Сосед

Солнце клонит к горизонту. Автобус потряхивает на очередной выбоине, отчего выхлопная труба заходится в хриплом кашле. Несмотря на открытое окно, всё равно душно — народа набилось, как сардин в консервную банку. Ноги неприятно ноют от новеньких кед, под мышками мокро, а руки уже отваливаются держать увесистый рюкзак. Парень смотрит на мужчину с тростью, которому пару остановок назад уступил своё место, но не сожалеет об этом, вовсе нет. Дункана Хобхауса с детства учили быть доброжелательным, хорошим и помогать ближнему своему, будь то пожилая соседка с тяжёлыми сумками, инвалид или одинокая мать с коляской. Поэтому болящие конечности его совершенно не гнетут, это всё ради благого дела. Его взгляд рассеянно блуждает по салону, выхватывая то чью-то газету, то заляпанное окно, то висящий на двери постер с привлекательным, молодым, темноволосым мужчиной с родинкой на резко очерченной скуле. Даже с намалёванными усами и закрашенным зубом тот выглядит внушительно, обещая стабильность и сохранение крепких семейных ценностей. Прочитав политический слоган, Дункан тут же теряет интерес. Тем более, что сегодня важный день — долгожданный переезд в другой город, а через пару дней начнётся учёба в университете. Хотя, сегодня будто всё против него: колесо на родительской машине оказалось пробито и пришлось вызывать такси, каждый светофор был красным, шнурки порвались, и даже поезд безбожно задержался из-за какого-то происшествия на путях. И всё же Дункан здесь, в трепетном ожидании следующей главы своей истории. С каждой минутой всё более взволнованный, он приближается к своему новому дому — небольшой однокомнатной квартире. Он был в ней пару раз прежде, но теперь это ощущается иначе. Теперь всё по-настоящему. Здесь он планирует провести несколько лет до выпуска из университета, прежде чем окунётся с головой в полноценную взрослую жизнь. Ну и пусть, что все в этом мегаполисе какие-то угрюмые, по сравнению с уютным родным городком. Услышав название нужной улицы, Дункан протискивается к выходу, лишь чудом не наступив никому на ногу. Снаружи не сильно лучше — вместо вечерней прохлады ощущается жар последней недели августа, напоминающий адское пекло. К счастью, от остановки рукой подать, и за стеной зелени небольшой аллеи виднеется терракотовая стена здания, а там, в одной из привезённых ранее вещей, дожидается вентилятор. По правде, «новый дом» Дункана на самом деле старый, построенный ещё до войны, представляющий собой кирпичную четырёхэтажную коробку без лифта, с облупившейся кое-где штукатуркой. Жильё, конечно, не предел мечтаний, но находится недалеко от университета и, самое главное, дешёвое. Ещё издали Дункан замечает возле входных дверей фигуру с копной светло-русых волос и потому, подходя, натягивает свою самую доброжелательную улыбку, желая оставить хорошее впечатление. При приближении слегка размытое пятно яснее приобретает очертания — небрежное каре чуть выше плеч, неожиданно юношеские угловатости и зажатую между пальцами сигарету. Парень, задумчиво устремивший пустой взгляд к небу, выглядит не старше самого Дункана. — Добрый вечер! — радушно улыбается Хобхаус и поправляет очки. Он смотрит на педантично застёгнутую до последней пуговицы рубашку — слишком жаркую для такой погоды. В худое, усыпанное родинками лицо курильщика — и чем дольше смотрит, тем назойливее скребутся две непрошенные мысли: что его острые черты кажутся неуловимо знакомыми, и насколько же тот миловидный. В спасении взгляд цепляется за тлеющую сигарету. Прежде стоявший в расслабленной позе, парень сводит руки на груди. — Ага? — спрашивает он, даже не повернувшись в сторону Дункана. Приветливое настроение немного меркнет. Но лишь немного. — В-вы живёте здесь? Я тоже теперь буду. Дункан Хобхаус, приятно познакомиться. Брови курильщика чуть приподнимаются, а тонкие губы тянутся в улыбке, показывая на лице хоть что-то кроме вселенской усталости. Будто он решил, что происходящее стоит его внимания. Впервые в этом угрюмом мегаполисе кто-то расщедрился на подобный дружелюбный жест. Впрочем, протянутую для рукопожатия, ладонь парень всё равно игнорирует. — А-а. Слышал, как вчера грузчики орали. Так ты и есть новенький. Это многое объясняет, — кивает он своим мыслям, затягиваясь, и взгляд Дункана рефлекторно следует к чужим губам. Практически сразу он стыдливо отводят глаза в сторону, в надежде, что это осталось незамеченным. — Объясняет что? Пепел небрежно стряхивается. — Твою болтливость. Местные со мной не общаются, и тебе того же советую, если хочешь поладить с ними, — тонкие губы кривятся в ухмылке, голова чуть склоняется в бок, и небольшой водопад волос падает на плечо. — Я — Оминис. И если спокойная жизнь наскучит… не стесняйся, ладно? Дункан не сразу находит, что ответить. Все в Хогсмиде такие странные? В его родном городке так не знакомились. — Э… сп-п-пасибо. Буду иметь в виду, — неуверенно бормочет он, мысленно ругаясь на себя — снова от волнения проявляется заикание. Пальцы непроизвольно теребят ремешок тяжёлой сумки. В затянувшейся неловкой тишине сигаретный дым струится из губ Оминиса призрачным кольцом, пока его светлые глаза направлены вперёд, прямо на Дункана. По щекам разливается тепло — он не привык к такому пристальному вниманию к своей персоне. Он поспешно откланивается: — Д-до встречи. Уже за спиной раздается тягучее: — Эй, новенький. Стены тут отвратительно тонкие. Если не хочешь слушать лишнего, заимей хорошие наушники и наслаждайся музыкой. Хобхаус только растерянно, скорее по инерции, кивает на такой неожиданный совет и скрывается в подъезде. Как выясняется, слова курильщика очень даже дельные. В этом Дункан успевает убедиться едва ли не сразу же, потому что от вскоре раздавшихся непристойных звуков он густо краснеет до корней волос. А тем же вечером, когда, коротая время над чтением нового выпуска любимого комикса, слышит за стенкой звонкое «Арчи, иди ужинать!»

***

Джоанна Бикл, живущая в квартире слева, домохозяйка с сыном-подростком и всегда отсутствующим из-за службы на флоте мужем — куда разговорчивее прочих встреченных тут людей. Порхает на кухне, расставляя по местам принесённые из магазина продукты, пока Дункан вжимается всем телом в свой стул от подскочившего шпица, настолько пушистого, что различить, где у него голова можно только по торчащей мордочке. — Как же замечательно, что ты такой воспитанный мальчик. Вот бы мой Арчи взял пример с тебя, а то пропадает днями напролёт у игровых автоматов, — жалуется она. — Да мне не сложно, — стеснённо улыбается Дункан, отводя взгляд в сторону и чувствуя укол совести. Скорее всего, знай миссис Бикл его получше, велела бы держаться подальше от её сына. К счастью, она не знает. Поэтому Дункан старается как можно незаметнее растереть врезавшиеся в ладони следы от тяжеленных пакетов, которые помогал донести, и отодвинуться от слишком уж любопытной Пушишки. — Ещё и скромный! — умилённо щебечет Джоанна. Есть что-то по-родному уютное в том, насколько тепло звучит голос миссис Бикл, как она заправляет за ухо прядь своих завитых по последнему писку моды волос. Из парикмахерской его мамы каждая третья клиентка уходила с похожей причёской. На секунду сердце сжимает приятная тоска. Так хочется позвонить домой. — Ох, милый, у нас практически все соседи замечательные, вот увидишь, — добродушно заверяет миссис Бикл, разливая чай по чашкам с цветочным узором. И Дункан охотно ей верит. Жуёт вкуснейшее в его жизни печенье в форме ракушек и кивает, стараясь как можно сильнее игнорировать шпица, прижавшего к нему лапки. Взгляд цепляется за родинку на шее домохозяйки, и в памяти, будто из омута, всплывает образ курильщика. Скучающий, немного насмешливый, притягательный, но вместе с тем невероятно далёкий. Как произведение искусства, спрятанное под стекло — подальше от чужих рук, желающих прикоснуться к прекрасному. Вопрос о нём сам собой слетает с языка. Улыбка миссис Бикл тает с поразительной скоростью, как если бы Дункан оставил несмываемое пятно краски на её отглаженном платье цвета лимона. — Почти все соседи. Некоторые бывают, — она прикусывает губу, явно подбирая слова, — довольно проблемными. Любопытство гложет лишь сильнее. Уж больно не похож Оминис на того, кто может устраивать проблемы вроде шумных вечеринок на дому. Так чем же он не угодил? Дункан надеется, что миссис Бикл разовьёт тему сама, но она уводит разговор в другое русло, говоря, как любит смотреть телевизор по вечерам вместе с сыном. А вскоре натянуто улыбается и просит прощение за совершенно вылетевшее из головы приглашение к подруге. Хобхаус не дурак. Соседка не хотела даже говорить об Оминисе. Как тот и предупреждал. И оба его прогноза сбылись. Дункан по собственному опыту знает, насколько бывает одиноко, когда все кругом сторонятся. Ему не хочется, чтобы Оминис тоже чувствовал себя подобным образом. Им следует держаться вместе. Как друзьям. Со вздохом он открывает учебник. Обычно это помогает отвлечься от странных мыслей. Да и преподаватели, наверняка, оценят старательного студента, изучившего материал заранее. Может, хоть так удастся произвести хорошее впечатление. За окном совсем стемнело, а сверху уже какое-то время раздаётся глухой грохот, будто мебель двигают. За несколько дней Дункан почти привык постоянно слышать посторонние звуки. Хотя во второй день неслабо испугался, когда, будучи в душе, услышал чей-то надрывный хриплый кашель, который принесла вентиляция. В тот же момент в голове мигом появилась пометка позже поблагодарить Оминиса за совет — музыка действительно должна помочь почувствовать большую приватность. Но не хочется мешать другим соседям магнитофоном, стоит присмотреться к плееру. Мысли обрывает глухой стук. А через мгновение — звон. Что-то разбилось. И тут же — гневный, срывающийся голос. Перепалка на повышенных тонах не стихает ни пока Дункан делает себе сэндвичи, ни пока закипает чайник. За стенкой, где живёт миссис Бикл, телевизор работает громче. Настолько, что закадровый смех врезается в чужие крики, мешая их разобрать. Пока Дункан без аппетита запихивает еду в рот, почти не чувствуя вкуса, ссора постепенно стихает. Но затем раздаётся звук. Такой, от которого всё внутри холодеет. Дункан знает как звучит хлопок дверью, и это был явно не он. Наступившая тишина кажется неестественной. Только телевизор миссис Бикл продолжает весело болтать за стенкой. Будто и не было этих гадких пятнадцати минут. А в груди паршиво так, будто на него ведро помоев вылили. Интересно, часто ли тут так происходит? Вряд ли. Иначе полиция уже знала бы дорогу сразу к нужной квартире. Желание смыть с себя этот противный осадок настолько велико, что Дункан кладёт на раковину очки и плещет холодной водой в лицо. Сквозь шум воды из вентиляции доносятся всхлипывания. И от них становится совсем скверно.

***

Восхищённый вздох всё-таки вырывается из Дункана. Хогсмидская публичная библиотека великолепна. Не чета тому скудному единственному залу в родном городке, едва ли больше нынешней съёмной квартиры. Ещё больший восторг вызывает целый стеллаж, посвящённый компьютерам и прочим современным технологиям, а не жалкая пара журналов. Желтоватая лампа накаливания гудит и мигает над головой, мешая лучше разглядеть слегка потёртые небрежным обращением буквы на корешках книг. Выудив с полки нужную, Дункан колеблется не больше секунды, прежде чем решает остаться здесь, а не брать книгу на дом. Спокойнее будет. Он оглядывается в поисках свободных мест, коих не так уж много, и идёт в самый дальний и наиболее пустой угол. Сначала он думает, что ему мерещится. Но нет. В небольшой огороженной зоне, со всё тем же скучающим видом, сидит недавний знакомый и водит пальцами по страницам толстой книги. — Ом-минис! Вот это совпадение! — приглушённо, чтобы не нарушать правила, выпаливает Дункан, не сумев скрыть радости. Тонкие пальцы замирают, а сам Оминис вскидывает голову с удивлённо приподнятыми бровями. — Новенький? — он звучит настолько неуверенно, будто уточняет наугад. — Да, Дункан! Не возражаешь, если я рядом сяду? Получив спокойный взмах рукой и «Садись, где хочешь», Хобхаус устраивается напротив, доставая конспект и ручку из красных недр рюкзака, чья белая молния иногда напоминает ровный ряд зубов. Надолго сосредоточиться не выходит. Глаза то и дело поднимаются к Оминису. К его левой руке, гладящей строки. К воротнику застёгнутой на все пуговицы рубашки. К вееру длинных ресниц на мечтательно прикрытых глазах. К длинным прядям волос, аккуратно заправленным за ухо, открывающим сторону с наибольшей россыпью родинок. Увлекайся Дункан астрономией, как его смуглый одногруппник, наверняка смог бы распознать в них какое-нибудь созвездие. Отложив ручку, Хобхаус решает нарушить тишину: — Тоже приходишь сюда учиться? — Просто читаю. Я не учусь. «Год самоопределения» — кивает своим мыслям Дункан. У него тоже такой был. Пауза повисает в воздухе, будто Оминис уже сказал всё, что хотел. Его пальцы вновь самозабвенно скользят по выпуклым точкам, которые Хобхаус замечает только сейчас. — Это… Брайль? — удивлённо спрашивает Дункан, метнув взгляд выше, будто проверяя. И в самом деле, туман в глазах такой густой, что застилает зрачки. А рядом прислонена белая трость. Ему стыдно, что он только сейчас обратил внимание. — То есть, да, конечно Брайль. Просто… не часто вижу такие книги. — Их и не часто печатают, — Оминис слегка поворачивает голову. — В основном — классику. Он приподнимает даже на вид увесистый том, демонстрируя обложку. Дункан успевает выцепить только фамилию «Бронте», прежде чем книга вновь ложится на стол. — О, я в школе проходил «Джейн Эйр!» — шёпотом выпаливает Дункан, и его одаривают улыбкой — лёгкой, едва заметной, но от неё сразу теплеют щёки. — Как по мне, Шарлотта пишет чрезмерно приторно, — ведёт Оминис плечом, перелистывая страницу. В его компании приятно, даже несмотря на немногословность. Хочется остаться в библиотеке вместе с ним до самого закрытия. Только бы не идти домой. Сердце разрывается от всех этих ссор по несколько раз на неделе. Из спальни приглушённо и неразборчиво доносятся особо громкие возгласы. Хуже, когда соседи ругаются на кухне — тогда можно выхватить отдельные фразы. Впрочем, стены пропускают не только ругань. Иногда и смущающе-громкие _примирения_ с отчётливыми мужскими стонами. А стоит вспомнить нечаянно подслушанные через вентиляцию в ванной очередные задушенные всхлипы и едва различимые между ними слова, как неприятные мурашки бегут по коже. В голове не укладывается, как можно говорить нечто такое жестокое? Тем более своей второй половинке. Здесь же, в библиотеке, вместо криков — шёпот и умиротворяющий шелест страниц, которые перелистывает Оминис. Дункан вцепляется в ручку, пытаясь направить сознание обратно к конспекту. Сосредоточенный на учебниках и формулах — и лишь изредка на Оминисе — он не замечает, как читальный зал опустел. Если раньше вокруг сидели группы шумных студентов, то теперь здесь остались лишь несколько посетителей. В очередной раз разминая уставшие пальцы, Дункан обнаруживает, что свет из окон уже не такой яркий. Солнце склонилось ниже, окрасив всё золотистым оттенком. Запуталось в длинных русых волосах. «Ну точно ангел» — заворожённо думает Дункан. Захлопнутая Оминисом книга заставляет испуганно вздрогнуть. Неужели, понял, что на него пялятся? — Уже поздно. Я, пожалуй, пойду, — голос Оминиса звучит ровно, но в нём скользит лёгкая усталость. Пальцы слегка дрожат, когда тот поднимает книгу, чтобы поставить её на место. — Давай в-в-вместе? — выпаливает Дункан и тут же кусает язык, смущённо отведя взгляд в сторону. — В смысле, мы в-всё равно в одном доме живём. Пару секунд слышно только тиканье часов и гудение ламп, прежде чем Оминис пожимает плечами: — Ладно. Одного этого короткого слова хватает, чтобы Дункан наспех затолкал в рюкзак незаконченное задание и пошёл следом. По правде говоря, Хобхаус не может вспомнить, когда кто-то из сверстников был с ним настолько же мил, хотя бы из вежливости. Есть что-то лестное в том, как Оминис чуть поворачивает голову на звук голоса, не бросая презрительный взгляд на его рубцы от выдавленных прыщей, толстые очки, неуклюжую фигуру или совсем не модную одежду. Наконец-то нашёлся кто-то, кто оценивает Дункана не только по внешности. Это знание греет изнутри, но тут же обжигает — он не настолько подлый, чтобы находить утешение в чужой беде. Улица встречает их влажным вечерним воздухом. Они сворачивают на тротуар, и ритмичный стук трости тут же вплетается в городской шум. Для слепого Оминис передвигается на удивление уверенно — его белая трость выписывает чёткие дуги, звонко постукивая по асфальту. Дункан замедляет шаг, чтобы идти в ногу, и краем глаза ловит отражение витрин. Он решает завести разговор: — Давно живёшь здесь? — Чуть больше года. — Значит, знаешь наших соседей? — Дункан нервно трёт красную лямку, не зная, как поднять неприятную тему. Трость на секунду замирает. — Не очень хорошо, если честно. Как я говорил, меня тут особо не жалуют. — Почему? Оминис делает паузу, его губы искривляются в чём-то, похожем на улыбку. — Скажем так, им просто не нравится то, кем я являюсь. В голове Дункана мгновенно вспыхивает картина: соседи, брезгливо шарахающиеся от слепого парня. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Но это же ужасно! — Мне не привыкать, — отмахивается Оминис. — Так, что насчёт соседей? — он делает резкий глубокий вдох и его голос приобретает наигранный, почти театральный, восторг. — Неужели хочешь посплетничать? — Нет! П-просто хочу знать, что за люди рядом. Пару раз Дункан выходил в подъезд, в попытке найти кошмарную квартиру, но ни одна из вылазок не увенчалась успехом — снаружи ничего не было слышно. Оминис задумчиво склоняет голову. — На четвёртом этаже есть девушка с противно воющей хаски. На третьем — рядом с нами — Мистер Фиг. Старик кашляет так, будто скоро воссоединится с женой. На втором, — лёгкий взмах рукой в сторону Дункана, — очевидно, ты и Биклы. Уверен, с Джоанной ты уже знаком. А на первом этаже живут Харлоу. Про остальных ничего конкретного сказать не могу. Как-то Хобхаус столкнулся с супругами Харлоу, живущими точно под ним. Хмурый, высокий бугай, будто вырвавшийся из старых чёрно-белых фильмов про мафию, и его молчаливая, миниатюрная супруга на высоченных каблуках. Страшно представить, как мужчина вроде него поднимает руку на такую хрупкую леди — та, небось, переломится. И, хоть, Харлоу выглядят как идеальные кандидаты, Дункана больше интересуют жильцы квартиры над ним. По крайней мере, кажется, приглушённые крики — и не только — идут сквозь потолок. Решившись обсудить подозрение, Дункан осторожно спрашивает: — А ты, случаем, не знаешь кто живёт надо мной? — Знаю. Я. От неожиданности Дункан замирает, нарушая поток людей, и поэтому прохожий задевает его плечом. На всякий случай переспрашивает: — Т-ты? — Да. Мы с Себастьяном. Я разве не говорил? — голова Оминиса озадаченно склоняется набок. — Ох! — Дункан несколько нервно поправляет очки. — Нет, не говорил. Извини, наверное, мне просто показалось. Всё внутри сопротивляется этой мысли. Быть не может, чтобы весь тот ужас исходил из квартиры Оминиса. Он слишком безмятежный, с тонкими пальцами, почти нежно скользящими по страницам книг. Нет, он не способен на подобную жестокость. Но и на жертву не похож — не сутулится, стараясь стать меньше, не прячет скорбно лицо в руках, и в шелковистом голосе нет ни намёка на дрожь страха. Кроме того, Оминис ведь живёт с парнем. А как же те другие звуки, неизменно следующие за ссорами? Он резко трясёт головой, отгоняя чересчур яркий образ, от которого даже шее становится жарко. Нет, это чушь. Не все же такие странные, как Дункан. Рядом раздаётся вздох, возвращающий в реальность: — Понимаю. Стены в этом доме странно звуки передают. Иногда на третьем слышно соседей с первого. — Да? — оживляется Дункан, хватаясь за объяснение. — Что, например? — Мистер Харлоу может быть слишком эмоциональным во время просмотра спортивных передач, и нередко перебарщивает с алкоголем. Пару раз даже сцепился по пьяни с Себастьяном, — тонкие брови чуть хмурятся, выдавая недовольство. Но оно быстро исчезает, уступая место обычной ухмылке. — Зато я всегда знаю, когда британцы проигрывают ирландцам. А почему ты спрашиваешь? — Д-да ничего, просто интересно стало, вот и всё, — взгляд стыдливо отводится в сторону. Врать неприятно, но и беспочвенно обвинять никого не хочется. По крайней мере, в представлении Дункана, Харлоу больше походят на то, как он представлял себе тех соседей. И слова Оминиса это лишь доказывают. Гудок клаксона вырывает из раздумий. Светофор мигает и переключается на красный. Поток машин двигается с места. Задумчиво хмыкнув, Оминис постукивает пальцем по рукоятке трости, а затем слегка наклоняет голову с хитрым прищуром, и спрашивает: — Хочешь настоящих сплетен? — он понижает голос. — Однажды мы с Себастьяном услышали кое-что из их квартиры. Не то чтобы Дункану нравились сплетни, но любопытство берёт верх. Он неуверенно кивает, встав чуть ближе: — Давай. — Только представь, мистер Харлоу, как если бы смотрел очередной матч и болел за свою любимую команду, с такой же интонацией орал: «Да! Да! Кончаю!», — со страстью выдыхает Оминис, ничуть не смущаясь подтянувшихся к пешеходному переходу людей, к ужасу мгновенно покрасневшего Дункана. Потому что в его исполнении, возглас вышел более сексуальным, чем подразумевалось. — Мы тогда так удивились, что смеялись весь вечер, — он прячет довольную ухмылку в кулак. — Это… кхм. Интересно. И совсем не то, что он ожидал услышать. Загорается зелёный. Наконец, можно уйти отсюда и больше не ловить возмущённые взгляды других прохожих. Например, женщины, держащую за руку малолетнюю дочь. — А знаешь, что самое забавное во всей этой истории? Миссис Харлоу в тот день вообще в городе не было. — Д-думаешь, он ей изменяет? — недоверчиво хмурится Дункан. — Думаю, миссис Бикл может быть слишком одиноко, пока её муж так далеко. А от мистера Харлоу подозрительно часто пахнет её знаменитым черничным пирогом, — Оминис на миг прикрывает глаза, его лицо становится чуть мягче. — Не отказывайся, если она будет предлагать. Всё же печёт она просто волшебно. Даже лучше, чем в «Сладком королевстве». Но пироги — наименьшее, что сейчас волнует Дункана. Новость об измене соседки задевает сильнее, чем ожидалось. Джоанна казалось такой милой и своей добротой напоминала Дункану его маму. И не только этим. Они обе воспитывали единственных сыновей, пока их мужья отсутствовали на службе. Ему становится противно. Он не хочет думать, что его мама тоже изменяет отцу, но неприятная мысль оседает в голове. — Надо рассказать миссис Харлоу о её муже, — практически одними губами произносит Дункан, даже не думая, что Оминис услышит его. Потому что никто никогда его не замечает. Будто он невидимка. Но на этот раз его слышат. — Лучше не лезь в чужие отношения, — ветер играет с волосами Оминиса, склонившего голову набок. — Они сами разберутся. — Но она имеет право знать! — возмущённо лепечет Дункан наперекор назидательному тону, на что Оминис ведёт бровью. — Ты правда хочешь стать тем, кто разрушит целых два чужих брака? — круги, выписываемые тростью, становятся резче, звон металла — пронзительнее. — Да и готова ли она услышать правду? Если ты прямо в лоб ей это объявишь, бедная миссис Харлоу заплачет, назовёт тебя лжецом, и будет первой, кто кинется на тебя с кулаками и проклятиями. А потом придёт мистер Харлоу. И, поверь, с ним разговор будет коротким и чертовски неприятным, — трость на миг замирает в воздухе. — Ты знаешь, что он бывший боксёр? Дункан сглатывает ком в горле. Он ниже Харлоу почти на две головы, и одна только шея этого здоровяка по толщине превосходит его собственную ногу. Как бы противно не было, у Дункана не находится чем можно возразить. Взгляд стыдливо упирается в красно-синие кеды с белыми шнурками. От разговора остаётся горькое послевкусие. Он снова бесполезен и ничем не может помочь. — И что мне делать, — вдруг нарушает тишину Оминис, — если мой особый друг попадёт в больницу? Дункан моргает, поднимая растерянные глаза на Оминиса. Последние лучи солнечного света скользят по его ресницам. — Особый друг? — Ага, — тонкие губы растягиваются в улыбке. — С которым можно хорошо провести время за книжкой. К тому же, у меня ещё не было друзей с заиканием, — будто опомнившись, его лицо приобретает виноватый вид. — Или я поторопился? — Н-нет! — от слишком резкого мотания головой, очки сползают на кончик носа. — И т-т-ты для меня т-тоже особый, у меня ещё не было слепых друзей, — и тут же кусает язык, понимая, как глупо, должно быть, звучит. Но Оминиса, это не смущает. — Зато теперь есть, — его лучезарная улыбка ничуть не уступает солнцу. — Кстати, я заметил: ты не так уж часто заикаешься? Дункан нервно теребит лямку рюкзака: — Да. В основном — когда волнуюсь. Раньше было хуже. — Вот как? Я думаю, это мило. Щёки вновь розовеют. Но впервые не от стыда. Его речь раздражает, утомляет, вызывает жалость, но чтобы кому-то нравился этот досадный дефект? — Сп-пасибо, — бормочет он и, чтобы скрыть смущение, торопливо вспоминает хоть какую-то нейтральную тему. — Т-ты несколько раз упоминал Себастьяна. Это твой друг, верно? На секунду в воздухе повисает пауза. Длинные ресницы вздрагивают, а мутный взгляд смягчается. Таким Дункан Оминиса ещё не видел. — В каком-то смысле он даже больше, чем друг. Он — моё спасение, — его голос пропитан такой нежностью, что сердце щемит завистью. — Мы живём вместе. Дункан кивает сам себе, нервно поправляя очки. Ну конечно. Логично. Слепому должно быть очень сложно жить в одиночку, и рядом обязан быть кто-то зрячий, чтобы помогать с бытовыми делами. Солнце уже почти закатилось за горизонт, и в синеве вечера профиль Оминиса кажется особенно чувственным. Дункан ловит себя на том, что разглядывает его, как книгу, которую хочется прочитать, чтобы узнать каждый секрет, что скрыт внутри.

***

Небо плотно кутается в тёмные облака, предвещавшими первый осенний ливень. Вдоль проспекта начинает стекаться народ к пабам. Дункан машинально засовывает руку в карман, чтобы вновь убедиться — кошелёк на месте, как и три сотни галлеонов, заботливо присланных мамой. Если достаточно сэкономит, то сможет купить несколько выпусков про дружелюбного соседа. Как раз пару дней назад на глаза попалась статья в библиотечном журнале о местном магазине комиксов. Раньше Дункан и представить не мог, что сможет посетить такой, но Хогсмид, кажется, делал любую мечту реальностью, даже самую дерзкую. Но протискиваться между весёлыми компаниями невыносимо. Последней каплей становится какой-то грубиян, врезавшийся в плечо, и Дункан сворачивает с проспекта на узкую, полу-пустую, тускло освещённую улицу. Дышать сразу становится легче без этого столпотворения. Услышав позади тихие шаги, Дункан оборачивается. Чуть поодаль идёт парень в тёмной куртке, с накинутым капюшоном. Места слишком мало, чтобы пройти вдвоём, и Хобхаус отходит ближе к стене, вежливо уступая дорогу. Но парень в капюшоне вместо того, чтобы пройти мимо, вжимает опешившего Дункана в стену. — Даже не вздумай кричать — хуже будет, — тихо предупреждает он и вытаскивает что-то зелёное с шахматным узором. Пара эффектных взмахов, и предмет раскрывает свою истинную сущность — нож, угрожающе блеснувший в свете фонарей. — Давай сюда деньги. В ужасе взгляд Дункана мечется не то к лезвию, не то к конопатому лицу напротив. Горло сжимает так, что лживые слова приходится выдавливать: — У-у-у м-меня нет-т! Парень щурится и хватает за ворот свободной рукой с напульсником на запястье: — Попизди мне тут. Ну-ка выворачивай карманы. Дункана всегда учили в таких ситуациях не геройствовать и просто отдавать то, что требуют. Потерять деньги не так страшно, как жизнь. Так он и делает, выуживая дрожащими от страха руками купюру. Холодные карие глаза впиваются в протянутый полтинник. — За дурака меня держишь? — шипит грабитель, выхватывая деньги. Нож опасно приближается к горлу, заставляя вжаться в холодный бетон, — всё, живо! Улица, как назло, совсем пустая. Никто не придёт на помощь. Скрепя сердце, приходится отдать всю месячную сумму, даже на проезд не остаётся. И самое унизительное — раздавшийся над ухом неприятный смешок — конопатый парень замечает на кошельке рисунок персонажа любимого комикса в красно-синем костюме. «Могло быть хуже. Он мог избить меня» — успокаивающе себя, думает Дункан и прижимает колени к груди. Стоит зажмуриться, как за веками всплывает похожая картина, только всё это происходило не с ним. Наверное, это и называется «воздаянием». Но глаза всё равно жжёт от подступающих слёз обиды. Как ему рассказать о случившемся маме? Путь домой совсем паршивый и холодный ветер щиплет за щеки — оставшихся в кошельке кнатов не хватает на автобус. Хочется одного — закрыться в квартире и не выходить оттуда никогда. Разве что, только увидеть Оминиса. Его мягкая улыбка и добрые слова способны любой кошмарный день сделать лучше. Мысли о нём заставляют сердце биться чаще. Шмыгнув носом, Дункан подлезает пальцами под очки и трёт, надеясь унять зуд. Ключи, как назло, выскальзывают на пол, громко звякнув, а затем отказываются вставляться в замок. Внезапный скрип двери сверху заставляет пугливо вздрогнуть, но знакомый ритмичный стук трости мгновенно воодушевляет. Оминис! Даже зная, что в этом нет необходимости, Дункан всё равно наспех тянется поправить воротник и пригладить короткие волосы. И с плохо скрываемой радостью приветствует друга, едва тот появляется в поле зрения. — Куда пойдёшь? — спрашивает Дункан, но поспешно добавляет, — Я-я имею в виду, будь осторожен, на улице сейчас может быть небезопасно. Сверху раздаётся скрежет ключей в замке. Шаги приближаются к лестнице. — Можешь не волноваться, я не буду один, — хмыкает Оминис и несколько кокетливо накручивает прядь на палец. — У меня свидание. Что-то внутри сжимается. Ну конечно. Глупо было думать, что такой притягательный человек может быть без пары. — П-правда? Она, должно быть, милая, — он надеется, что голос дрожит не слишком заметно. Оминис ничего не говорит, только растягивает губы в усмешке и наклоняет головы в сторону лестничного пролёта, по которому как раз спускаются. Подняв глаза, у Дункана душа в пятки уходит, а волосы на загривке встают дыбом. Этого человека он уже видел, хоть и надеялся больше никогда не встречать. По тому, как меняется в лице конопатый, и по его безмолвному — одними губами — «блять», можно с уверенностью сказать — узнавание взаимно. — Н-н-не ходи с ним! Он опасен! — произносит Дункан раньше, чем успевает подумать. Тонкие брови Оминиса непонимающе ползут вверх. — Что? — он отступает назад, к грабителю. К ужасу Дункана. Так у них точно не будет шанса скрыться в его квартире от преступника. — П-пожалуйста, поверь! — молит Дункан, сокращая между ними расстояние. Тянет Оминиса за запястье, нахмурившегося от внезапного прикосновения. — Я не вру, с-с-сегодня этот т-тип напал на меня! О-он угрожал н-н-ножом и забрал все мои деньги! — Оминис, я… — начинает грабитель, но его перебивают. — Это так, Себастьян? — его голос не звучит удивлённо, скорее несколько устало. Он отнимает запястье из опеки Дункана и, нащупав, берёт за руку другого. Хобхаус цепенеет, растерянно впиваясь взглядом в конопатое лицо и каштановые лохмы. Это и есть Себастьян? Тот молчит и опускает голову. Будто виноватый школьник, принёсший двойку, а не здоровый лоб, напавший на другого человека. Не получив ответа на вопрос, Оминис вздыхает: — Понятно, — он обращается к Дункану. — Говоришь, ножом угрожал? — Д-да, — выдавливает из себя Хобхаус. Оминис тянется к чужому карману, вытаскивая из него предмет с шахматным узором. Себастьян дёргается, будто хочет забрать свою вещь, но остаётся на месте. Только челюсти сжимает. Лёгким взмахом руки, части ножа начинают вращаться, точно бабочка. От этого зрелища сердце Дункана в панике разгоняется. — Этим? Хобхаус хотел бы ответить, но не может. Громко сглатывает ком в горле, чего оказывается достаточно для Оминиса. Он вжимает лезвие в свою шею, где проходит артерия, и, быстрее, чем опешивший Дункан успевает что-либо предпринять, резко ведёт по коже. С ужасом, заморозившим всё его тело, он беспомощно смотрит на Оминиса и не видит того, что должен. Нет судорожно хватающих шею рук. Нет обмякающего тела. Нет фонтана крови. Нет разреза. Только ровная, чуть покрасневшая полоса, бледнеющая прямо на глазах. В ещё большем замешательстве Дункан таращится на Оминиса. — Это не настоящий нож. Бутафорский, для тренировок, — со скукой поясняет он, повторно демонстративно давя большим пальцем прямо на тупое лезвие. — Я сам его подарил. Себастьян отворачивается, пристыженный публичным разоблачением того, что его оружие оказалось фальшивкой. Тем же лёгким взмахом, что и прежде, нож складывается обратно и возвращается владельцу, и тот быстро прячет его в недра кармана. — Раз это недоразумение разъяснено, давайте уладим всё мирно, — предлагает Оминис. — Себастьян, пожалуйста, верни деньги нашему соседу, Дункану. Помнишь, я о нём говорил? Видно, насколько нехотя тот прощается с деньгами, отдавая все три сотни. Недобро зыркнув в сторону Дункана, Себастьян ретируется обратно наверх. «Похоже, свидание окончено» — несётся в голове немного сладкая мысль. Оминис же остаётся на месте. — Извини, если напугал, но проще это было показать на практике, — вздыхает Оминис и лезет во внутренний карман пальто, вытаскивая оттуда сложенную треугольником бумажку. — Прими извинения от нас обоих. Только, пожалуйста, не обращайся полицию. Никому из нас не нужны неприятности. Развернув треугольник, Дункан понимает, что в его руках ещё одна купюра в сто галлеонов. — Я-я не могу их п-принять. — Понимаю. Молчание — золото, — Оминис поджимает губы и вновь тянется к карману пальто, но Дункан его останавливает. — Н-н-нет! В смысле, мне не нужны деньги, — поправляет Хобхаус. По-крайней мере не из рук Оминиса. Он берёт его за руку и вкладывает в ладонь галлеоны. Дункан опускает взгляд — Раз ты просишь, я не буду обращаться. — Спасибо, Дункан, — искренне улыбается Оминис, прижав ладонь к груди. — Иногда Себастьяна, бывает, заносит. Обычно он так себя не ведёт. Лает, конечно, но не кусает. Но, думаю, тебе не стоит его бояться. Дункан с этим мнением в корне не согласен, но предусмотрительно прикусывает язык. Впервые в жизни он чувствует потребность запереть дверь. На все замки. Может быть ещё стулом ручку подпереть. Когда же раздаётся знакомая ругань, пазл в голове складывается сам собой. Ответ был так близко, но каждый раз ускользал, потому что Дункан сам отмахивался от него, не желая признавать. Всё это время теми самыми проблемными соседями были Оминис и Себастьян. И Себастьян — источник этого кошмара.