Асфиксия

Я видел его всего пару раз. Этого было более чем достаточно, чтобы сохранить Лоэна в памяти. Рыцарь Ордо Фавониус. Звучит внушительно, но в Нод-Крае титулы значат ровно столько, сколько ты готов пролить крови за людей рядом с собой. И я запомнил этот взгляд. Это тихое, голодное ожидание. Как у пса, который принёс хозяину поводок и замер, виляя хвостом. Только хвоста у него не было, а была эта ленивая полуулыбка, не вяжущаяся с ситуацией. Ледяные пальцы касаются моей руки, ведут по костяшкам, по вздутым венам, пока я затягиваю шнур туже. Его кадык дёргается. Он стоял у края лагеря. Мы только что закончили зачистку. После стычек с Дикой Охотой воздух всегда был тяжёлый. Чёрный туман ещё не до конца рассеялся, а стелился по земле рваными клочьями, цепляясь за камни. Всех раненых уложили в палатках. Некоторые стонали от боли, кашляя чёрной слюной. Скорее всего их лёгкие жгло изнутри. Кого-то перевязывали — едва бинт касался раны, он тут же пропитывался кровью. Другой шнур врезается в белую кожу, пережимая вены на тонких запястьях. Вокруг изголовья кровати намертво завязывается узел. Порой мне встречались солдаты, которые жертвовали собой ради других. Они всегда вставали в первых рядах перед врагом. Они шли вперёд, когда остальные медлили. Подставляли свою грудь под удар, который предназначался другому. Был ли героизм этого рыцаря искренен? Был ли это героизм? Мы попали в засаду тогда. Дикая Охота загнала нас в пещеру между двух скал. Будто из разорванного брюха, твари выползали из чёрного тумана, прижимая нас в угол. Боеприпасы были на исходе. Стрелы ушли в первую же волну. У двоих солдат сломались клинки. И тогда он вышел вперёд. В его руке был кинжал, покрытый чем-то зелёным. Кривое, зазубренное лезвие блеснуло в свете полупотухшего фонаря. Он крутанул его в пальцах и сделал шаг навстречу монстрам. Кто-то из солдат схватил его за плечо и дёрнул назад, умоляя не жертвовать собой, обещая, что они что-нибудь обязательно придумают. Но Лоэн лишь улыбнулся. Он сказал, что обо всём позаботится. Я переворачиваю его. От смены положения ему приходится встать на колени. Руки всё ещё привязаны к изголовью — шнур натягивается до предела, врезается в запястья, заставляя его выгнуться сильнее, отчего его позвонки выступают буграми под бледной кожей. Грудь касается простыни, щека прижата к ткани. Я тяну за шнур. Его голова запрокидывается назад, а из груди вырывается сдавленный, сухой хрип, как будто воздух продирается через игольное ушко. Он немного поддаётся назад и прижимается ко мне. Я достаю из кармана зазубренное лезвие. Туман сгустился вокруг него так, что его практически не было видно. Бесформенные твари с голодным воем накатывали волнами. Но лишь на мгновение. Лишь на секунду его лицо показалось из этой пелены дыма. Он вонзал кинжал в глотки монстров, одного за другим. И тогда я увидел, как безумно он улыбался. Его тело трепещет от нетерпения. Мелкая дрожь идёт по позвоночнику, по рёбрам, по бёдрам, прижатым ко мне. Я чувствую её кожей. Я делаю первый надрез. Лезвие входит неглубоко — чуть ниже лопатки, там, где кожа тоньше. Алая кровь проступает сразу, яркая на бледном, бежит тонкой дорожкой вниз, к пояснице, к ямочкам над тазом. Он утыкается в подушку. Плечи напряжены, руки в шнуре над головой сжимаются в кулаки. Я провожу пальцем по надрезу, собирая кровь. Тёплая. Второй надрез идёт следом за первым. Лезвие скользит легко, кожа расходится послушно. Кровь бежит вниз, к пояснице, смешиваясь с первой дорожкой. Он проваливается в подушку глубже, плечи ходят ходуном. Я наклоняюсь, чтобы провести языком по свежему надрезу. Кровь солёная, с металлическим привкусом. Лоэн сдавленно стонет. Его бёдра толкаются назад, в меня, и я чувствую, насколько он хочет этого. Насколько я хочу этого. Был ли это героизм? Клинок входил и выходил из плоти — и он почти мурлыкал. Он шёл вперёд, подставляясь под удары, не уворачивался от когтей, ловил их кожей, и на лице его не было боли. Только голод. Он кормился опасностью и своей собственной кровью. Чувствовать — вот, что он хотел тогда. Вот, что скрывалось за его остекленевшими глазами. Моя ладонь ложится ему на затылок. Пальцы путаются во влажных от пота мятных волосах. Я вдавливаю его лицо в кровать сильнее. И вхожу в него. Без подготовки. Тело сжимается вокруг меня. Я затягиваю шнур вокруг его шеи, отчего его стоны сливаются в хрип. Спина выгибается так, что надрезы натягиваются, и из них снова сочится свежая, алая кровь, пачкая простыни под нами. В движениях нет никакого ритма. Он хочет, чтобы его брали как объект, как мясо для ебли. Ему попросту чужда такая вещь, как ласка. Тело рыцаря ходит ходуном подо мной. Багровые простыни сбились. Каждое моё движение — стон. Стон от того, что он наконец-то получил. Кожа к коже я прижимаюсь к его спине, вдалбливаясь глубже. Надрезы на его лопатках впечатываются в мою грудь, липкая кровь из них ещё сочится, размазывается между нами, смешиваясь с потом, и склеивая нас в одно мокрое, кровавое дышащее. Он ебанутый. Определённо самый конченный психопат из всех, кого я встречал в Нод-Крае. Рыцарь Ордо Фавониус. Тот, на кого равняются молодые. Тот, кого ставят в пример. Образец. Идеал. Стена, за которой прячутся. А теперь он подо мной кровоточит и дрожит от боли и похоти. И ему мало. Ему всегда мало. Мы оба были близко. Я затягиваю шнур вокруг его горла до упора. Он дёргается в немом спазме, одновременно пребывая на пике и пытаясь захватить губами хоть каплю воздуха. Лоэн сжимается вокруг меня в последней, самой сильной судороге, пока наконец не выливается на окровавленную простыню. Меня накрывает следом, и я кончаю внутрь, отпуская шнур. Я запомнил тот взгляд. И теперь понимаю — он запомнил мой. Ещё до того, как я сам узнал, что способен смотреть так.