Инеевые цветы не тают..

— Мастер Флинс, какую самую красивую и печальную историю вы знаете? — Есть у меня на примете одна... Но чтобы вы прочувствовали её глубину, стоит начать издалека. Существует легенда, чьи истоки уходят в те древние времена, когда пустыней Сумеру ещё правил царь Дешрет. Это предание о древнем недуге, чей облик столь же прекрасен, сколь и смертоносен. Имя ему — «Ханахаки». Слышали о таком? Едва ли. Первоисточник скрыт песками времени, но легенды гласят, что некая колдунья, чьё имя история предпочла забыть, была очарована величием и мудростью Алого Короля. Она добивалась его внимания всеми силами, но Дешрет видел в ней лишь безумную беглянку, не достойную его взора. Когда же она открыла ему своё сердце, Король отверг её, ведь его душа уже была отдана другой богине. В ослепляющем отчаянии колдунья наложила проклятие на него и на саму себя. В их груди начали прорастать цветы. В нем — те семена, что любила его богиня. В ней — те, что олицетворяли его самого. Исцелить этот недуг могла лишь взаимность, но Дешрет не мог подарить её колдунье. Говорят, он пытался вырывать стебли из плоти, выжигать их пламенем и травить ядами, но магия была слишком сильна. В конце концов цветы разрослись так, что перекрыли им дыхание... Так в мир пришло проклятие, о котором ныне почти позабыли, хоть раньше поэты и воспевали его в своих песнях. Но моя сегодняшняя история не о них. Она о некой хтони и прекрасном соловье...

***

Командира «Соловьёв» отстранили от службы. Звучало немыслимо: чтобы заставить этого упрямца оставить пост, требовалось нечто посерьёзнее обычного недомогания. И причина была, хотя сам Иллуги до последнего пытался это отрицать. Никита с тяжёлым вздохом смотрел на своего преемника. Что можно доказать тому, кто привык быть опорой для других, но не умеет беречь себя? Устало потерев переносицу, он строго-настрого запретил Иллуги даже приближаться к кухне, не то что к полчищам дикой охоты. Задержавшись в дверях, Никита бросил последний, полный тревоги взгляд на парня, который стал ему настоящим сыном. Иллуги лежал на кровати, сжавшись в три погибели, — бледный, изломанный, непривычно тихий. Стоило двери закрыться, как тишину коридора разорвал глухой, надрывный приступ кашля. Всё началось около месяца назад. Сначала — внезапный, колющий укол в самом сердце, следом — навязчивое першение в горле. Иллуги списывал всё на простуду, на коварные сквозняки Нод-Края, но лекари лишь в недоумении разводили руками. С их точки зрения, командир был абсолютно здоров, и обычные лекарства не приносили облегчения. С каждой ночью кашель становился всё злее. Он раздирал горло до крови, до невыносимой тошноты, выворачивая нутро наизнанку. Иллуги кутался в плотные одеяла и пил обжигающие отвары, но ничто не могло унять этот странный холод. Казалось, мороз забирается под рёбра, медленно превращая живые органы в неподвижный, мёртвый лёд. Иллуги не был знатоком древних легенд — в центре бесконечных кошмаров Нод-Края, где его отряд каждый день сражался за выживание, было не до сказок о проклятиях. К своему состоянию он поначалу отнёсся с солдатской легкостью: ну, подхватил что-то в лесах, с кем не бывает? Пройдёт. Но сегодня, когда очередной приступ кашля едва не вывернул лёгкие наизнанку, на его ладонь упал ответ. Иллуги замер, разглядывая находку. Неужели всё это время он задыхался просто из-за ростка, который каким-то чудом попал внутрь и пустил корни? Цветок был удивительно нежным и красивым, несмотря на алые пятна крови на лепестках. И хотя в ботанике командир смыслил мало, этот бутон он узнал бы из тысячи. Инеевый цветок. Таких было полно на Кладбище Ночи у маяка и по всему острову Хийси. Иллуги слышал, что у детей морозной луны этот цветок считался символом неверия и отступничества. Было в этом нечто горько-ироничное: хрупкий бутон, вобравший в себя палитру двух сил куувяки, оказался к ним совершенно невосприимчив. Но главное было не в этом. Цветок пах... освежающим, чистым холодком. Точь-в-точь как страж одинокого маяка. Соловей не расстроился. Напротив, он почувствовал странное умиротворение. Он всегда мечтал посадить свой собственный сад, хоть и держал это в секрете от сослуживцев. И то, что этот «сад» теперь рос прямо у него под сердцем, казалось ему правильным. Ведь эти цветы слишком сильно напоминали ему о странном ратнике, к которому он, терзаемый тревогой о его одиночестве, таскал припасы. Память невольно вернула его к их первой встрече. Шумный пир в честь победы над Дикой Охотой, звон кубков, ликование... И Чудомирович — отстранёный, безупречный, стоящий в самом конце залы и о чем-то неспешно беседующий с главой Светоносцев. Многие слышали о странном ратнике, но лишь единицам выпадала честь видеть его во плоти и уж тем более — сражаться с ним плечом к плечу. Флинс предпочитал нести службу в полном одиночестве, почти не появляясь в Пирамиде. Он возникал на базе лишь тогда, когда гора не сданных отчетов становилась настолько высокой, что игнорировать её было уже невозможно даже для него. Молодой командир узнал о Кирилле от старшины, и в его сердце шевельнулась странная, неуместная для воина жалость. Жить в полном одиночестве на Кладбище Ночи, отделённым от мира ледяным дыханием пролива... Для Иллуги это звучало как добровольное изгнание. Понимая, что навещать такого затворника среди замёрзших скал никто не рискнёт, он с позволения Никиты взял на себя добровольный долг — самолично доставлять припасы к одинокому маяку. Впервые переправляясь через залив, Иллуги прижимал к себе тяжёлый пакет с припасами. В Пирамиду как раз завезли свежее снабжение, и он решил, что это отличный повод — поделиться с коллегой и заодно разузнать: как он там? Справляется ли? Не сводит ли его с ума это вечное одиночество? Ступив на мокрый песок, пропахший солью и гниющими водорослями, Иллуги глубоко вдохнул. Волнение, которое в лодке казалось терпимым, вдруг тяжёлым комом сдавило горло. «Только бы не показаться навязчивым», — промелькнуло в голове. Пока он поднимался к маяку, петляя между старыми могилами, его со всех сторон преследовали призраки. Их хриплый, настойчивый шёпот, напоминающий шелест сухой листвы, заставил бы любого повернуть назад. Но Иллуги лишь поправил лямку сумки. Он привык к ледяному дыханию Дикой Охоты в патрулях, так что кладбищенские тени казались ему сущим пустяком. У самых дверей Аэдон вдруг нервно клюнул хозяина в загривок. Здесь, на пороге, мир внезапно онемел. Призраки отступили, словно наткнулись на невидимую стену, а обычно спокойная птица тревожно защебетала, закружила над головой. Иллуги в последний раз набрал в лёгкие прохладный морской воздух и трижды коротко постучал в стальную дверь. Скрип раздался почти мгновенно. Из темноты проёма показалась макушка хозяина — Флинс выглядел равнодушным, погруженным в свои мысли. Но стоило ему узнать гостя, как маска безразличия дала трещину. Он стремительно выпрямился, и в его глазах вспыхнул искренний интерес к этому смелому мальчишке, возникшему на его пороге. Без лишних слов Флинс отступил в сторону, приглашая Иллуги внутрь своего скромного убежища. Комната слабо освещалась лазурным сиянием фонаря на поясе хозяина. Иллуги поспешно отставил свой фонарь в сторону, как только его усадили за стол. Флинс, бесшумно скользя по комнате, обходил стены, зажигая свечи. Их тёплый свет выхватил из темноты обстановку, и Иллуги невольно нахмурился. Здесь не было того порядка, к которому он привык в своей обычной жизни. Наоборот, маяк казался заброшенным изнутри: на книжных полках лежал слой серой пыли, в углах под потолком лениво покачивалась старая паутина, а на подоконниках скопился песок, принесённый ветром с берега. Флинс, казалось, совершенно этого не замечал — или, что вернее, находил в этом хаосе некое странное утешение. — Чем обязан визитом юного господина? — глубокий голос Флинса заставил Иллуги отвлечься от созерцания пыльного пятна на полке. Пока ратник галантно наполнял кружку водой, Иллуги боролся с нестерпимым желанием достать платок и начать оттирать пыль. Руки так и чесались навести здесь хотя бы подобие порядка. — Вы проделали долгий путь, и жажда наверняка стала вашим верным спутником. Выпейте, прошу вас. Иллуги неловко принял кружку, стараясь не смотреть на слой пыли на соседнем стуле. Вода была ледяной и вкусной, он осушил её залпом. Аэдон, всё это время настороженно следивший за Флинсом, сделал круг над его головой. Птица чирикнула, словно разделяя возмущение хозяина по поводу неубранного помещения, и нырнула обратно в фонарь. Под присмотром внимательных жёлтых глаз, лишённых зрачков, парень начал поочерёдно выкладывать содержимое на стол. Этот ровный, пустой взгляд Флинса, казалось, проникал под кожу, изучая не припасы, а саму душу гостя. Иллуги старался не смотреть в ответ — слишком уж странным, нечеловеческим было это янтарное сияние в полумраке маяка. Сначала на пыльную столешницу лёг тугой свёрток с ароматным чабрецом, следом — обёрнутое в бумагу вяленое мясо, мешочки с крупой и жестяные коробочки со специями. Иллуги расставлял их медленно, сосредоточенно, выравнивая банки по одной линии, словно солдат на плацу. Эти ровные ряды свежей провизии выглядели как дерзкий вызов хаосу и пыли, царившим в этом месте. Выравнивая последнюю банку консервов, Иллуги на мгновение поднял взгляд. Флинс стоял совсем близко, и в полумраке его глаза — две чистые янтарные линзы — вдруг наполнились мягким, внутренним светом. На секунду Иллуги забыл, как дышать. Этот свет не обжигал, но от него по коже пробежали мурашки, а в груди, где-то в самом низу легких, подозрительно знакомо кольнуло что-то острое. Он тут же опустил голову, поправляя и без того идеально стоящий свёрток чая. Ему казалось, что если он промедлит ещё секунду, Флинс своим взглядом выжжет в нём все его секреты. Флинс заметил это секундное оцепенение. Он видел, как зрачки Иллуги расширились, отражая янтарное сияние его собственных пустых глаз, как судорожно сжались пальцы на последнем мешочке с крупой. Ратник мог бы сделать шаг вперёд, мог бы склонить голову, заставляя парня окончательно утонуть в этом взгляде, но... он лишь едва заметно смягчил свечение. Словно охотник, решивший не спугивать редкую певчую птицу, случайно залетевшую в его морозный сад. — Месяц... — повторил он, отводя взгляд к стройным рядам консервов на столе. Его голос снова стал ровным и успокаивающим. — Для того, кто живёт секундами, это целая вечность. Благодарю, Командир. Ваши... припасы весьма кстати. Хотя, признаться, я уже и забыл, когда в последний раз в этих стенах так отчётливо пахло живым чабрецом. Он медленно протянул руку в тонкой чёрной перчатке и коснулся края пакета с чаем. Коснулся так осторожно, будто это была самая хрупкая вещь в мире, которую он боялся раздавить своим "хтоническим" весом. — Я... мне пора. Дозоры не ждут, — выпалил Иллуги, почти спотыкаясь о собственные слова. Он вскочил со стула так резко, что тот жалобно скрипнул по каменному полу. Пустая сумка в его руках казалась теперь невесомой, а воздух в комнате — слишком плотным, наэлектризованным этим странным жёлтым светом. Флинс даже не шелохнулся. Он лишь слегка склонил голову набок, наблюдая за тем, как парень лихорадочно проверяет застёжки своей одежды. В этом взгляде не было насмешки — скорее спокойное, почти научное любопытство. — Конечно, юный господин. Служба прежде всего, — эхом отозвался его бархатистый голос. — Не забудьте фонарь с прекрасной птицей. Иллуги кивнул, не решаясь снова посмотреть в эти пустые янтарные глаза. Он почти вылетел за стальную дверь, навстречу солёному ветру и шёпоту кладбищенских теней. Только там, когда тяжёлый металл за его спиной со стоном закрылся, он позволил себе глубоко вдохнуть. В горле саднило. То ли от ледяного воздуха, то ли от того, что внутри, прямо за гортанью, зуд неприятно пробрался внутрь, будто спускаясь ниже, к рёбрам соловья.

***

Командир потом не раз прокручивал ту сцену в голове. Ему было неловко за свой поспешный побег, но именно этот стыд закрепил в нём отчаянное желание возвращаться к маяку снова и снова. Под любыми предлогами он шёл туда, чтобы изучать этого странного, одинокого ратника со светскими манерами. Раз за разом их связь крепла, и «пугающий» Флинс оказывался совсем не таким, каким его привыкли считать среди других сослуживцев. Иллуги догадывался: Кириллу просто удобнее казаться опасным, чтобы лишнее внимание не тревожило его покой. Вместе с пайками Иллуги начал приносить отчёты, а затем и диковинки, к которым Флинс питал слабость. Он таскал «красивые» камни — ратник любил их коллекционировать — или кости для его причудливых головоломок. Иногда они подолгу ломали головы над их решением вместе, и в эти минуты мир за стенами маяка переставал существовать. Болезнь прогрессировала. С каждым разом путь к их идиллии давался Иллуги всё труднее. Иногда он брал с собой карты, ведь, в отличие от остальных, он знал: этот хитрец мастерски владеет игрой, ловко тасуя колоду аристократично тонкими пальцами. Но особенно Командир любил их вечера под луной. Один из них врезался в память особенно ярко. В безоблачную погоду они сидели на белом песке залива. Вокруг — вечная ночь и шёпот призраков. Те были слишком любопытны, но Кирилл ревниво отогнал их прочь ещё в начале вечера. Здесь, в круге лунного света, им было спокойно. Иллуги подставил лицо под мертвенно-бледные лучи. Кожа его сияла, а в тёмно-синих глазах отчётливо проступил тот самый красный оттенок у зрачков. Флинс невольно засмотрелся, запечатлевая этот миг в самой глубине сознания, чтобы помнить его всегда. И, желая удержать на себе этот чудесный взгляд Соловушки, он начал очередную историю... ... — ...И тогда, когда лёд под копытами Охоты запел на языке мёртвых, старый князь понял: за спасение города придётся отдать не золото, а само солнце, — Флинс замолчал, медленно поправляя край своего тёмного плаща. В этот самый миг бездонный взгляд обращается на парня. Иллуги, подавшись вперёд и забыв про остывший чай, едва не задохнулся от нетерпения. — И что? Что он отдал? Кирилл, не томи. Не смей говорить, что ты опять обрываешь на самом интересном месте! — по имени он зовёт ратника очень редко, ведь в его понимании это более интимно.. как и для самого Флинса впрочем тоже. Ратник поднял свои пустые жёлтые глаза к небу и едва заметно улыбнулся — так улыбается тот, кто знает финал, но не спешит его открывать. — Луна уходит за горизонт, Командир. Вам пора возвращаться, пока тени не стали слишком длинными. Приходите в следующий раз... и, возможно, я вспомню, чем закончилась та сделка. Иллуги сжал кулаки. В горле, прямо под старым шрамом, предательски зачесалось. Он чувствовал, что если не услышит продолжение прямо сейчас, то этот зуд вывернет его наизнанку. Но Флинс уже поднялся, холодный и неприступный, как сам маяк. Альв провожал его взглядом до тех пор, пока силуэт Командира не растворился в тумане. Он знал, что старый князь из его истории отдал солнце, чтобы город не замёрз. И глядя на пустую чашку остывшего чая, Ратник впервые задался вопросом: а что готов отдать он сам, чтобы этот маленький Соловей не замёрз в его собственной, вечной зиме? Где-то внутри он осознавал, что впервые позволил себе привязаться к человеку слишком сильно. Его Соловушка был его собственным солнцем, его падающей звездой — яркой, красивой, но пугающе быстро тускнеющей. И это действительно заставляло Альва по-настоящему бояться. Что, если эта встреча была последней? Что, если Иллуги больше не зацепят его уловки, заставлявшие возвращаться к маяку чаще? Он ведь сам возвёл эту стену, увиливая от личных вопросов. Он думал, что так защищает эту невинную в своей красоте птичку. Но когда светоносец уходил в последний раз, его плечи были понуро опущены, а рука то и дело тянулась к старому шраму под шерстяной водолазкой. Острый взгляд Альва не заметил тогда цветка, что выпал у берега.. И вот, всего через пару дней, приходит весть: самый отважный молодой командир отстранён от службы и заперт в четырёх стенах своего дома. Чудомирович понимает — медлить больше нельзя.

***

Кирилл сидел тихо, окруженный призраками, которые бесшумно кружили рядом, не решаясь беспокоить своего вечного Стража. Луна сегодня была совсем тусклой. Обычно в это время месяца Иллуги приносил снабжение, но сейчас он был далеко — на очередном опасном задании у подножия горы Кипумаки. Эта роковая гора для каждого ратника отзывалась тупой болью в груди. Многие потеряли там близких, и Соловушка не был исключением — он до сих пор нёс в себе горечь того первого, страшного отступления. Флинс понимал: для Иллуги повторная экспедиция — это месть, шанс закрыть старые счета. Но именно этот путь когда-то оставил ему рваный шрам на шее и неизлечимую рану в самом сердце. Альв всеми силами и всем своим красноречием пытался уговорить Никиту позволить ему пойти самому вместо Соловьёв, но тот остался твёрд как скала. Никита верил в своего мальчика и просил Кирилла о том же. И он верил. Верил всем сердцем, что его Соловушка сильный, что он справится. Но в груди всё равно скреблась липкая тревога. Что, если Бездна заговорит с Иллуги своим вкрадчивым голосом? Что, если в самый страшный момент Иллуги позовёт его, а Кирилла не будет рядом, чтобы закрыть его собой? Но была и добрая весть: Путешественник присоединился к отряду Соловьёв, и от этой мысли Флинсу становилось чуть легче дышать. Репутация героя шла впереди него самого — если он выстоял в битвах бок о бок с Архонтами и прошёл через кошмар Бездны в Натлане, то его присутствие в авангарде определённо вселяло надежду. Сам же Альв сидеть сложа руки не собирался. По поручению Никиты он разыскал необходимые для этой битвы артефакты — и ради Иллуги, ради спасения всех ратников, он сделал невозможное, добыв их в кратчайшие сроки. Передав их старшине. Теперь, вместо обычных патрулей, его задачей было следить за ходом сражения издалека. Он должен был стать невидимым щитом, готовым в любую секунду вмешаться и прийти на помощь, если дикая охота на горе Кипумаки решит забрать свою дань. Когда началась битва, Флинс с замиранием сердца следил за каждым неровным вдохом Соловушки. Его зрение - острое позволяло видеть то, что скрыто от обычных глаз. Он видел, как Иллуги время от времени замирал, содрогаясь в приступах кашля. И что самое ужасное — Флинсу не могло показаться — на раскрытой ладони парня промелькнуло что-то светлое, с едва заметными алыми крапинками крови. «Может, это платок? Но он не носил их с собой... Или же это?..» — мысль не шла дальше, упираясь в глухую стену страха, но внутри зажёгся тревожный маяк: что-то идёт не так. Почему Никита допустил его к бою? Ведь даже отсюда было ясно, что Иллуги нехорошо. «Лучше бы я сам пошёл, чем наблюдать за его болью», — пронеслось в голове. Оставаться в стороне, когда твой единственный близкий человек сгорает изнутри, было немыслимо. Но Командир справлялся, несмотря ни на что, а Путешественник поддерживал его, давая понять, что тот не один со своими страхами. Альв проникся этим — такой поступок заслуживал уважения, и Кирилл уже подумывал подарить чужеземцу что-то из своей коллекции камней. К счастью, бой завершился. Уставший, поредевший, но увенчанный победой отряд возвращался назад. Самое главное — Командир был жив. Флинс бесшумно спустился со своего поста и тенью последовал за ними, держась поодаль, чтобы не быть замеченным раньше времени. Когда отряд добрался до Пирамиды, ратники разошлись кто куда: кто-то заливал алкоголем душевные раны, кто-то просто искал забвения в отдыхе. Но Иллуги отправился на крышу. Аэдон мягко клевал его палец, вызывая нежную улыбку и ответную ласку — парень задумчиво почёсывал птичью голову. Вечерело. Солнце стремилось к закату, ветер становился всё прохладнее, и внизу один за другим зажигались фонари. — Долго ты ещё будешь следовать за мной, сэр Флинс? — не оборачиваясь, спросил Иллуги. — Аэдон давно тебя раскрыл. Всякий раз, когда ты появляешься на горизонте, он прижимается ко мне ближе! Парень повернулся вполоборота, рассматривая тёмную макушку Ратника. — Не думал, что меня так легко обнаружат, юный господин. Простите мою настойчивость, я лишь хотел убедиться, что с вами всё в порядке, — Кирилл отвесил мягкий поклон и бесшумно подошёл почти вплотную. — Вы кажетесь бледным, юный господин, — голос Кирилла звучал ровно, почти официально, но в глубине его жёлтых глаз плеснула тревога, которую не мог скрыть ни один поклон. — Эта битва отняла много сил. Вам стоит немедленно отправиться на отдых. Иллуги лишь отмахнулся, посильнее кутаясь в плащ и незаметно пряча ладонь в складках тяжелой ткани — ту самую ладонь, на которой Флинс своим острым зрением видел алые пятна. — Пустяки, сэр Флинс. Просто горный воздух... немного застоялся в лёгких. Пройдёт, — он попытался улыбнуться своей привычной, солнечной улыбкой, но она вышла какой-то хрупкой, словно первый лёд на лужах. Ветер с залива стал резче, заставляя фонари внизу раскачиваться, и в этом неверном свете Флинс увидел, как Иллуги судорожно сжал пальцы, борясь с подступающим приступом. От него донёсся мягкий запах цветов — очень знакомый, но Флинс поспешил убедить себя, что лишь накручивает лишнего. Командир явно не хотел больше говорить, его веки тяжело опускались, а из кармана виднелось что-то светлое. Альв шагнул ближе и осторожно приобнял Иллуги. На смену закату пришла луна, заливая их лица холодным серебром. — Юный господин, ты молодец. Ты смог расправиться с той тварью, что долгие годы не давала спать. Теперь можешь расслабиться. Я рядом, — прошептал Кирилл. Рассмотреть содержимое кармана так и не вышло: золотая птица недовольно перелетела на макушку Альва и больно клюнула его в затылок. Иллуги лишь устало и благодарно уткнулся в подставленное плечо. Он крепче обнял старшего ратника, тихонько всхлипывая. Один кошмар наконец был пережит, но острая боль в груди никуда не делась. Впрочем, здесь, в тёплых объятиях, она на мгновение отступила, и озябшие пальцы начали согреваться.

***

Чудомирович стремительно пересекал залив, направляясь к Пирамиде — туда, где на самой вершине притаился дом Светоносца. Путь был неблизким, но Альву было плевать на усталость и расстояние, если дорогому человеку сейчас плохо. Да и сам Кирилл в последнее время погряз в бесконечных передрягах: то вечные нападки Рери, то интриги Дотторе... Хлопот было столько, что передышки не давали никому. Но сейчас наступило краткое, обманчивое затишье. Ночные патрули никто не отменял, и Флинс ежедневно обходил не только территорию маяка, но и границы Нашгорода. Эта рутина Светоносцев мешала проводить время с Иллуги, который, в свою очередь, тоже пропадал в дозорах, стараясь помочь каждому встречному. Флинса поражало его самоотверженное трудолюбие, вызывая в душе сложный коктейль чувств: от безграничного обожания до глухого раздражения — парень совсем не думал о себе, готовый подать руку помощи другим, даже будучи раненым. Иллуги улыбался всем — так мягко, так искренне, что люди неизбежно влюблялись в него. Мысль о том, что кто-то ещё может претендовать на сердце Командира, уколола Флинса ядовитой ревностью. Свёрток, который он нёс, едва не лопнул под напором пальцев, а пламя в фонаре забилось лазурными вспышками. В гневе Альву становилось тяжело удерживать человеческую форму, и, к счастью, рядом никого не было — иначе случайный прохожий в ужасе бежал бы от существа с пылающим синим огнём на половину лица. Почти у самого подъёма мужчина заметил странность: небольшой сад инеевых цветов. Они не должны были здесь расти — почва совсем не та, — но соцветия сияли в лунном свете ярче, чем на Кладбище Ночи. От них исходил подозрительно знакомый запах — тот самый, что Флинс уловил после битвы на Кипумаки. Пазл в голове начал складываться, но Кирилл грубо отмахнулся от этой догадки. Нет, всё явно не так, как кажется... Верно же? Времени на загадки не осталось. Он поднялся к жилищу Командира Соловьёв и впервые замер у двери в нерешительности. Визит был слишком неожиданным, на дворе — глубокая ночь. А что, если Иллуги уже спит? Аэдон, вопреки обыкновению, был не внутри, а у входа. Птица подлетела к Альву и снова больно клюнула его — теперь в щёку, а затем вцепилась клювом в рукав, настойчиво приглашая войти. Флинс тихо постучал, боясь потревожить сон парня, но за дверью тут же послышались шаги. Скрипнула петля, и на пороге показался хозяин дома. Иллуги привычно погладил Аэдона, а затем поднял удивлённый взгляд сине-красных глаз на гостя. — Сэр Флинс? Что вы здесь делаете? — Я пришёл проверить вас. Дошли вести, что вас временно отстранили. Простите за поздний визит... — («Просто мне стало страшно, что я тебя больше не увижу») — пронеслось в мыслях. Альв видел, как понуро выглядит Командир: неестественная бледность, потухший взгляд... Из комнаты тянуло холодом, запахом крови и тех самых цветов. Запёкшаяся алая капля застыла в уголке губ Иллуги. Флинс сжал зубы, чувствуя, как пламя внутри рвётся наружу. Ему хотелось спрятать этого Соловья, закрыть собой от всего мира, выпытать, что, чёрт возьми, происходит. Его руки дрожали — впервые за столетия он не знал, куда деться от этой удушающей тревоги. — Кирилл... со мной всё в порядке, правда. Иди обратно. Ты устал после патруля, а я не могу принять тебя как следует, прости. Тебе лучше уйти... — веки Иллуги тяжело опустились. Почему в глазах напротив столько неприкрытой боли? Кирилл не заслужил этого зрелища... Но предательский кашель настиг его внезапно. Иллуги содрогнулся, не в силах сдержать приступ. Он почувствовал, как тёплые руки Альва легли ему на плечи, поддерживая. Кашель был таким сильным, что кровавый цветок сорвался с губ раньше, чем Иллуги успел его спрятать. Кирилл замер в ужасе. Это было именно то, о чём он боялся даже думать. Ханахаки...

***

Иллуги помнил: он всего раз обмолвился о дате своего рождения. Он не был готов к тому, что с утра пораньше его буквально «украдёт» Альв прямо на глазах у Никиты. Старшина проводил их нечитаемым взглядом, но вмешиваться не стал. Чудомирович усадил Иллуги в лодку, и они причалили у Нашгорода; Альв сопровождал его повсюду, и они гуляли до самого вечера. Позже во «Флагмане» их ждал отдельный столик. Соловей ясно помнил, что выпил тогда лишнего: щёки налились винным румянцем, глаза пьяно бегали, а закуски совсем не спасали от «огненной воды». Оппонент же напротив оставался кристально трезв, что почему-то ужасно рассердило Иллуги. Пьяное сознание требовало сорвать маски. — Кирюш, слушай... Надоело играть в тайны! — Иллуги мило икнул, пока Аэдон тихо сидел на его плече. — Давай в карты. Если я побеждаю — ты говоришь правду о себе. А если ты... то это... твои условия. Флинс едва заметно улыбнулся, в его глазах плеснула щемящая забота. Его забавлял этот сердитый, захмелевший Командир. — Согласен. Тогда, если победа за мной, вы примете мой подарок и не сможете от него отказаться. Это моё условие. — По рукам! И прекрати звать меня «юным господином», тошнит уже. У меня имя есть! — парень забавно сложил губы, но тут же попытался вернуть себе серьёзный вид, доставая колоду. Игра была ожесточённой. Первую победу под шквал голосов завсегдатаев вырвал Иллуги. Но затем хитрый Альв забрал две партии подряд. Его бледное лицо играло световыми зайчиками — он выглядел довольным. Тайна осталась при нём, но важнее было другое: теперь Иллуги не сможет отвергнуть подарок, над которым Светоносец ломал голову многие дни. Когда они вернулись к маяку, алкоголь окончательно выветрился, уступив место лёгкому стыду за выходку. Их встретил морозный запах инеевых цветов и полная луна. — Это бенитоит, — тихо произнёс Кирилл, раскрывая синюю бархатную коробочку. На его ладони лежал кристалл пронзительно-лазурного цвета. Камень дробился на тысячи искр, отбрасывая танцующие блики. Иллуги завороженно смотрел на это «застывшее пламя». — Он слишком прекрасен... Откуда он у тебя? — Из тех времён, когда горы ещё умели говорить, — Кирилл улыбнулся одними уголками губ. — Бенитоит не терпит лжи. Он защищает того, чьё сердце искренне. Носи его с собой, пусть он станет твоим компасом, когда тьма станет слишком густой. Иллуги осторожно принял подарок. В тот миг он не знал, что этот камень станет свидетелем того, как его собственное сердце начнёт расцветать кровавыми лепестками...

***

Иллуги содрогается от очередного приступа, и его пальцы, судорожно сжатые в кулак, бессильно разжимаются. На пол, рядом с окровавленным лепестком, с глухим стуком выпадает бенитоит. Тот самый камень, который Кирилл подарил ему в ту хмельную, счастливую ночь. Тот самый «компас», который должен был указывать путь во тьме. Сейчас, в тусклом свете луны, лазурные грани камня кажутся чёрными от крови Соловья. Кирилл смотрит на него и понимает: его дар не спас, он лишь стал немым свидетелем того, как жизнь Иллуши утекает сквозь пальцы. Он опускается на одно колено и со всей аккуратностью берёт цветок в руки, прихватив камень. Его лицо было сейчас бледнее гипсовой статуи. Поднимается он невыносимо долго, Иллуги кажется, что проходит целая вечность. Он сильно жмуриться, слёзы стремительно пытаются найти выход, он не в силах сейчас смотреть на него. Флинс подхватывает его на руки и заходит внутрь дома. В этой гулкой тишине даже дверь закрылась без скрипа, будто боясь нарушить эту самую тишину. Чудомирович аккуратно усадил его на кровать. Его шаги как никогда были громкими, он ступает прочь. Но приходит через мгновение, с чашкой тёплой воды. Внутри помещения было холодно, Иллуги кутается в одеяло. На окне иней нарисовал причудливый узор. Со рта шёл пар. Но он молчал.. и молча смотрел в пол. В комнате повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом. Слышно было только, как за окном Аэдон бьётся крыльями о стекло, словно пытаясь прогнать невидимую беду. Флинс медленно опустился на одно колено, сокращая расстояние между ними. — Иллуги... — выдохнул он, и в этом имени было столько невысказанной боли, сколько в самой печальной песне. — Почему ты... так долго молчал? Иллуги хотел ответить, хотел снова отшутиться, но страх сковал горло сильнее, чем корни растений. Он просто смотрел, как лазурное пламя на лице Кирилла проступило, искрясь в сполохах, он впервые видит его сущность. Соловей завороженно смотрел на левую половину лица Кирилла, где человеческая кожа уступала место живому, пульсирующему свету. Лазурные искры срывались с его волос, исчезая в морозном воздухе комнаты. Это был не Ратник. Это была сама древность, суровая и прекрасная. О, архонты, как же он сейчас красив. — Так вот ты какой... — сорвалось с губ Иллуги вместе с облачком пара. Он на мгновение забыл про кровь на подбородке, завороженный этой мощью. Но Флинс не разделял его восторга. Его пальцы сжались на спинке кровати так, что дерево жалобно хрустнуло. Глаза Альва горели не добротой, а невыносимой, душащей яростью. — Кто он или она, Иллуги? — голос Кирилла теперь вибрировал, отдаваясь в самой груди Соловья. — Чьё имя ты шепчешь, когда эти стебли разрывают тебе лёгкие? Кого ты полюбил настолько, что готов превратиться в клумбу на кладбище?! Иллуги сжался под одеялом, глядя на Флинса расширенными от ужаса глазами. Он не понимал. О чём он говорит? Какое имя? Какое сердце? — Кирилл... я не понимаю... — прошептал он, и пар изо рта смешался с дрожью в голосе. — Я просто... я просто болен. Эти цветы... они просто растут. При чём тут кто-то другой? Флинс замер, и его пламя на мгновение дрогнуло. — Ты не знаешь? — в его голосе ярость смешалась с такой горькой жалостью, что Иллуги захотелось закричать. — Ты умираешь от неразделённой любви, Соловей. И ты даже не знаешь, кто ведёт тебя к могиле... — Я... Я... — слова застряли в горле. Как такое возможно? Гибель от любви? Разве такое бывает? — Кирилл, о чём ты говоришь? Разве это... реально? Старый шрам на шее Иллуги, оставленный когда-то в бою, сейчас предательски блестел. Прямо из него, разрывая едва затянувшуюся кожу, алым ручейком потекла свежая кровь, и следом, словно насмешка, выпал смятый лепесток. Лазурное пламя медленно отступило с лица Ратника — Флинс явно пытался взять себя в руки, подавляя первобытный гнев своей сущности. Его ладонь, всё ещё горячая от магического огня, потянулась к ране на шее Соловья. В глазах Иллуги стояли слезы. Физическая боль была невыносимой, но осознание того, что его тайная мука теперь выставлена напоказ, ранило куда сильнее. Он бы предпочёл десять раз обойти Кипумаки в разгар бури, чем чувствовать этот прожигающий взгляд. — Это называется Ханахаки, Иллуги, — голос Флинса перешёл на хриплый, надломленный шёпот. — Это древнее проклятие, редкое и беспощадное. Им «заражается» тот, кто задыхается от невысказанной любви. Ладонь легла на свежую рану. Светоносец сейчас казался таким хрупким, необычайно холодным. Кирилл пустил своё пламя — не тем обжигающим потоком, что вмиг испепеляет Дикую охоту, а нежным, деликатным, чтобы согреть. Будто так он мог залечить разбитое сердце. Иллуги и правда стало чуть легче дышать, но не от внешнего тепла, а от этой внезапной заботы. Он нашёл в себе силы слабо улыбнуться и указал на место рядом с собой. Ратник тут же присел на край кровати. — Тот сад у Пирамиды... ты посадил его? — Флинс прикрыл глаза, стараясь унять мысли и увести тему в сторону. — Он сияет ярче всех цветов, что я когда-либо видел. Внутри Альва всё клокотало. Кто посмел так поступить с его Соловушкой? Ему хотелось свернуть шею любому — человеку, нелюдю, да хоть самому Архонту. Чудомирович бы не побрезговал. — Знаешь, эти цветы... они пахли освежающим холодком, совсем как у тебя на маяке, — Иллуги отвёл взгляд, его пальцы коснулись лепестка на полу. — Я не нашёл в себе сил их просто выбросить. Всегда мечтал о личном саде, и судьба, хоть и поняла мою просьбу слишком буквально, дала мне шанс. Вот я и вырастил... До этого момента о том, что эти цветы из моей крови, знал только ты. — Ты губишь себя, Иллуги. Но это можно остановить, — голос Ратника стал непривычно серьёзным. Камень-бенитоит, что до этого казался тёмным от крови, снова вспыхнул чистой лазурью в его руках. Он вложил его в ладонь хозяина, и тот благодарно кивнул. — Расскажи мне об этой болячке, прошу. Почему я цвету изнутри? — Конечно, Иллуша. Я помогу тебе. Кирилл поднялся, вышел и вскоре вернулся с охапкой дров. Лазурная искра — и в камине моментально затрещало пламя. В комнате потеплело. Кирилл подошел к окну, держа Аэдона на плече. — Обычно от этого проклятия страдают двое, — его монотонный, вкрадчивый голос разносился по комнате, как древнее предание. — Оно рождается из страха быть отвергнутым. Когда ты любишь кого-то настолько сильно, что не смеешь признаться, цветы прорастают в теле, пока не заберут все силы. Единственное спасение — взаимность. Тебе нужно просто открыться тому, кого ты полюбил. Иллуги слушал, боясь пошевелиться. Реальность осязаемо менялась. Синеватые губы понемногу розовели от тепла камина, а в глазах отражались лазурные сполохи. Птичка перелетела на колено хозяина, что-то тихо чирикая. Или сейчас, или никогда? Но как он может обременять «его» такой правдой? Иллуги до боли не хотел, чтобы ему ответили из жалости. Флинс подкинул новое полено, давая парню время всё осознать. А сам продолжал мучительно гадать: кто же этот счастливчик, укравший сердце Командира? — Позволь предположить, господин... — Кирилл не смотрел на него. — Это кто-то из Светоносцев? Или, может быть, Путешественник? — Путешественник? — Иллуги резко сел, и одеяло соскользнуло с его плеч. В синих глазах, в которых только что отражалось тепло камина, вспыхнул ледяной, яростный огонь. — Ты... ты издеваешься надо мной, Кирилл? Ты серьёзно думаешь, что я... что я влюбился в этого заезжего Архонта? Он хотел бы ударить его. Схватить за грудки, встряхнуть, заставить посмотреть в зеркало. Заставить понюхать эти цветы, которые пахнут им. Но сил хватило только на то, чтобы сжать кулаки так, что костяшки побелели. — Нет, — Иллуги почти выплюнул это слово. — Не он. И не Светоносцы. Оставь эту тему. Я сам разберусь. — Не разберёшься, — Флинс нахмурился, и его лазурное пламя на мгновение дрогнуло, реагируя на эту вспышку гнева. — Ты умираешь, Соловушка. Я... я не могу этого допустить. Скажи мне его имя. Я приведу его к тебе. Я заставлю его... — Кого?! — Иллуги вдруг горько, почти истерично рассмеялся. — Кого ты приведешь, дурак? Ты сам... Ты сам ничего не видишь. Ни-че-го. Он замолчал, задыхаясь от подступающих слёз и кашля. А потом, собрав последние крохи дерзости, посмотрел Кириллу прямо в глаза: — А ты, Ратник? Ты, который так много знает о невысказанной любви... Кого любишь ты, раз твой маяк так долго светит только в одну сторону? Альв шокировано выпячивает глаза. Он никогда не видел Соловушку таким злым до этого и его вопрос ударил прямо в яблочко. Получается око за око? — Иллуги... — Флинс на мгновение замер, и его лазурное пламя на лице задрожало, будто от порыва ветра. — Это сейчас не важно, правда. Прости за мои глупые вопросы, я просто... просто пытаюсь помочь. Он потянулся, чтобы обнять командира, дать ему хоть каплю своего холода, который мог бы унять жар болезни. Но Иллуги резко дёрнул плечом, ускользая от касания, и повалился на кровать, отворачиваясь к стене. — Прости, я очень устал. Обсудим утром... — голос Иллуги звучал глухо из-под подушки. — Я не умру до рассвета, обещаю. Дай мне время. Тебе кажется, что это просто — «возьми и признайся». Но это тебе не суп сварить, Кирилл. — Конечно. Прости, господин, — Альв выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемой маской Ратника. Он медленно отцепил от пояса свой верный фонарь и поставил его на прикроватную тумбочку. Лазурный свет внутри стекла мягко очертил силуэт замершего под одеялом парня. — Сладких снов, мастер Иллуги. Я зайду утром.

***

Дверь за Ратником закрылась, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь уютным треском дров в камине. Иллуги чуть высунул нос из-под одеяла, глядя на ровное лазурное сияние фонаря. — Дурак ты, Кирилл... — прошептал он в пустоту, не зная, что «пустота» жадно ловит каждое его слово. — Какой ещё Путешественник... Парень шмыгнул носом. Рука сама собой потянулась к фонарю, оставленному Ратником. Иллуги осторожно притянул его к себе и крепко обнял, словно это была последняя опора в рушащемся мире. Аэдон, до этого тихо наблюдавший за перепалкой, перелетел на подушку. Птица запела — негромко, ласково, вплетая в тишину мотивы поддержки. На лице Иллуги появилась слабая полуулыбка. В комнате наконец стало тепло: иней сошёл с оконного стекла, а цветы, что ещё недавно лежали в крови на полу, теперь стояли чистыми в вазе. Но тепло не принесло покоя. Если раньше его терзала непонятная «хворь», то теперь пришло осознание — откуда она взялась. И что теперь делать с этой любовью? Куда её спрятать? То, что Кирилл сегодня показал свою истинную сторону, поразило до глубины души. В голове набатом бил вопрос: кого же любит это древнее существо? Зачем Альву жалкое чувство простого парня, чья жизнь — лишь миг по сравнению с вечностью Ратника? В комнате всё ещё пахло озоном и лесом — пахло им. Плечи, которых касался Кирилл, предательски горели. Хотелось одновременно и больше прикосновений, и чтобы Флинс навсегда о нём забыл. Иллуги крепче сжал холодное стекло фонаря и провалился в сон почти мгновенно: этот день выпил из него все соки. Утром места на кровати стало катастрофически мало. Сквозь остатки сна Иллуги почувствовал, что обнимает что-то большое, твёрдое и очень тёплое. Веки дрогнули. Он открыл глаза и обнаружил, что утыкается носом в грубое сукно пальто... Флинса? Иллуги замер, боясь шевельнуться. Каждое его движение казалось ему оглушительным в этой утренней тишине, где слышно было только мирное сопение Аэдона и мерный, глубокий ритм дыхания Кирилла. Его лицо было так близко... Иллуги никогда не позволял себе рассматривать Флинса настолько жадно. В мягком свете утра Ратник больше не казался грозным существом из легенд. Без своей маски и лазурного пламени он выглядел очень... по-человечески. Иллуги осторожно, едва касаясь, провёл взглядом по линии его челюсти, по чуть приоткрытым губам. Ему хотелось коснуться. Всего один раз. Проверить — действительно ли это тепло настоящее или ему всё ещё снится лихорадочный сон? Пальцы Иллуги, всё ещё сжимавшие край пальто Кирилла, чуть дрогнули. Он заметил, как на шее Ратника бьётся жилка. Так странно — древнее существо, хранитель маяка, а сердце у него бьётся так же, как у простого смертного. «Значит, ты всё-таки был здесь всю ночь...» — пронеслось в мыслях. Иллуги почувствовал, как в груди вместо привычного жжения цветов разливается щемящая, болезненная нежность. Он не стал вырываться. Напротив, он чуть смелее прижался щекой к грубому сукну, впитывая этот момент. Пусть потом будет неловко, пусть потом Кирилл снова станет холодным мастером-альвом, но сейчас... сейчас он принадлежал только Соловью. Однако чуть позже Иллуги попробовал чуть-чуть отстраниться, чтобы унять бешено колотящееся сердце, но тут же почувствовал, как тяжёлая, тёплая ладонь Кирилла, покоившаяся на его талии, собственнически напряглась. Флинс во сне нахмурился и, не открывая глаз, притянул Соловья еще ближе к себе, окончательно лишая его пространства для манёвра. Теперь их разделяли считанные миллиметры и несколько слоёв ткани. Иллуги замер, впечатанный в грудь Ратника. Он чувствовал, как от этого контакта по коже бегут искры, посильнее любого магического разряда. «Попался», — мелькнуло в голове обречённое и одновременно сладостное. Он поднял глаза и замер. В солнечном свете на лице Кирилла всё еще едва заметно проступали лазурные вены — отголоски его истинной сути, которые не успели спрятаться. Но сейчас они не пугали. Они казались Иллуги картой сокровищ, которую ему позволили изучить. Он решился. Почти не дыша, Иллуги протянул руку и кончиками пальцев едва-едва коснулся щеки Ратника. Кожа была горячей, живой. Иллуги почувствовал, как в легких, где еще вчера теснились колючие стебли, вдруг стало удивительно просторно. Цветы замерли, очарованные этим нечаянным теплом. — Что же ты со мной делаешь... — едва слышным выдохом пронеслось в тишине комнаты. И в этот самый момент ресницы Кирилла дрогнули. Сонный альв открывает тяжёлые ото сна веки, почувствовав как недавнее тепло с его щеки пропало. Лицо соловья уткнулось в грудь. Щёки предательски заалели. «Я вернулся в человеческий облик», — пронеслось в голове Флинса в первую очередь. И ему правда немного за это стыдно. Его лазурные вены на секунду вспыхивают ярче, в смущении, прежде чем пропасть. Он ведь просто хотел охранять сон Соловушки и нечаянно уснул сам. — Доброе утро, мастер Иллуги... Как ваше самочувствие? — хрипловатый голос раздался глубокой вибрацией прямо в груди Ратника, в которую всё еще утыкался Соловей. Парень замер. Сердце сделало кульбит. Притворяться спящим было бессмысленно — все мосты к отступлению уже догорали синим пламенем. Нужно было либо тонуть в этом смущении, либо брать ситуацию в свои руки. Иллуги чуть приподнялся на локтях, оказываясь над Кириллом. Его собственные щеки всё ещё горели, но в глазах заплясали лукавые искорки. Чтобы скрыть собственную неловкость, он решил пойти в атаку. — Доброе... — начал он, глядя на Альва сверху вниз. — И что же ты забыл в моей кровати, Ратник? В его голосе не было и тени злости — только мягкое любопытство и едва скрываемая довольная улыбка. Иллуги затаил дыхание, предвкушая, как это древнее, могущественное существо сейчас будет выкручиваться из самой «земной» ситуации в своей жизни. Кирилл замялся. Его острые ушки на мгновение покраснели, выдавая замешательство. Он привык отвечать за судьбы миров, но сейчас простой вопрос: «почему я здесь?» — поставил его в тупик сильнее, чем нападение Дикой Охоты или падение Каэнри'ах. — Ночью было холодно, а твой кашель... его было слышно слишком далеко, — голос Флинса на секунду дрогнул, и он принялся лихорадочно изучать взглядом детали комнаты, лишь бы не смотреть в синие глаза напротив. — Камин потух, тебя немного лихорадило. Я решил, что... небольшое термическое воздействие поможет стабилизировать твоё состояние. Проще говоря, я решил согреть тебя собой. Сквозь окно пробивались первые тёплые лучи солнца, золотя воздух и делая острые, «нечеловеческие» черты лица Ратника мягче. — Я не планировал засыпать. Это... досадная оплошность моего нынешнего воплощения. Тело слишком быстро привыкает к комфорту. Иллуги хмыкнул, не сводя с него взгляда. «Досадная оплошность», которая так крепко обнимала его за талию всего минуту назад и не хотела отпускать? — Хм, вот как. Что ж, спасибо за «термическое воздействие» и заботу, сэр Флинс, — улыбка Командира стала ещё шире. Тяжёлая ладонь Кирилла, до этого медлившая на талии парня, наконец нехотя соскользнула. Иллуги поднялся с кровати, с наслаждением разминая затёкшие конечности. Впервые за долгое время он чувствовал себя почти здоровым — магия Альва и его тепло сотворили маленькое чудо. — Раз уж мы оба проснулись...может, позавтракаем? — Конечно, мастер, — Кирилл тоже поднялся, мгновенно возвращая себе привычную выправку, хотя кончики ушей всё ещё предательски пылали. — Вам сейчас нужно восстанавливаться. Больше никаких цветов в этой комнате быть не должно.

***

В дверь коротко постучали, и следом раздался бодрый голос: — Иллуги, я захожу! — в дверном проёме показался старшина с подносом тарелок. — Утречка! Ну, как ты тут? Я вот поесть принёс, а то ишь, совсем исхудал, одни глаза остались. Из-за спины Соловья бесшумно, словно тень, выступил Флинс. Поприветствовав гостя сдержанным кивком, он тут же помог расставить яства на столе. — Доброе утро, старшина! — Иллуги счастливо улыбнулся и коротко приобнял «отца». — Мне уже лучше, правда. Надеюсь, еще немного — и можно будет вернуться к работе. В голосе всё же проскользнула неуверенная нотка. Он не хотел, чтобы Никита знал, чем именно болен его воспитанник, и как мало времени, возможно, тому осталось. Они уселись за стол. К этому моменту Альв успел заварить чайник, и по комнате разлился аромат лесных трав и ягод. Иллуги и впрямь чувствовал дикий голод — вчерашний день выпил из него все силы. — Знаешь, мне сегодня пришлось буквально грудью твой покой защищать! — Никита хохотнул, принимая чашку из рук Ратника. — Роллон, Анлейв и Ольсон уже с самого раня рвались тебя навестить. Еле спровадил. — Благодарю, что сберегли его покой, — учтиво отозвался Флинс. «Значит, Анлейв, Роллон или Ольсон...» — пронеслось в голове Чудомировича. Он мысленно внёс эти имена в «список подозреваемых», которыми его Соловушка мог так сильно увлечься. Они сидели в спокойной, почти семейной обстановке, потягивая горячий чай. Иллуги расспрашивал про отряд, стараясь не выдавать своего волнения. Но Никита слушал его лишь вполсиха. Его взгляд постоянно возвращался к вазе со свежими цветами, а затем — к Флинсу, который сидел подозрительно близко к парню и следил за каждым его движением. В голове старшины картинка сложилась сама собой: цветы, уход, ночёвка... Он почувствовал себя неловко, решив, что своим визитом безнадёжно прервал романтическое свидание. В комнате воцарилась уютная, как казалось Иллуги, тишина. Он вместе с Никитой увлечённо ел, а Флинс упорно делал вид, что занят тем же самым — хотя на самом деле еда с его тарелки просто бесследно исчезала в лазурном пламени лампы, спрятанной под столом. Слышно было лишь бряканье приборов и весёлое щебетание Аэдона, кружившего над ними. — Ой, кстати, Иллушенька, слушай... — Никита с заговорщицким видом плеснул что-то из фляги себе в чашку. — Вижу, ты быстро на поправку пошёл. Методы Флинса, видать, получше будут, чем у наших лекарей, а? Его озорной взгляд снова зацепился за вазу с цветами, а затем прошёлся по застывшему Ратнику и пунцовому Соловью. — И правильно! Куда лучше, когда ночью греет живое тепло, а в мыслях — мягкие цветочки, а не эти вечные войны. Ха-ха! Иллуги только поднёс чашку к губам, решив, что опасность миновала, как эта фраза ударила наотмашь. Соловей поперхнулся чаем, Кирилл намертво замер со столовым ножом в руке, а Аэдон возмущённо встряхнул перьями, едва не свалившись в сахарницу. — С-старшина! Вы что такое говорите?! — Иллуги принялся лихорадочно вытирать разлитый чай, пока его щёки вспыхивали ярче закатного солнца. Никита осушил чашку, поднялся и по-отцовски похлопал парня по плечу. Уже в дверном проёме он обернулся в последний раз: — Ладно, засиделся я. Простите, что прервал ваше свидание, ну ничего — у вас ещё полно времени. Флинс, ты, кстати, если решишь утащить моего сына в свои измерения — хоть весточку подай! — Обязательно... — глаза Флинса на мгновение округлились от такой прямоты. Ему стало до того забавно, что на губах вопреки воле проступила редкая, настоящая улыбка. Дверь закрылась. Иллуги, красный как рак, готов был провалиться в преисподнюю или спрятаться под стол к той самой лампе, лишь бы не чувствовать на себе этот насмешливый и подозрительно тёплый взгляд Альва. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была не тяжёлой, а какой-то... электрической. Кирилл подошёл ближе, и Иллуги кожей почувствовал исходящее от него спокойное тепло. — Мастер Иллуги... — голос Ратника прозвучал неожиданно мягко, с той самой хрипотцой, от которой по спине Соловья пробежали мурашки.— Кажется, у старшины очень... специфическое чувство юмора. И крайне богатое воображение. Иллуги поднял взгляд и замер. На фарфоровом, обычно непроницаемом лице Кирилла играла самая искренняя улыбка, которую парень когда-либо видел. — Это точно, — Иллуги несильно хлопнул себя по щекам, отчаянно пытаясь разогнать предательский румянец. — Прости за него, у Никиты иногда... заносит на поворотах. Кирилл на мгновение опустил взгляд на губы Иллуги — этот жест был таким мимолётным, что его можно было принять за галлюцинацию, — и тут же вернул его к глазам напротив. — Всё в порядке. Он назвал тебя своим сыном при мне, а это большая честь. Я постараюсь не разочаровать его, оберегая тебя всеми силами, — улыбка медленно сошла с его лица, а в глубине зрачков мелькнуло нечто тёмное и собственническое, когда он отвёл взгляд в сторону. Эти слова заставили шестерёнки в голове Соловья крутиться быстрее. «Оберегать всеми силами... Значит ли это, что вчерашняя вспышка гнева была не просто защитой, а ревностью?» Эту теорию стоило проверить. Парень снова присел за стол, обхватив ладонями новую кружку с чаем. Тёплая жидкость приятно смягчала израненное кашлем горло. Иллуги сделал глоток, внимательно наблюдая за реакцией Альва поверх края чашки. — Я, кстати, помню, что ты обещал рассказать, как вы с Путешественником выпутались из той передряги с Доктором... — он прищурился, закидывая удочку. — Было такое, мастер Иллуги, — жёлтые, как далёкие звезды, глаза Ратника недовольно сузились, и в комнате будто на пару градусов похолодало. — Но уверены ли вы, что хотите слушать это именно сейчас? Вы ведь тоже обещали мне обсудить одну... тему. — Я тогда действительно сильно переживал. Нам пришлось выводить из города всех жителей, и я, к сожалению, не мог лично наблюдать за происходящим, — Иллуги поставил пустую чашку на стол и поднялся, стараясь выглядеть максимально уверенно. Под тяжёлым, изучающим взглядом Альва он направился к двери, на ходу бросив через плечо: — Но я всё понимаю. Раз ты не готов рассказывать — обсудим в следующий раз. А сейчас мне необходимо навестить отряд, проверить, как они там без меня. Они ведь мне... — он сделал крошечную паузу, — тоже совсем не безразличны. Иллуги уже потянулся к дверной ручке, когда путь ему преградила рука в чёрной перчатке. Резко, но при этом удивительно осторожно, Кирилл перехватил его, лишая возможности сделать даже шаг. — Вы сейчас никуда не пойдёте, молодой господин, — голос Ратника стал на октаву ниже, и в нём отчётливо зазвенела сталь. — Ваше состояние далеко от идеального, и я не позволю вам выходить на поле брани. Тем более... к вашим драгоценным соратникам. Кирилл навис над ним, и Иллуги почувствовал, как воздух вокруг них начал едва заметно вибрировать от сдерживаемой мощи. Жёлтые глаза Альва опасно сузились. — Моя задача — ваша безопасность. И если для этого мне придётся запереть вас в этой комнате, я это сделаю. Без всяких историй о Путешественнике с Дотторе. Иллуги почувствовал, как сердце пропустило удар, но не от страха, а от осознания своей правоты. Он медленно обернулся, оказываясь почти вплотную к груди Альва. Рука в перчатке всё еще преграждала путь, и парень мог чувствовать холодную кожу ткани сквозь свою одежду. — Ты чего такой нервный? Неужели просто ревнуешь и решил всех собак на меня повесить. — он поднимает взгляд, смотря точно в глаза. — Ты ещё вчера на меня разозлился по не понятной мне причине. А ведь намеревался якобы помочь. — Его слова режут словно ножом, но последняя фраза перед тем, как он отвернётся добивает — Если хочешь залезть в чью-то душу, то будь готов и свою открыть. И он уводит руку мужчины, открыв дверь без препятствия. Иллуги сидел на холодном металле, и ледяной ветер Нод-края казался ему почти ласковым по сравнению с тем пожаром, что полыхал в груди. Он слышал, как внутри, под рёбрами, с хрустом раскрываются новые бутоны. Ханахаки больше не деликатничала — она забирала своё, превращая тело командира в прекрасную и мёртвую ледяную скульптуру. Правый рукав потемнел, напитавшись тяжёлой, густой кровью. Инеевые цветы, пробившиеся сквозь ткань, сияли в тусклом свете, как проклятые драгоценности. Иллуги смотрел на них с болезненным восхищением. «Жалкий... недостойный...» — шептал внутренний голос, и каждое слово было острее когтей монстров из Бездны. Он вспомнил глаза Кирилла. Те самые бескрайние, янтарные озера, в которых теперь плескалось лазурное пламя. Иллуги ведь всё понял. Он разгадал его тайну не по старым свиткам, а по тому, как тень Альва ложилась на пол, как пульсировал свет в его венах, когда тот думал, что Соловей спит. Это было знание на уровне души, а не фактов. Ему хотелось бы поиграть в эту игру. Позволить Флинсу водить его кругами, загадывать загадки, а потом, лукаво прищурившись, произнести по слогам: «Альв-Фо-нар-щик». Увидеть, как дрогнут эти идеальные губы. Но вместо этого — кровь на губах и иней на сердце. Иллуги прикрыл глаза, чувствуя, как лихорадка сменяется пугающим оцепенением. Он хотел быть для Кирилла загадкой, которую приятно разгадывать вечно, а стал диагнозом, который невозможно вылечить. «Уходи», — беззвучно приказал он невидимому Ратнику за своей спиной. — «Просто вернись в свои легенды и забудь, как звучит мой кашель». Флинс всё ещё стоял у двери, застыв безжизненным изваянием. Иллуги был прав. Каждое слово Командира теперь вонзалось в Альва, как раскалённое клеймо. Ревность. Глупая, слепая гордыня — вот что привело их к этому ужасу. Он смотрел, как его Соловей — гордый, стальной лидер — свернулся от боли на холодном металле пола. Железо вокруг заливало алым, и на этой крови, подпитываясь ею, расцветал мертвенно-белый иней. Парень содрогался в конвульсиях, и с каждым хриплым выдохом из его рта, разрывая горло, выходили новые бутоны. Кирилл чувствовал, как его собственное сердце замирает, отказываясь биться для предателя. Он так долго и старательно замуровывал двери своей души, не подпуская к себе живое пламя Соловья, что теперь был вынужден смотреть, как это пламя гаснет у него на глазах. Он не видел сейчас лица Иллуги, но готов был поклясться: те два прекрасных аметиста, что всегда смотрели на него с вызовом, сейчас тускнели, затягиваясь пеленой смерти. Кирилла никогда прежде не цепляла чужая гибель. Он лишь слышал легенды о Ханахаки, но никогда не видел этого воочию. «Если он любит... то где мои цветы для него?» — билась в голове безумная мысль. — «Почему я не узнал того, из-за кого он мучается?! Почему я просто смотрю, как он уходит?» Его губы сомкнулись в тонкую линию, а глаза, видевшие рождение звезд, наполнились тяжёлыми, горькими слезами. Он не мог его так отпустить. Не мог позволить этой песне оборваться здесь, на холодном железе. Не сейчас. Флинс бесшумно, почти невесомо опустился перед ним на колени. Он подполз ближе и осторожно, боясь сломать, обнял Иллуги сзади, прижимаясь к его дрожащей спине. Его губы зашептали слова на старинном, давно забытом языке Альвов. Это не были приказы — это были мольбы. Кирилл предлагал небесам сделку: пускай он сам проведёт в забвении тысячи лет, пускай его лампа погаснет навсегда, лишь бы Иллуги продолжал дышать. Иллуги вздрогнул. Тепло Альва, обычно такое спасительное, сейчас обожгло его промёрзшее тело, словно открытый огонь, коснувшийся обнажённого нерва. Соловей слышал надломленные всхлипы Кирилла. Ему было почти невозможно поверить: тот, кто веками стоял в стороне от человеческих страстей, сейчас проявлял больше человечности, чем кто-либо из живых. Ратник плакал. Плакал из-за него. И эта осознание заставило аметистовые глаза Иллуги тоже наполниться горькой, солёной влагой. Кирилл продолжал шептать что-то на своем древнем, гортанном языке, и в этих звуках было столько боли и надежды, что воздух вокруг, казалось, начинал светиться. Командир хотел проверить «теорию», но в итоге сам вынес себе приговор. Ледяные стебли цветов под кожей уже подобрались к шее, смыкаясь на горле удушающим кольцом. Времени почти не осталось. Холод внутри медленно отступал под напором жара, исходившего от Кирилла. Иллуги отчаянно захотелось повернуться. В последний раз утонуть в этих глазах, запомнить каждый блик, каждую золотистую трещинку в радужке Альва. Он был готов к тому, что эта пучина затянет его навсегда. Поворот стоил ему нечеловеческих усилий; каждое движение отдавалось в груди хрустом ломающегося льда. Болезнь достигла своего пика — ночное затишье обернулось сокрушительным штормом. Иллуги замер, едва встретившись взглядом с Кириллом, но не успел произнести ни слова. Флинс не стал ждать. Он не осторожничал. Воспользовавшись его секундным замешательством, Альв накрыл его губы своими — требовательно, почти яростно. Через металлический вкус крови и горечь инея Кирилл прорвался внутрь, делясь своим дыханием. Он буквально вливал в Иллуги своё лазурное пламя, пытаясь выжечь заразу Ханахаки и согреть измученное сердце Соловья изнутри. Кирилл мечтал о другом. Он хотел бы признаться красиво: написать бесконечное письмо, полное изысканных эпитетов и слов, достойных легенд. Он грезил о том, как разобьётся у ног Иллуги, став его вечной тенью, его опорой; как будет стоять на коленях и без конца шептать о любви под холодным светом луны, слагая баллады. Он хотел бы сам превратиться в живое пламя, в личный фонарь своего Командира. Но он не успел. Вместо этого он лишь надломил прекрасную птицу, что когда-то имела смелость залететь в его мёртвый, ледяной сад. Он влюбился сам и заставил любить в ответ, оставаясь при этом слепым, как крот. Бесконечно глупый трус, прятавшийся за вековым спокойствием. Всё, что он мог отдать сейчас — это частица его собственного естества. Флинс вливал лазурный поток осторожно, тонкой нитью: его пламя было слишком древним, слишком иным, оно должно было сначала прижиться среди стихий Иллуги. Огонь медленно пополз по венам, смешиваясь с кровью, омывая внутренние рубцы и свежие шрамы от цветов. Иллуги ответил отчаянно. Он смял губы Кирилла, вкладывая в этот жест всю свою боль и прощение. Его руки рванулись к шее Ратника, обвивая её в мертвой хватке, будто боясь, что это тепло — лишь предсмертный бред. Там, на железном полу, перепачканные кровью и лепестками, они наконец нашли друг в друге единственный кислород, способный вернуть их к жизни.

***

Проклятье, еще недавно душившее Иллуги, боязливо отступило перед мощью лазурного огня. Две души воссоединились, на мгновение став единым целым. Разумеется, это не исцелило израненное тело мгновенно: к старым шрамам добавились новые, глубокие рубцы от шипов, но парню было плевать. Он уснул прямо в руках Альва, едва их губы разомкнулись. Все силы покинули его, пока организм мучительно привыкал к чужеродному пламени, пульсирующему внутри. Тело боролось, принимая этот дар; огонь не мог задержаться там навсегда, постепенно уступая место крови, но он сделал главное — выжег холод и заставил раны затягиваться. Кирилл больше не позволил ему мёрзнуть на железном полу. Он унёс своего Командира туда, где их никто не мог потревожить — на вершину своего маяка. В место, пропитанное солью, ветром и древним светом. Ему было бесконечно жаль. Каждая капля крови на одежде Иллуги жгла его совесть сильнее, чем собственное пламя. Он слишком долго предпочитал не замечать очевидного, прячась за холодным безразличием, и теперь они оба заплатили за это непомерную цену. Проклятье Ханахаки стало для Альва жестоким уроком: тишина не всегда означает покой, иногда она означает смерть. Здесь, в привычной обстановке маяка, Кирилл наконец позволил себе быть собой. Он бережно опустил своего драгоценного Соловья на кровать, укрыв теплом, а сам вернулся к своему источнику — скрылся в сиянии фонаря. Ему тоже нужно было собрать себя по кусочкам, прежде чем наступит их первое общее утро. Утро на маяке застало их в полумраке, пронизанном мягким сиянием лазури. Иллуги открыл глаза и не сразу понял, где находится. В груди больше не было того раздирающего холода — лишь ровное, едва ощутимое тепло, словно там, под ребрами, притаилось маленькое ручное солнце. Он повернул голову и увидел Кирилла. Тот сидел рядом, на краю кровати, отбросив привычную холодную маску. В утреннем свете его глаза казались не опасно янтарными, а глубокими и бесконечно усталыми. Когда их взгляды встретились, Альв не отвёл глаз. Он медленно протянул руку и накрыл ладонь Иллуги своей — без перчаток, кожа к коже. — Ты дышишь, — почти беззвучно произнёс Кирилл, и в этом коротком факте для него сейчас заключался смысл всей Вселенной. Иллуги слабо улыбнулся. Теперь ему не нужно было притворяться «плохим», чтобы прогнать Ратника. Он позволил себе просто сжать чужие пальцы в ответ. — Благодаря тебе. Теперь тебе придётся с этим жить, Альв-Фонарщик. Они улыбались друг другу, и весь мир за стенами маяка перестал существовать, сузившись до размеров этой комнаты. Отчаянное «вчера» теперь казалось лишь затянувшимся кошмаром, который окончательно рассеялся с рассветом. Иллуги смотрел только на Кирилла. В его глазах больше не было тусклой пелены смерти — теперь это были два бездонных аметистовых океана, в центре которых, словно закатное солнце, пульсировала сама жизнь. Мягкие блики золота расплывались по радужке, и ни один камень в древней коллекции Флинса не смел даже претендовать на то, чтобы сравниться с драгоценным сиянием этого взгляда. Альв положил ладонь на щеку Иллуги, почти невесомо проведя большим пальцем по нижней губе. Командир почувствовал, что если бы он сейчас стоял, то непременно бы упал — настолько непривычно и ошеломляюще было получать столько чистой, нескрываемой нежности. Иллуги корил себя за прошлую глупость: он чуть не потерял всё, пытаясь «не обременять» Кирилла, не зная, что его «бремя» давно стало для Ратника смыслом жизни. Но они прошли через это. Переступили черту, за которой их ждало будущее — сколько бы ночей и утр им ни было отмерено. Время смертных ограничено, и оба это понимали, но любовь в сердце напротив ощущалась вечной. А пока тебя любят — ты жив. Теперь им хотелось покорять новые вершины чувств. Кирилл медленно подался вперед, ища их первый поцелуй в этой новой реальности — поцелуй, в котором не было места отчаянию, только бесконечная, тягучая нежность. Губы, нежные, как лепестки, нашли друг друга, воссоединяясь в тихом вздохе. Языки переплелись в осторожном танце, а руки инстинктивно притянули родное тело ближе, стремясь кожей к коже почувствовать это спасительное тепло. Кирилл отстранился лишь на миллиметр, так, чтобы их губы всё еще чувствовали жар друг друга. Его дыхание было прерывистым, а в глазах плескалось такое обожание, от которого у Иллуги кружилась голова. — А можно?.. — сорвалось с губ Альва почти неслышным шепотом. Его рука, лишённая перчатки, медленно скользнула от щеки к воротнику рубашки Командира. — Можно мне... увидеть тебя? Всего? Он не торопился. Он ждал ответа, готовый отступить в любую секунду, если Иллуги хоть на миг почувствует дискомфорт. Для легендарного Ратника сейчас не было ничего важнее этого тихого «да». Иллуги почувствовал, как по коже пробежала волна мурашек, но не от холода — от того, как трепетно Кирилл ждёт его согласия. Командир накрыл руку Альва своей, прижимая её плотнее к своей ключице, прямо там, где под кожей еще недавно пульсировали ледяные шипы. — Тебе можно всё, Флинс, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая беззащитная честность, что сердце Кирилла пропустило удар. Кирилл потянулся к самому крупному шраму — тому, что оставил самый свирепый цветок. Он прижался к нему губами, а затем бережно, почти благоговейно обвел контур пальцами. Одежда ложилась на пол бесшумными лоскутами; Ратник освобождал Иллуги от лишнего так трепетно, словно раскрывал драгоценный фолиант. Он целовал каждую отметину, каждую рану, а к свежим рубцам прикасался едва ощутимо, боясь причинить даже тень боли. Вслед за Командиром Кирилл начал открываться и сам. Слой за слоем он снимал привычную броню и одежды, впервые являя себя истинным — беззащитным и неприкрытым. Он разрешил Иллуги изучать себя в ответ. Теперь Альвийские уши и затейливые узоры-татуировки, пульсирующие лазурным пламенем на его коже, не были скрыты. Кирилл позволял касаться своих меток, ловя каждое движение рук Иллуги, и отвечал тем же, скрепляя их союз негласным обещанием. Он бережно уложил Командира на спину, вновь замирая и ища в его взгляде финальное подтверждение. Осторожно развел его ноги в стороны и на мгновение застыл, не в силах оторвать глаз. Ему хотелось отпечатать этот миг в памяти навсегда: тишину маяка, запах соли, свет лазури и человека, который стал его единственным домом. Иллуги не выдержал этого томительного созерцания. Видя, как Кирилл замер, застыв в почти священном благоговении, Командир слабо, но дерзко усмехнулся. Для него этот древний Ратник в данный момент не был грозным воином — он был его «глупышкой», его азартным коллекционером, который едва не проглядел самое редкое сокровище под собственным носом. Он рывком притянул Кирилла за шею, заставляя его склониться ниже, и вовлёк в поцелуй — на этот раз глубокий, жадный, пахнущий не металлом крови и инеем, а пульсирующей жизнью и острым нетерпением. Это был его окончательный ответ на всё: на робкое «А можно?», на трепетные касания шрамов и на лазурное сияние татуировок. Ответ, предназначенный только для него одного. Поцелуй длился до тех пор, пока лёгкие не начало жечь от нехватки воздуха. Не желая разрывать этот контакт, Кирилл лишь слегка отстранился — ровно настолько, чтобы судорожно выдохнуть прямо в губы Иллуги. Его хвалёная многовековая выдержка окончательно дала течь. В глубине зрачков Ратника вспыхнуло родное лазурное пламя, но теперь оно не грело — оно обещало сжечь их обоих дотла. Вернувшись к тому, на чём остановился мгновение назад, Кирилл увидел в глазах напротив отражение собственного безумия. Это желание больше не принадлежало кому-то одному — оно стало их общим пожаром. Иллуги, не в силах больше сдерживаться, нетерпеливо подался навстречу, требуя продолжения этой сладкой пытки. Кирилл больше не сдерживался. Когда Иллуги нетерпеливо подался навстречу, требуя большего, последняя плотина векового самообладания Ратника рухнула с оглушительным грохотом. Лазурное сияние на его коже вспыхнуло ослепительно ярко, и воздух в комнате мгновенно наэлектризовался, заставляя волоски на теле Иллуги подняться дыбом. Кирилл вошёл в него — решительно, глубоко, заполняя собой каждую клеточку израненного тела. Иллуги выгнулся, вскидывая голову, и с его губ сорвался рваный, хриплый стон, в котором боли больше не было места. Только чистое, концентрированное удовольствие, от которого темнело в глазах. С каждым толчком лазурное пламя Кирилла пульсировало в такт их сердцам. Казалось, маяк содрогается от этой мощи: свет в огромной линзе фонаря наверху вспыхнул яростным, сверхъестественным синим цветом, прорезая ночную мглу на мили вокруг. Но им было плевать. Иллуги отчаянно вцепился в плечи Альва, чувствуя, как по его собственным венам теперь течёт этот жидкий огонь. Кирилл рычал ему в шею, теряя человеческую речь, переходя на первобытные звуки страсти. Он не просто брал его — он выжигал само воспоминание о холоде, вплавляя свое имя в каждую трещинку души Командира. Это был не просто секс. Это было перерождение в пламени, где Иллуги наконец-то обрел ту самую «пучину», о которой грезил, — жаркую, глубокую и бесконечную. Соловей больше не пытался держаться за реальность. Он зажмурился, позволяя себе окончательно раствориться в этом неистовом лазурном мареве. Каждый толчок Кирилла отзывался в его теле вспышкой сверхновой; он чувствовал, как древняя магия Альва прошивает его насквозь, выжигая последние следы зимней стужи. Командир больше не принадлежал себе — он стал частью этой стихии, частью самого Флинса. Его пальцы, до белизны сжатые на широких плечах Ратника, наконец расслабились, соскальзывая ниже, по пульсирующим узорам татуировок. Иллуги выдохнул имя Кирилла, и этот звук стал последним якорем, прежде чем его окончательно утянуло в блаженную глубину. Кирилл накрыл его тело своим, прижимаясь всем весом, будто пытаясь защитить Иллуги от того самого шторма, который сам же и поднял. Когда пик накрыл их обоих, свет на вершине маяка выдал финальную, ослепительную вспышку, на мгновение превратив ночь в день. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Слышно было лишь, как тяжело и синхронно бьются их сердца, и как за окном маяка океан лениво слизывает пену с берега. Иллуги лежал в кольце рук Кирилла, чувствуя, как по его коже всё ещё бегают крохотные статические разряды, а внутри разливается густое, тягучее тепло. Он наконец-то был дома. В самом сердце лазурного пламени, которое больше не обжигало, а лишь хранило его покой.

***

— И что? Что же было дальше? Хтонь и Соловей воссоединились? — нетерпеливый голос ворвался в тишину, заставляя рассказчика отвлечься от своих мыслей. Слушатель подался вперёд, едва не опрокинув бокал. Флинс замолчал, задумчиво перекатывая густое вино по стеклу. Его взгляд на мгновение стал бесконечно старым, но тут же потеплел, зацепившись за движение в дверном проёме в конце коридора «Флагмана». Там, в золотистом свете ламп, показалась знакомая светлая макушка, а в воздухе раздалось мелодичное, ни с чем не сравнимое пение маленькой элементальной птицы. — Как знать? — Флинс едва заметно улыбнулся и поднялся с места. Он отвесил невидимой публике последний, исполненный достоинства поклон и направился к выходу. Легенды не заканчиваются на последней точке — они продолжаются в каждом вдохе. Там, в дверях, его уже ждали. Молодой Командир, не терпящий долгих разлук, тут же притянул Альва за воротник, заставляя склониться, и накрыл его губы своими в требовательном поцелуе. Тяжелые двери закрылись, оставляя заинтригованных зрителей в полумраке таверны. У каждой истории может быть финал, а может быть вечное, сияющее лазурью начало.