сторону, Минхо не успевает отбить и ворчит что-то про месть за стулья. Во второй раз Сан бьет слабее — видать, сжалившись. Мяч летит прямо, по высокой дуге. Мой звездный час! Подпрыгнув, я выгибаюсь в прыжке, заношу руку для сокрушительного удара… и промахиваюсь. Ладонь рассекает воздух. Мяч позорно шлепается рядом. Эффектная пауза. Где-то вдалеке насмешливо гогочут птицы. — Это обманный маневр. — невозмутимо заявляю я, — Чтобы ослабить бдительность противника. Нужно срочно реабилитироваться. Я замахиваюсь со всей дури. Крученый мяч отправляется в полет, приземляясь точно в незащищенную зону. Хан даже не дернулся — лишь проводил его смиренным взглядом. Комментарии излишни. Чанбин подает мощно, но Уён предугадывает траекторию. Мягкий прием, передача Минхо. Тот ловко подбрасывает снаряд над сеткой — и я взлетаю в прыжке. Бац! Мяч вонзается в песок на вражеской территории, подняв фонтанчик брызг. — Два-два. — сладко пою я, отряхивая колени. Следующий розыгрыш — чистый хаос. В попытке принять низкий пас, Джисон кувыркается через голову и случайно сшибает Сана. Они валятся синхронно и зрелищно, как две кегли. Из-под горы мышц доносятся неловкие извинения. Мяч катится прочь. Вместо того, чтобы добить его на нашу сторону, Чанбин заливисто хохочет. Освоившись, мы выравниваем темп: серии ударов становятся протяжнее. Мяч все реже касается земли. После заката на тротуарах зажигаются фонари, и матч продолжается в желтом полумраке. Тени мечутся по песку, не успевая за владельцами. В какой-то момент раздается глухой стук — Уён отхватывает по лбу. Мяч отлетает в аут. Потирая ушибленное место, союзник шутливо грозит кулаком. Круглый красный отпечаток знаменует конец состязания. Итоги туманные: счет очков растворился в пылу борьбы. После захватывающей игры до цифр никому нет дела. — У нас отличный тандем. — Чанбин хлопает Сана по раскрытой ладони, — Если наскучат цветы — приезжайте к нам клуб. Сможем разгружать ящики в пять раз быстрее. — После каторги я гарантирую бесплатный дайкири. — радушно вставляет Минхо. Взмокшие и довольные, мы падаем на полотенца. Джисон волочит из киоска холодные напитки. С благодарным стоном Уён прикладывает банку ко лбу. Отвинтив крышку, Чанбин делает пару глотков и протягивает бутылку мне. Ледяная влага смывает соль с губ. — Кажется, дрыхнуть мы будем без задних ног. — заключает Хан, и оказывается прав. В запах цветочного диффузора вмешивается аромат арабики. Пятые сутки отпуска стартуют с завтрака в постель. Не то чтобы эта банальщина была шибко романтичной. Но знаете, когда продираешь веки в кровати размером с твою квартиру, среди подушек, словно набитых перьями ангелов, и со всех сторон нависает светлый, ухоженный номер, а за окном дожидается день, не испорченный гадкой работой… И ведь даже если насвинячишь — убирать придется кому-то другому! В общем, это романтично до опизденения. Помимо прочего, вкуснейший завтрак принес мужчина с самой красивой улыбкой на Земле. Под ребрами взрывается залп радужных блесток. Я шумно потягиваюсь с радостными звуками. Поднос водружается на кофейный столик. На нем — стопка пухлых блинчиков с джемом и рюшами взбитых сливок. Те самые, что я регулярно просыпал. Рядом салатница, доверху наполненная свежими ягодами. У чашки с кофе мерцает огонек свечи. А сбоку примостился цветок гортензии — пышное бледно-розовое облако. Отойдя к противоположному краю постели, Чанбин ныряет под одеяло и неторопливо ползет ко мне. Легкие поцелуи оседают на икрах, поднимаются до колен и задерживаются на бедрах. Следом скользят пальцы, чертя ласковые линии по облюбованным местам. Губы щекочут живот россыпью невесомых, поцелуев. Болезненно-нежно. Чанбин уже в досягаемой зоне: дразнит поцелуями соски, доводя меня до сахарного исступления. Зарывшись пальцами в его волосы, я оттягиваю лохматые кудри над выбритым затылком. Свободной рукой — приподнимаю одеяло, как тент. Выражение лица там — на редкость одуревшее от счастья. В зрачках переливается азартный блеск. Мой рот вот-вот порвется от улыбки. — Сказочное пробуждение. — я театрально вздыхаю, — За исключением одной детали. Удерживаясь на локтях, Чанбин вопросительно клонит голову вбок. — Проблема в том, что ты до сих пор в одежде. — я сгибаю ногу, упирая бедро в его пах. Блинчики подождут. Ладонь услужливо лезет под майку, задирая ткань. — А, — Чанбин изображает озадаченность, — Придется тебе исправить это недоразумение. Поцелуй наконец добирается до губ, и я делаю его глубоким и мокрым.

***

Побережье усеяно людьми: яблоку негде упасть. Галдят туристы, надрываются продавцы мороженого и зазывалы на катера. Многоголосая суматоха сливается в белый шум. В поисках более уединенного места Минхо исследует дальние уголки пляжа. Через два полотенца Чанбин режется в карты с Уёном и Саном. Судя по кислой физиономии, он снова пойдет отжиматься за проигрыш. Джисон теперь страдает на суше. Татуировку он набил, а как купаться остаток отпуска — не продумал. Пленка, конечно, спасает, но окунаться все равно нежелательно. Теперь его удел — стоять в воде с поднятой рукой, как статуя Свободы. И перевязывать предплечье, чтобы солнце не сгубило рисунок. Устав насмехаться над ним, я проникаюсь сочувствием. Поэтому терплю бесконечный трёп, обсыхая на лежанке. Хану приспичило выяснить, какая сверхспособность лучше, и заколебать меня абсурдными версиями. — Читать мысли устриц! — он доказывает с упоением, — Прикинь, подходишь к водоему, а там паника и ругань… — У устриц нет мозгов. — я раздраженно перебиваю. — Как и у тебя. — немедленно парирует Джисон, — Но это не мешает тебе материть людей за вторжение в личное пространство. Вместо ответа я перевожу глаза на ясный, безоблачный небосвод. Споры, разногласия, тирады про моллюсков — по сравнению с его величием все ничтожно. Мой вариант гораздо проще и правильнее. Я бы хотел научиться летать. Очередной аргумент в пользу телепатии прерывает возвращение Минхо. Он зовет на прогулку. Я тут же накидываю рубашку и цепляю на нос темные очки. Лениво поморщившись, Джисон перебирается к картежникам. Бедные жертвы еще не подозревают, чем это для них обернется. Соленый воздух пропитан йодом и свежестью. Мы бредем вдоль берега, оставляя позади длинную цепочку песчаных следов. Сбоку мирно перекатываются волны. Сотни пузырьков лопаются, укрывая ступни белоснежной пеной. Пока я впитываю морскую благодать каждой клеткой, Минхо держит дистанцию. — Ты же обожаешь рыбалку! Неужели не привык к воде? — я выгибаю брови в недоумении. — Я люблю ловить карасей на удочку, а не плескаться с ними. — Минхо поправляет поясную сумку, — Однажды мужики столкнули меня в озеро — шутки ради, ага. Вода глухо сомкнулась над головой. Грудь будто сдавило железными тисками. На мгновение я реально поверил, что умру. Со страху выпрыгнул обратно — толком не помню, как. — Уебки получили по заслугам? — цежу я сквозь зубы. — Да. Оба полетели за борт — в отместку. А я развернул лодку к берегу. Нагнувшись, Минхо откапывает витую ракушку. — Знаешь, о чем я подумал перед предполагаемым концом? — ополоснув, он прячет ее в карман, — Представил твое таблище, перекошенное от ужаса. «В смысле, вместо вечеринки надо организовать похороны?» Даже вылезать расхотелось ради такого. — Еще бы. — криво усмехаюсь я, — Никому не понравится менять наряд в последний момент. Постепенно песок сменяется влажной землей и валунами, отполированными прибоем до глянца. Я балансирую на скользких камнях, пытаясь не грохнуться. Предупреждаю об осторожности, хотя у Минхо отродясь не было проблем с координацией. Впереди залегают скалистые выступы. Две гигантские глыбы образуют треугольную расщелину, буквально зовущую, чтобы кто-нибудь залез и застрял. Любопытство толкает в спину. Мы попадаем в низкий грот. Тонкие лучи света, пробивающиеся через щели, рассеивают пыльный полумрак. Эхо удивленных возгласов глушит стук капающей воды. Минхо выуживает из сумки телефон. Фонарик освещает густой мох и влажные натеки на стенах. — Глянь, вон там! — я дергаю его за запястье. В темном углу пещеры что-то блестит. Пальцы нашаривают гладкое холодное горлышко. Расчистив завалы, я вытаскиваю бутылку. Прозрачная поверхность испещрена кривыми царапинами. Пробка сидит плотно, а внутри — лист бумаги, свернутый в трубочку. Едва дыша, я подношу находку ближе к свету. Минхо протягивает швейцарский нож. Иногда его запасливость пугает. Подковырнув пробку, я аккуратно вытряхиваю хрупкое содержимое. В нос ударяет запах жженой бумаги. На листе изображена схематичная карта. Береговая линия, силуэт нашего пляжа, а через пролив — маленький островок с жирным красным крестиком. Я благоговейно застываю над косой подписью «КЛАД». — Это… — Туристическая замануха для дебилов. — скептически заканчивает Минхо. Но не проверишь — не узнаешь. В Джисоне не дремлет дух авантюризма. Верный напарник соглашается на приключение, даже не дослушав рассказ. — Прикиньте, там затонул галеон, перевозивший золото? Если мы отыщем сундук, я куплю себе новый синтезатор. Чанбин принимает новость о предстоящем заплыве с философским спокойствием. Свернув экран переписки с Сынмином, он лишь уточняет: — А вдруг это чья-то заначка для пляжного квеста? От предвкушения я уже обугливаюсь. — Значит, мы разгадаем загадку первыми.

П.15 — ВВЯЗАТЬСЯ ВО ЧТО-ТО ГРАНДИОЗНОЕ

Следующим утром мы торчим на причале. Пока Чанбин договаривается об аренде транспорта, я нетерпеливо пританцовываю на месте. Мой мужчина сегодня потрясающе хорош. Классический летний олд-мани образ с обложки британского журнала. Светлые шорты подпоясаны ремнем из коричневой кожи. Белое поло облегает грудные мышцы и выгодно подчеркивает загар. Он даже не забыл расстегнуть верхнюю пуговицу! Редкий праздник. Нам выделяют длинную вытянутую лодку с кормой, похожей на птичий хвост. Носовая часть украшена цветастыми лентами. Согласно поверьям, они задабривают духа-покровителя мореплавателей. Как мало, однако, ему нужно для счастья — какая-то связка пестрых ленточек. Спасательный жилет Минхо напоминает надувной матрас, но не мешает ему усесться за руль. Джисон загружает сумку-холодильник с припасами. Мы с Чанбином располагаемся позади. Урчит мотор. Покачиваясь, плот проворно рассекает морскую гладь. Солоноватый бриз оседает на коже. Свесив руку за борт, я лежу на локте, наблюдая за бегущей мимо водой. — Однажды я видел в фильме, как герой отсасывал другому на яхте, а когда закончил, перегнулся через борт и сплюнул! Это было так роскошно. Никого, кажется, не впечатляет. Джисон приглаживает развевающиеся кудряшки. Вероятно, мини-путешествие настраивает на романтичный лад, поскольку он щурится: — Давайте лучше о чем-нибудь душевном. Когда вы, например, в последний раз плакали? Минхо фыркает «в прошлой жизни». Про самого Джисона все и так в курсе: совсем недавно он признавался нам в любви с глазами на мокром месте. Я же бегло обыскиваю закоулки памяти. Под подошвами хлюпает глуповатое соленое воспоминание. В прошлом месяце интернет подсунул мне видео с оригинальным дизайном нейл-арта. Вооружившись инструкцией и вдохновением, я покрыл основу прозрачной базой. Затем окунул трубочку в алый лак и дунул на ногти. Получились тонкие прожилки, напоминающие сеть капилляров. Пока художество сохло, сохли и пятна на руках и ванной. Миска с лаком случайно опрокинулась, расчертив белоснежную эмаль корявой лужей. Конечно же, оттереть их не удалось. Ацетон предательски закончился. Поэтому я разрыдался. А что еще оставалось делать? Наверное, в какой-то момент страдания извели организм, потому что я сам не заметил, как вырубился. — Когда я пришел, он лежал в ванне полуголый, с закрытыми глазами. — дополняет Чанбин, — И все вокруг перемазано красными разводами. Представьте мое состояние. До того дня я думал, что ватные ноги — это просто метафора. Как бы не так… — Ага. — хмыкаю я, — В общем, Чанбин тоже тогда ревел. Но у него это точно был не последний раз. По прибытии на остров мы попадаем в филиал рая на земле. Пляж плотно обступают заросли. В листве перекликаются разноцветные пташки. Воздух благоухает жасмином. Пока Минхо швартует лодку, я теряю терпение: спрыгиваю на мелководье и несусь к берегу, расплескивая брызги. К нам выходят девушки и с котомками лепестков. Радушно улыбаясь и осыпая нас с головы до ног, они щебечут на незнакомом языке. Мне на шею вешают пышный венок из орхидей. Не мешкая, мы отправляемся на поиски клада. Поторапливая остальных, я бегу по теплому песку — белому, как сахарная пудра. Судорожно сверяюсь с картой: на месте крестика месте темнеет сундук, присыпанный песком. Махина — прямо как из фильмов про пиратов. Мы вытягиваем его в четыре пары рук. Подгнившая древесина скрипит от древности. Оттуда уже просачивается магическое сияние. Столпившись над сокровищем, мы откидываем тяжелую крышку, и… изнутри вырывается гигантский кальмар. Он обвивает планету толстыми щупальцами и сдавливает с такой силой, что по земной коре бегут трещины. Кажется, я перепутал сундук? Вот так мы становимся виновниками апокалипсиса. Как вам? Круто? Я тоже думаю, что нет. Но даже это круче, чем то, что происходит на самом деле. Иностранки с венками водятся разве что в шоу на выживание, которые я поглощаю пачками. В реальности все куда прозаичнее. Никто нас не встречает. Пляж вообще кажется необитаемым — лишь старые перевернутые лодки на побережье. Поодаль — несколько хижин на сваях. Одну из них мы сняли, чтобы провести заключительный день спокойно. Лопата вгрызается в песок снова и снова. С каждым взмахом — новая яма и свежая порция отчаяния. Понаблюдав за моими потугами, Минхо теряет интерес и исчезает. Я пытаюсь найти ориентир — может, раскидистый кустарник, или одинокая пальма с широкими лапами, или валун с выбоиной — будто отпечатком пальца, оставленным гигантом. Тщетно. Чанбин держится дольше, но вскоре и он улепетывает, сославшись на жару. — Давай, бро, золото близко, я чувствую! — стойко подбадривает Джисон. Раскопки продолжаются наобум: мы исследуем зону вокруг крестика и немного за его пределами. Поиск сокровищ только в кино показывают весело. По факту это ужасно выматывает. Никакого магического сияния. Только пот на лбу, песок в трусах и неумолимо иссякающая надежда. — Да пошло оно! — Джисон в сердцах бросает лопату на землю. Переняв инструмент, я мучаюсь еще около часа. Результат нулевой. Нет ничего даже отдаленно похожего на сундук или хотя бы сверток. Выдохшись, обреченно плетусь под соломенную крышу. Вместо двери — пурпурная занавеска с кисточками. Она развевается на ветру, как парус. Следуя за голосами, я почти сразу попадаю на кухню. Тесновато, но уютно. Узкая столешница из некрашеного дерева, газовая плита на две конфорки и скромная раковина. Гудит престарелый холодильник. Квадратный стол накрыт клеенкой в цветочек. Столпившись вокруг, парни обсуждают кровати, и резко замолкают, заметив на пороге меня. — Я перерыл весь пляж. Без толку. — пробивается траурная интонация, — Там нет даже ржавой консервной банки. Реакции разные. Минхо выглядит так, будто ему до пизды эта информация. Джисон с прискорбием заключает, что нас развели. Чанбин порывается меня обнять, но я сбегаю, решив сначала смыть с себя позор. Миниатюрная душевая пристроена в угловом закутке. За шторкой с дельфинами — лейка на уровне моего подбородка. Кафель кое-где отвалился, кое-где держится из принципа. Кран перекручивается с хрустом. Вода меняет температуру по своему усмотрению. Ладно. Жизнь и не обязана быть предсказуемой! Попрыгав под ледяными струями, я взбадриваюсь. Как ни странно, убогая ванная вызывает прилив оптимизма. Примерно такими же удобствами располагали ночлежки, где мне иногда доводилось оставаться. Помыться тогда уже считалось благом — и за него приходилось отстаивать очередь. А снаружи ждала далеко не лазурная бухта. Так что… Мысли о прошлом здорово подстегивают. Разметав по углам чувство незавершенности, я выхожу остывшим и почти смирившимся. От кожи пахнет дешевым мылом, но голова проясняется. Бегло простиранная футболка повисает на спинке стула. Взамен я ворую футболку из сумки Минхо. Чистая у меня есть, но его скептицизм опять победил — а это автоматически дает мне право на мелкую пакость. В любом случае, владелец хватится не скоро: он нарезает сэндвичи и фрукты для пикника. За окном суетится Джисон, закрепляя гамак между стволами. На деревянном крыльце — пара ступенек и перила, увитые плющом. В кустах стрекочет живность. Чанбин на плетеной скамье настраивает колонку. Пока он сосредоточен, я бесшумно и подло набрасываюсь со спины. Раздается ультразвуковой писк. Точь-в-точь как мягкая игрушка. Пережив нападение, Чанбин из образца олд-мани превращается в буквально помятую десятидолларовой купюру времен гражданской войны. Прильнув поближе, я беспечно накручиваю его прядки на пальцы. Подставляю лицо под поцелуи, даже не делая вид, что сюсюкаться мне не особо-то нравится. Иногда имеет смысл принять ласку честно. Ради разнообразия. — Купаться идем? На счет природы я не соврал. Море прекрасно само по себе, но такое море — совершенно сказочное. Отсутствие галдящих толп позволяет насладиться красотой сполна. Вода здесь другая — не темная, а ярко-бирюзовая, куда бы я ни заплыл. Сквозь прозрачную толщу виднеется каменистое дно. Погрузившись с головой, я распахиваю веки. Кораллы образуют целый подводный лес: бархатные губки и колючие пучки, ветвистые рожки и плоские, как тарелки, сложенные друг на друга. Плавно колышутся ленты водорослей. Морская звезда впивается в камни, как брошь. Всюду мелькают рыбешки. Особенно очаровательны полосатые — они будто одеты в пижамы. Отщепенка с лиловым хвостом замирает на секунду, разглядывая меня в ответ, и уносится прочь. Я ныряю снова и снова. В ушах стоит далекий гул. Волшебно. Прямо как в океанариуме, только без стеклянных преград. Я вылезаю, только когда кожа на пальцах покрывается морщинами, а белки глаз начинает невыносимо щипать. Праздные часы текут лениво, как патока. Мы валяемся на пляже, купаясь в ласковых прибрежных волнах. Затем перебираемся в гамак. Хан раскачивается так сильно, что петли жалобно скрипят. От предупреждения дуралей отмахивается. Еще рывок — и он переворачивается, валясь на землю с емким «бля». Затем мы кое-как устраиваемся вдвоем. Успеваем насладиться парой чудесных мгновений, прежде чем гамак рвется с противным хрустом. Вот что действительно «бля». Отряхнувшись и запрятав улику за дерево, мы сматываемся с непричастным видом. Отыскав плоский камень, Чанбин учит нас пускать «блинчики» по воде. Мой тонет, оставляя после себя расходящиеся круги. Снаряд Джисона шлепается плашмя и повторяет судьбу моего. Минхо умудряется заставить свой подпрыгнуть трижды. Последующие камни летят все увереннее, выписывая дуги над водой. На обед — авторские сэндвичи. Стратегический запас консервов Минхо и правда пригодился. Поджаристый хлеб, сочные овощи и слайсы тунца, пропитанного соусом и травами. Каждый хрустящий укус тает во рту солоновато-пряным вкусом. Мы едим без лишних разговоров, периодически довольно мыча. После Минхо достает Твистер. Расстелив поле разноцветных кругов, он предлагает играть на раздевание. Из одежды — плавки и футболки, снимать особо нечего. Не придав провокации большого значения, Джисон тянется за рулеткой. Я же с достоинством заявляю, что готов раздеться без повода. — Чего я там не видел. — разочарованно цокает Минхо, — Я хотел заставить Чанбина голышом побегать. Понятия не имею, как это интерпретировать. Из хижины доносится душераздирающий крик. Обнаружив заблудившегося паука в прихожей, Чанбин орет как резаный. Это нормально. Сейчас он хотя бы может выразить страх вслух. За баром как-то пришлось сдержаться — он шарахнулся в угол так резко, что гости сочли за обморок. Виной тому был паучок, кочующий вместе с ананасами. Под руководством Чана мы потом все выходные драили клуб. Подхватив бедного вторженца полотенцем, я выношу его на свободу. Чанбин бросает вслед что-то вроде «мой рыцарь». По-моему, после истерики от мускулистого бугая пауку нужна психологическая помощь. Приметив кокос, Минхо лезет на пальму со сноровкой спецназовца. Орех летит вниз со слишком очевидным прицелом в мою макушку, но я ловко уворачиваюсь. Пытаясь открыть его камнем, Чанбин чуть не убивает нас ошметками. Зато пробовать все накидываются, как одичавшие дикари. Кокосовое молоко мало чем отличается от пакетированного. А мякоть гораздо вкуснее жуется в шоколадных батончиках. Ближе к вечеру солнце рисует на небе нежно-розовые акварельные разводы. Золотистые лучи пронзают облака, и весь мир переливается закатными красками. Джисон с Чанбином колдуют над кострищем, пытаясь развести огонь. Мозг у них один на двоих, поэтому процесс затягивается. К счастью, спешить некуда. Минхо расположился у моря, расслаблено уперев ладони в песок. Какое-то время я молча сижу рядом, наслаждаясь шумом прибоя и лучами засыпающего огненного шара. А затем все же подаю голос. — Я долго не мог сообразить, что не так с запиской в бутылке. Наконец дошло. Почерк подозрительно знаком. Один в один как с напоминалок, которые ты клеишь в гримерке. — почесав нос, я поворачиваю голову, — Зачем ты это сделал? Минхо усмехается — но не как разоблаченный жулик, а как жулик, ждавший разоблачения. — Сложно объяснить. — задрав голову, он прикрывает глаза, — Ну, иногда я со скуки подкидываю Дори мячик. Суни и Дуни безразличны к игрушкам, но этот может часами гоняться по квартире. Сразу начинается дурдом. Дори обожает устраивать суматоху на пустом месте. Вот и с тобой так же. Не соскучишься. Думая о том, что пока мы все развлекались, Минхо сидел на камнях, жег бумагу и царапал ключами бутылку, я прихожу к выводу что и не нужен мне никакой клад. Есть вещи подороже любых сокровищ. Откинувшись назад, я со смехом вожу по песку руками, вычерчивая огромные белые блестящие крылья. — Впитывай впечатления. — мечтательно советует Минхо, — Как вернемся — первую же вечеринку проведем на подводную тематику. Чем быстрее придумаешь костюм — тем проще будет его воплотить. Отдыхать, конечно, здорово. Но я страшно соскучился по своим любимым чудовищам. Помнится, кто-то из фриков щеголял платформами с аквариумами внутри. Игрушечные рыбки, жидкость и блестки. Такого у меня не имеется, но я точно сооружу что-нибудь не менее потрясающее. Например, корсет, обшитый чешуей. Пайетки — дурной тон, поэтому я заменю их перламутровым пластиком. Потребуется много шнуровок и струящейся ткани. Широкие брюки я дополню баской из лоскутов, свисающих с пояса, как водоросли. На плечи — крупную сетку, усыпанную ракушками. А еще обязательно раздобуду шиньоны — чтобы локоны практически волочились по полу. Вплету в них осколки бутылок, фальшивый жемчуг, рыболовные крючки. Блеск и звон при каждом движении! Солнце медленно ныряет в морскую пучину. Зрелище будет подано под светом софитов, с агрессивным макияжем и полным игнорированием законов физики. Вы же придете посмотреть?