Свет принадлежит всем

Нолофинвэ не просто шел к Тангородриму — он прорубал себе путь сквозь безнадежность, ведомый тем самым упрямством, которое помогло ему провести народ через льды. Когда его отряды прорвались к подножию пиков, он оставил воинов внизу и начал восхождение. Его доспехи были покрыты инеем и пеплом, а пальцы в кровь стерты об острый обсидиан. Он нашел брата там, где небо смыкалось с бездной, прикованного к скале, словно изуродованный трофей. Феанаро был почти прозрачен. Его кожа обтянула кости, а глаза, некогда горевшие ярым огнем, теперь казались застывшими озерами боли. Он не сразу понял, что фигура перед ним — живой человек, а не очередная тень из его видений. Он ждал, что Нолофинвэ ударит его, плюнет в лицо за предательство в Лосгаре, за брошенных в ледяной пустыне женщин и детей. Но брат молчал. Нолофинвэ не стал рубить его рук, спеша освободить брата из заклятых оков. Он достал инструменты, которые захватил с собой — тонкие стальные резцы и малый молот. В этом был высший акт милосердия и горькой иронии: он освобождал величайшего кузнеца мира, используя его же ремесло. Ноло часами аккуратно разбивал механизмы замков, вгрызаясь в черный металл Ангбанда, пока штыри не поддались. Когда последнее звено лопнуло, Феанаро рухнул на руки брата, тяжелый и безжизненный, как мешок с костями. — Зачем? — это было единственное слово, которое Феанаро смог выдавить, когда они укрылись в расщелине чуть ниже вершины. — Я сжег корабли. Я оставил тебя умирать. Ты должен был пройти мимо. Нолофинвэ прижал его к себе, пытаясь согреть своим плащом, и его взгляд был направлен в сторону далекого Хэлкараксэ. Его лицо было изрезано морщинами, которых не было в Валиноре, а кончик носа побелел от старого обморожения — то самое «мороженое», о котором издевательски поминал Саурон. — Потому что ты мой брат, — просто ответил Нолофинвэ. — И потому что те, кто погиб в снегах, не хотели бы, чтобы я стал таким же, как ты в Альквалонде. Если я оставлю тебя здесь, я признаю, что ты был прав, когда бросил нас. А ты не был прав, Куруфинвэ. Феанаро закрыл глаза, но видения не исчезли. Даже здесь, в кольце рук брата, он продолжал видеть ту самую пятилетнюю девочку. Она теперь стояла за плечом Нолофинвэ, и ее ледяное дыхание касалось его щеки. — Они всё еще здесь, Ноло, — прошептал Феанаро, содрогаясь всем телом. — Все те, кого ты потерял. Они стоят у меня перед глазами. Саурон сказал, что я должен смотреть им в глаза вечность. Он сказал, что в Мандосе меня ждет очередь из детей. Нолофинвэ крепче сжал его плечи. Он не стал отрицать, не стал утешать ложью. Он слишком хорошо знал вкус этого льда. — Значит, ты будешь жить, — жестко произнес Ноло. — Ты будешь жить и смотреть. Ты понесешь этот груз не в тишине Мандоса, а здесь, в грязи и крови этой войны. Ты будешь сражаться за тех, кто выжил, потому что это единственный способ хоть немного искупить вину перед теми, кто остался в воде и снегу. Ты не заслужил легкой смерти, брат. Тебе предстоит не только сражаться, но и созидать — в мире, в котором ты так много разрушил. Тебя ждет долгий путь. Феанаро смотрел на свои руки — израненные, лишенные силы, некогда создавшей свет — теперь они были пусты.