Свет принадлежит всем

Когда Феанаро открыл глаза, первое, что он увидел, были не пыточные инструменты, а спокойное лицо Майрона. Саурон сидел напротив, изучая какой-то чертеж, и лишь когда пленник зашевелился, он поднял взгляд. — Ты просил убить тебя, когда тебя несли по коридорам, Куруфинвэ, — негромко произнес Саурон, откладывая перо. — Это предсказуемо. Твой разум ищет кратчайший путь к покою. Ты грезишь о воссоединении с отцом, о прощении, о тихом сне в чертогах Намо. Но ты всегда был мастером, так почему же ты так плохо считаешь последствия своих поступков? Феанаро попытался плюнуть в лицо врагу, но лишь закашлялся от боли в растерзанных легких. Саурон даже не вздрогнул. Он подал знак, и на стене проступили тусклые тени — не магические видения, а четкие, почти математические проекции того, что ждало эльфа за гранью. — Ты думаешь, Финвэ встретит тебя у порога? — Саурон чуть наклонил голову. — Твой отец — король, чье сердце разбито не мной, а твоими руками. Посмотри на эти лица, Феанаро. Видишь этого мальчика Тэлэри? Он бежал к лодке, когда нолдорский меч мимоходом вспорол ему живот. На стене проявилась картинка: ребенок на белом песке, пытающийся заправить вываливающиеся внутренности обратно в рану. Его глаза были расширены от непонимания, а не от ненависти. — Смотри, как за малышом тянутся кишки по жемчужной крошке, — прошептал Саурон, наклоняясь к самому уху эльфа. — Это сделал не мой орк. Это сделал твой приказ. Твой металл. Твоя воля. Мы оба любим жечь то, что нам не принадлежит, верно? Саурон повел рукой, и видение сменилось. Жар пожаров сменился мертвенно-синим льдом. — А вот твой брат. Твои племянники. Твой народ, который ты бросил гнить в ледяной пустыне. Посмотри на это «мороженое» по рецепту Второго Дома. Перед глазами Феанаро поплыли лица: Посиневшие носы и почерневшие от обморожения пальцы. Матери, грызущие лед в надежде утолить жажду, пока их дети замерзают у них на груди. Девочка пяти лет, чья кожа лопалась от мороза, обнажая кость. Она могла бы стать прекраснейшей из дев, но ее глаза навсегда остекленели в торосах Хэлкараксэ. — Кто зажег корабли в Лосгаре, Феанаро? — голос Саурона стал вкрадчивым, почти нежным. — Ты грелся у этого костра, пока твоя кровь умирала во льдах. Ты уничтожил их надежду на спасение ради своего каприза. Ты так же эгоистичен, так же одержим и так же жесток, как и сам Мелькор. Феанаро забился в цепях, пытаясь закрыть глаза, но воля Темного Майа держала его веки открытыми. — Нет... это была необходимость... Клятва... — простонал эльф. — Клятва — это просто красивое слово для обозначения твоей гордыни, — усмехнулся ему в лицо Саурон. Он медленно обошел вокруг прикованного к креслу эльфа, касаясь его плеча с ледяным сочувствием. — В Мандосе нет криков, там только тишина. Ты войдешь в залы, и тысячи маленьких, прозрачных теней обступят тебя. Они не будут бить тебя, Куруфинвэ. Они просто будут смотреть. И среди них будет стоять твой отец, закрывая лицо руками от стыда. Он не сможет на тебя взглянуть, потому что за твоей спиной он увидит пепел своего народа. Ты готов спросить у пятилетней девочки, почему ее пальцы почернели от мороза, прежде чем она умерла? Ты готов объяснить ей ценность своих камней? Феанаро дрожал, и это была не дрожь от холода. Саурон видел, как огонь в глазах пленника начинает метаться, натыкаясь на глухие стены неопровержимой логики. — Ты не хочешь умирать, — заключил Саурон, возвращаясь к своему столу. — Ты боишься их тишины больше, чем моих слуг. Здесь ты — великий бунтарь. Там ты — просто убийца, которому нечего сказать в свое оправдание. Оставайся здесь. Здесь мы будем говорить о деле. О созидании. О порядке. А Мандос... Мандос ждет, пока ты не выгоришь до конца, чтобы встретить тебя самым страшным — твоей собственной памятью.