Спасибо…Наверное

Он сидел за столом и уже какое-то время смотрел в одну точку. Письмо. Эррор долго думал, что с ним делать, и вроде бы решил. Но решиться всё ещё не мог. Пальцы осторожно сжимались, рука пыталась взять — и отрывалась с тяжёлым вздохом. Голова опускалась, упиралась в ладонь. Стук. Краем глаза замечает кружку. Цветную. Из неё идёт пар. Запах кофе. Инк. Время проходило, и он всё больше начинал делать, что хотел: предлагал, что посмотреть, куда сходить, выбирал, что купить себе, что носить. Начал говорить об этом, а не в тишине, самостоятельно. Дошло до того, что Эррору пришлось красить почти смывшиеся цветные пряди, которые художник всё это время подкрашивал сам. Инк решил воспользоваться ситуацией на максимум — поэтому Эррор красил не только пряди, а ещё и затылок. Одним словом — радужный пиздец. Поэтому стоящая кружка была решением Инка — яркая, с котами, и Эррор не отказал и теперь пьёт из неё. Первое время стараясь не ударить никого, кто посчитает своим долгом подстебнуть его. Была ещё одна причина, почему Эррор не решался. И эта причина кофе принесла. Он хотел, чтобы Инк знал — и где он вырос, и как, и кто его вырастил. Это было глупое и детское желание, но, как сказал его врач, это было желание открыться. Он выпрямился, не отрывая глаз от кружки, сжимая свои руки и выдыхая. — Инк. — М? — голос донёсся сзади, где-то с дивана. Эррор ответил не сразу. Инк просто ждал. Тяжёлый выдох — и он откидывается на спинку. — Хочешь съездим в приют? — говорит отстранённо, в потолок. Мысленно всё ещё не готовый. Пальцы сжимает, разжимает. Сердце бьётся чаще. Инк молчит. Слышно, как он встаёт, подходит. Эррор замечает: тот оказался рядом. — А ты? — он тянет руку к письму. — Хочешь, чтобы я поехал? — кивает на приглашение. Эррор не отвечает. Глаза отводит. Лицо отворачивает. Хочет. — Я у тебя спросил. — резко встаёт и отходит. Идёт к шкафу. Ноги тяжелеют, тело плохо слушается. В ушах шумит. Открывает. Внизу. Его сумка, с которой он уехал из приюта. Единственная, но и её хватило для всех его вещей. Он замирает. Ненадолго. И дрожащей рукой тянется. Там осталась одна-единственная вещь, которую он положил очень давно. Пальцы подхватывают замок не сразу. Открывают боковой карман. Сердце пропускает удар, но рука уже тянется. Достаёт старый, потрёпанный, местами порванный лист, сложенный вдвое. Рука дрожит. Но не сжимает. Не может повредить ещё сильнее этот клочок бумаги. Инк, увидев, как Эррор завис над собственными руками, не спеша подошёл. Аккуратно положил ладонь на плечо, чувствуя, как тело дёрнулось и слегка напряглось. — Инк. — голос тихий, совсем не свойственный ему. Он поднимается, вставая напротив, и протягивает лист. — Возьми. Прочтёшь его, когда будем уезжать назад. Художник не ответил, лишь нежно и аккуратно взял, слегка касаясь чужой руки. --- Дорога предстояла долгой. И выезд Эррор запланировал на ночь, чтобы приехать до начала утренней службы. Поэтому сейчас он ехал по зимней трассе под тихое сопение не справившегося со сном Инка. Серебристый снег блестел от света фар, а лёгкая тишина, разрываемая движением машины, окутывала всё тело покоем. Только пальцы руль иногда сжимали чуть сильнее необходимого. --- Он заглушил мотор — прямо перед главным входом в церковь. По времени утренняя молитва ещё не началась. Эррор осторожно, но с силой дёргает Инка за плечо, надеясь разбудить его не с десятой попытки. Инк осторожно открывает глаза, покрытые сонной пеленой, осматривается. — Эри? — голос слегка хрипит. Он тянется ближе — слишком привыкший лезть с самого утра. Эррор ухмыляется и треплет по волосам. — Мы приехали. Инк моргает, морщится, пытаясь понять, что ему говорят и почему не получается приблизиться. Выпрямляется — и уже после вспоминает, что они ехали. И сейчас они в месте, где вырос Эррор. Он моргает ещё раз — быстро, с усилием, прогоняя остатки сна и заполняя голову живым интересом и желанием узнать. — Так чего мы ждём? — Инк выскакивает из машины, позволяя зимнему морозу ударить в лицо, постепенно окрашивая нос и щёки в красноватый. Эррор тихо выходит, провожая его глазами. И, кажется, скребущее чувство, заставляющее ноги наливаться свинцом, отходит на второй план при виде такого поведения. — Идём. Устроим кое-что. — он указывает на вход и медленно идёт туда. — Я всегда пропускал утренние молитвы, а если был — значит, меня туда затащили. Инк поплёлся следом, внимательно слушая и изучая всё вокруг. Прочищенную от снега каменную дорожку. Домики за церковью. Забор, окружающий это место. Птиц на самодельной кормушке. Подойдя к двери, Эррор замирает. — Дверь так и не поменяли. — он хмыкает и чуть опускается, показывая небольшую вмятину. — Это я оставил, когда в очередной раз получил от Ундин. Взбесился, не выдержал. После этого ещё две недели работал в два раза больше. Инк аккуратно провёл по старой деревянной двери, нежно касаясь, словно это было что-то слишком важное. Эррор не нашёл, что сказать ещё, и лишь дал ему время, чтобы запомнить, прежде чем открыть тяжёлую дверь. Помещение встретило резким запахом благовоний и свечей, сырым камнем и старым деревом. Зал освещался из узких окон и догорающих свечей, создавая полумрак, в котором высокий потолок терялся. На стенах фрески — потемневшие, старые, одна из которых разорвана. Им же. Впереди — иконостас, деревянный, резной, потемневший от времени. Внутри было так же морозно, как и на улице. — Здесь обычно проходило утро, перед завтраком. — Эррор говорит, чувствуя, как внутри будто бы что-то падает и становится чуть легче дышать. — И ты молился, как и другие дети? — Инк изучал стены, фрески, задерживаясь как раз на той, что была разорвана. — Ну… можно и так сказать. — руки в кармане, и он подходит к месту для молитвы. — Даже сейчас помню парочку из них. Мои воспитательницы постарались над тем, чтобы вбить их в меня. — он остановился, задрав голову к потолку. Раньше тот казался таким огромным, недостижимым. Сейчас был просто высоким. — А я ни одной не знаю. — Инк отвлёкся от стен и подошёл к Эррору. Он не знал, куда и что здесь можно трогать, поэтому просто ждал. — Можешь тогда как я. — Эррор делает паузу. — Подойти, закрыть глаза и мысленно сказать: «Иди нахуй, Бог». Я всегда так и молился. Инк не успел ничего сказать, как тяжёлую дверь открыли с такой силой, будто она была бумажной. — Ах ты засранец! Думаешь, можешь вот так игнорировать нас и заявиться как ни в чём не бывало? — у входа стояла женщина с лёгкой сединой на русых волосах, в одежде монахини и рясе поверх неё, и горящими, но слегка потерявшими свой цвет голубыми глазами. Рядом с ней стояли дети — совсем маленькие и постарше. Голос разрывал тишину пространства. Резкий, сухой. Эррор не спешил разворачиваться на голос и лишь тихо сказал Инку: — Это Ундин. Она вместе с Ториэль в основном и воспитывала меня. Инк провожал глазами, как эта же женщина, пыхтя от злости, проходила вперёд, ведя за собой непонимающих детей. — Решил наконец повести себя как следует? — она подходила, не прекращая причитать. При этом держала одного ребёнка за руку. — Или решил раскаяться перед Богом? — она остановилась сзади, отпуская руку и указывая другим детям встать для утренней молитвы. Инк чуть отошёл, понимая, что занял чужое место. Ундин окинула его взглядом, от которого художник вмиг выпрямился, вспоминая слова Рипера, что даже он по стойке смирно ходил здесь. — Молчишь. Стыдно стало? — её праведный гнев и не думал прекращаться, пока Эррор не развернулся к ней, показывая, что у того совсем не было мыслей о покаянии. — Бессовестный. — И тебе привет, Ундин. — С какой стати ты на «ты» ко мне? Развернулся, встал как следует. Утренняя молитва для всех обязательна. — она его повернула назад, легко ударяя по спине, и перевела взгляд на Инка, который быстро повторил за тем, что видел, и встал как надо. --- После общей молитвы, где Эррор опять молился так, как привык, вызывая у Ундин лишь желание выкинуть его из святого места, они отправились на завтрак. Ундин всё так же шла впереди, ведя за собой детей, которые то и дело оборачивались назад, разглядывая непонятных взрослых. И натыкались на такой же заинтересованный взгляд Инка, впервые увидевшего подобное. — Это было моим обычным утром. Молитва, препирание с Ундин. И потом завтрак. — Эррор говорит тихо, слегка останавливаясь и поправляя шарф Инка, который из-за своей увлечённости не замечал ничего. — Еда будет простой, но с душой. И снова. Непонятное чувство. Будто вновь упало — и стало легче, уверенней. Они вошли в трапезную. Длинное деревянное здание с уже затопленной печью. Два длинных деревянных стола со скамейками и уже стоящей на них посудой. Эррор провёл Инка, усаживая его с краю, возле стены. Где обычно сам и сидел. Там было видно всех, всё помещение, и сложно было зайти со спины. Когда-то он сидел там с Ториэль и Ундин. Потом стал только с Ундин. А через время и вовсе перестал приходить. А сейчас садится с человеком, ничего не знающим о жизни здесь. Инк пробует. Внимательно. Запоминая. Еду, которую он никогда в жизни не ел — не потому что изысканная, а потому что слишком простая. Но уголки его губ сами ползут вверх, и он съедает всё. До конца. --- На выходе им преграждает дорогу Ундин, которая отправила детей на уборку, а после те пойдут учиться. — А ну стоять. Приехал, поел и думаешь дальше расхаживать? — она стоит, уперев руки в бока. — Поможешь с уборкой снега. И дрова наколоть нужно. Голос такой, что не терпит никаких ответов, кроме согласия. Эррор смотрит на неё, понимая, что не отстанет. А потом — на Инка. — О нет, работать ты будешь один. Инк гость, а ты домой приехал. Художник пару раз моргает, собираясь что-то сказать. — Хорошо, хорошо. Всё лежит, где и лежало? — Эррор устало потирает шею, выдыхая, даже не пытаясь воевать с этой женщиной. Делает шаг в известном ему направлении, оставляя Инка наедине с Ундин. Тот глядит ему вслед. Долго, внимательно. Не желая терять из виду. — Не сломается. Идём. — Ундин коротко зовёт и уходит в сторону. --- Кладовая при кухне была маленькой, но уютной. Вдоль стен — полки с банками, мешочками круп и сушёных трав. В углу — узкий стол, застеленный старой клеёнкой. Ундин смахнула с него невидимые крошки, поставила чайник. — Садись. Инк сел. Она налила чай в простую кружку и подвинула к нему. Сама села напротив. Глянула в окно — туда, где во дворе, сняв куртку, Эррор уже брал топор. Проследила, как глаза напротив устремились туда же. Тихо хмыкнув, отпила горячий напиток. — И как он? — говорит тише, голос становится не таким резким. Просто уставшим. Инк немного зависает. Он давно не говорил с людьми, которые не особо знают о нём. — Думаю, неплохо. — говорит осторожно, раздумывая. — Последнее время часто ворчит, но улыбаться стал не меньше. — в голове всплывают сцены: сонный, раздражённый, спокойный, работающий Эррор — и все с лёгкой улыбкой. За окном Эррор размахнулся — полено разлетелось пополам. Ундин над чем-то задумалась. — Он всегда был таким. Упрямым, наглым и с характером. Трудным. — она отпила. — Но нам всем это в нём и нравилось. Он не сдавался и сражался до конца, даже не зная, будет ли что-то хорошее в его жизни. Инк молча слушал, слегка сжимая кружку, чувствуя боль от кипятка. — Когда старшая воспитательница его нашла, мы все думали, что он не продержится долго. — она уставилась на кружку. Долго. Тяжело. — Эррор этого не вспомнит и не знает, но когда его привели, он месяц лежал, практически не просыпаясь: жар, лихорадка, и всё это на фоне истощения. Хороших врачей у нас не было. Мы по очереди сидели. Смотрели, пытались кормить, сбивать температуру. Не верили — но делали. И он смог. Мимо прошла женщина, взяла какие-то специи и так же тихо удалилась. — И мы хотели верить, что это было самое худшее. Но... — к горлу подступил ком. Неприятный. Режущий. — Некоторые дети бывают слишком жестокими, и сколько ты их ни ругай, ни гоняй, ни наказывай, они всё равно будут делать то, что хотят. И нам не удалось уберечь Эррора от их жестокости. — она перевела взгляд на юношу. Помнила его маленьким и слабым, помнила подросшим и загнанным. А сейчас видит взрослым и сильным. — Но он никогда не был плохим. Инк молчал, не двигался. Глядел лишь вперёд. Ундин отпила чай. — И я рада увидеть тебя здесь. Он открыл для тебя то, что даже для себя хотел бы закрыть. За окном Эррор опустил топор ненадолго и посмотрел в их сторону. Инк не был уверен, видит ли он его через стекло, но на всякий случай чуть улыбнулся. — Чай остынет. — Ундин вырывает Инка из его мыслей. — Расскажешь, как связался-то с этим засранцем? Она садится удобнее, пока Инк, отрываясь от окна, отпивает чай и решает, с чего начать. --- Время пролетало незаметно под странный, но живой рассказ Инка: о парке, о том, как Эррор подрался. На что Ундин сказала: «Не удивительно». О том, как они встретились после, про картину, про жизнь вместе. Инк сам не замечал, как говорил это с улыбкой, то и дело кидая взгляд на Эррора, что заметно уставал от работы. И не осознавал, с каким теплом в глазах всё это слушала женщина, давно уже выпившая свой чай, но не торопившаяся заканчивать разговор. --- Дверь в кладовую шумно открывается — входит раздражённый юноша, стряхивающий с себя снег. — Ундин, блять, сколько мне ещё этим заниматься? — Эррор ворчит, обводя глазами картину: двое уютно устроились и распивали чаи, пока он работал. Инк моментально вскинул глаза, цепляясь за красные. Не сдерживая порыва, встал и подошёл ближе. Получил лёгкое поглаживание по голове. — Можешь отдохнуть. — Ундин возвращает строгость в голосе, косясь на слишком странную для неё картину. — Хотя... Эррор не даёт ей договорить, хватая Инка за руку и уводя его из помещения. Идёт быстро, уверенно, зная, куда хочет отвести. Было время подумать, пока работал. — Идём, пока она не нашла ещё работы. Он сжимает чужую ладонь, ощущая, как его сжимают в ответ. Как тепло чужого тела вызывает в нём улыбку. Давая чему-то внутри вновь рухнуть. --- Они подошли к другому крылу, где их встретило очередное длинное помещение с рядом железных кроватей, возле которых одиноко расположились маленькие столики. В этой комнате Эррор чаще всего встревал с кем-то в ссоры или драки. Он шёл к дальней кровати в углу, у окна. Вспоминая, как иногда боялся засыпать и как прислушивался к каждому шороху. Эта привычка оставалась с ним очень долго. — Здесь я спал. — коротко, немного грубо. Инк подошёл, провёл по аккуратно заправленной кровати, заметил погнутый металл. Коснулся — он знал, чьими руками это было оставлено. — Правда, я никогда так не заправлял. — Эррор хмыкает, вспоминая, что и свою кровать никогда не заправлял, оставляя ту в хаосе. — За это тоже получал, но вместо того, чтобы сделать как надо, всегда делал ровно наоборот. Он переводит взгляд на окно, подзывая к себе Инка и показывая на лес впереди. — Отсюда видно место, в которое я часто ходил. — ловит взгляд, так и говорящий, что туда нужно сходить. — Да, и там побудем. Эррор аккуратно берёт его за руку, на секунду замирая, обводя глазами комнату. Мерзкие детские голоса звучат в голове — они не уйдут, но чужая ладонь приглушает их крики. Отрываясь, он выводит Инка на улицу, позволяя морозу остудить голову. Они проходят по дорожке, где он часто ходил с Ториэль, помогая ей с уборкой или стиркой. Мимо старого чулана, где он прятался, а она находила его, выманивая кусочком шоколадки, которую хранила для таких случаев. Мимо стоящих палок и натянутых на них верёвок — там они развешивали бельё, и Эррор внимательно слушал чужие рассказы. Инк не спрашивал и не слышал чужих мыслей. Но видел, как красный свет становится тёплым, а улыбка — мягкой и нежной. И каждый шаг впечатывал в память с особой силой. Они подошли к старой библиотеке. Их встретил сырой запах камня. Пара деревянных парт, полки, заполненные всевозможными книгами. В углу — старый, допотопный компьютер. Эррор подошёл к нему, удивляясь, как он на нём вообще чему-то научился. Рядом — аккуратно сложенные книги. Все те, которые он использовал. — Тут я впервые пробовал и учил. — он не договаривает, позволяя Инку взять одну из верхних книг. Старую, потрёпанную. Провести по названию. Инк уже видел эту картинку: мальчишка сидит в углу, закрываясь от всех, и с жадностью поглощает каждое слово. Эррор не спешит, позволяя и себе, и ему окунуться в это. Прикрывает глаза и выдыхает. Лёгкие стали ещё легче. Дышать — лучше. --- На улице дети с радостью бегали по территории. Играли, лепили снеговиков, кричали и смеялись. Отдых после труда был заслуженным и ощущался в разы приятнее. Эррор же вёл их за территорию. Подошёл к задней двери и вышел на знакомую, но засыпанную снегом дорожку. Шагает впереди, не забывая напоминать: придерживаться, не спешить, наступать на его же следы. Дорога наверх оказывается долгой и выматывающей. Они останавливаются, набираясь сил, чтобы немного отдышаться. Инк выпрямляется и идёт следом. Подходит к самому обрыву — и перед ним открывается весь приют. Столовая, церковь, библиотека, из которой они вышли. Бегающие дети. Ундин среди них — сидит, читает книгу. — Здесь я выпускал пар и не только. — Эррор отходит и идёт к дереву. Старому, но с оставшимися следами от его ударов. — Это я. Инк дотрагивается до коры, проводит по ней уже слегка замёрзшими пальцами. Даже не зная, что из-за него Эррор приехал сюда, оставляя новые следы, спустя много лет. — В этом месте я... — он делает паузу, решаясь. — Когда-то совсем мелкий решил, что буду всегда ненавидеть старшую воспитательницу. — пальцы сжались до побеления. — Что не прощу её, даже если мир рухнет. Он отходит от дерева и усаживается на холодный снег, свесив ноги с высоты. Ждёт, пока Инк сядет рядом. — Во второй раз я дал себе слово, что сделаю всё, лишь бы не подвести людей, которые мне важны. Он говорил слишком открыто. Слишком прямо. Потому что только так и привык говорить здесь. — Это было после того, как Рипер вытащил меня. Эррор сжал снег, который отдал колющей болью, а после стал медленно таять. Рассказывать о своём третьем решении, принятом тут, он не решился. Лишь перевёл взгляд на сидящего рядом парня, чьи глаза смотрели с необъяснимым для Эррора чувством. Инк много молчал сегодня, много слушал и запоминал. Был серьёзным. Прямо как сейчас. Вынуждая Эррора испытывать слишком сложные чувства. Разливающиеся по крови жаром, теплом и желаниями. Он редко так делал. Очень. Но сегодня — хотел. Потянуться. Развернуть чужое лицо к себе, заставляя смотреть на него. Притянуть ближе и легко коснуться чужих губ своими. Эррор отстраняется, прислоняет лоб к чужому. Видит этот хитрый лисий взгляд, понимая, как сильно его провели. Ещё давно. Когда он влез в ту драку. Уже тогда эти глаза обвели его вокруг пальцев. — Эри... — Инк зовёт тихо, тягуче, как мёд. Рукой поглаживает по щеке, не отпуская. — Идём, осталось последнее место. — говорит тихо, голос слегка дрожит. Сжимает чужую руку. --- Когда они спускаются вниз, небо уже постепенно начинает окрашиваться в цвета заката, детские голоса становятся тише. Мороз начинает щипать сильнее, а снег приятно блестит, переливаясь под золотым светом. Эррор ведёт молча, спускаясь и уводя от приюта. Идёт по расчищенной дорожке в лес. Смотрит прямо, молчит, лишь замечая, что иногда сжимает чужую руку слишком сильно. Шум остался далеко позади, а перед ними оказалось кладбище, огороженное деревянным старым забором, который местами сломался, сгнил. Эррор продолжал идти дальше. Один раз. В тайне от всех. Очень давно. Он приезжал сюда, часами наматывая круги и выискивая могилу. Нашёл. Запомнил. Ушёл. Не сумев даже слова сказать. Они останавливаются. Перед ними простая могила с деревянным крестом. Именем. Датой. Эррор стоит. Не решаясь ни прочесть, ни сказать что-либо. Болезненно сжимая чужую руку. Инк смотрит на него, а после подходит чуть ближе к могиле. Читает имя. Эррор промолчал. Смотрит, как Инк достаёт листок из кармана. Он носил его с собой весь день. Рядом. Всё время. Кажется, задерживает дыхание. Пропускает удар. Взгляд прикован к листу. Читает. Про себя. Но Эррору и не нужно вслух. Он запомнил всё с первого раза. Поднимает голову, тяжело вздыхает и чувствует, как снег падает ему на лицо. Кажется, скоро начнёт заметать. Он прикрывает глаза. И ждёт. Пока снег медленно кружит над их головой. Слышит, как шуршит бумага и как Инк достаёт что-то из кармана. Эррор открывает глаза и видит: тот держит красную ленточку. Смотрит непонимающе. Пока Инк подходит и завязывает её на крест. Рядом с именем. — Перед тем как поехать, Рипер мне немного рассказал о том, как вы познакомились и что произошло. Я не знал, приведёшь ли, но долго думал. Долго. — он замолкает и отходит. — И потом решил, что хотел бы оставить красный. — он смотрит в глаза Эррора. — Ведь подумал, что как и для меня, для этого человека этот цвет стал особенным. — он молчит и аккуратно складывает письмо. Становится рядом, берёт того за руку и не произносит больше ничего. Чувствуя, как чужие руки дрожат, как тело становится слабым, но держится. Как редкие слёзы скатываются по красноватым полосам. А тихий дрожащий голос говорит: «Спасибо». Он смотрит вперёд. Видит, как красная ленточка развевается, открывая старую, выцветшую табличку с именем: «Сестра Илария».