Пустой холодильник

Ульяна проснулась от того, что внутри неё образовалась пустота. Не метафорическая — настоящая, физическая, будто кто-то выскреб ложкой её желудок и забыл положить еду обратно. Голод поднялся из живота, толкнулся в грудь, дополз до горла и потребовал немедленного удовлетворения. Она открыла глаза. За окном было ещё серо — раннее утро, часов семь, не больше. Илья спал рядом, раскинувшись на спине, его плотное тело занимало половину кровати. Он был старше её на девять лет, но спал как мальчишка — разметав руки, приоткрыв рот, иногда посапывая. Ульяна улыбнулась, хотела погладить его по щеке, но голод толкнулся снова, и она передумала. Сначала еда. Потом всё остальное. Она села на кровати. Её тело — 140 килограммов чистого, гладкого жира — послушно перетекла в вертикальное положение. Живот, круглый и высокий, навис над лобком, прикрывая его, как мягкий козырёк. Груди четвёртого размера тяжело качнулись. Бёдра, покрытые лёгкой рябью целлюлита, раздвинулись, освобождая место для живота. Она была красивой. Несмотря на вес, а может, и благодаря ему. Блондинистые волосы разметались по плечам, голубые глаза ещё сонно щурились, но тело уже проснулось. Оно требовало еды. Ульяна спустила ноги с кровати. Ступни коснулись мягкого ковра. Она постояла секунду, привыкая к вертикали, и побрела на кухню. Кухня была огромной — Илья не жалел денег на ремонт. Белые глянцевые шкафы, гранитная столешница, холодильник, который выше нее в полтора раза. Ульяна открыла холодильник. Внутри было пусто. Ну, не совсем пусто. Там лежали: пачка масла, бутылка молока молока, три помидора, огурец, зелень и десяток яиц. Вчера Илья обещал заказать продукты, но, видимо, забыл. Или не успел. Или случилось что-то ещё. Ульяна не злилась. Она вообще редко злилась — это было не в её характере. Но голод был. Она постояла, глядя на яйца. В голове медленно, зашевелилась мысль: «Я могу пожарить яичницу». Это было одно из немногих блюд, которые она когда-то умела готовить — ещё до Ильи, до замужества, до того, как её жизнь превратилась в бесконечный праздник вкуса. — Яичницу так яичницу, — сказала она себе и достала яйца. Пять штук. Она решила не мелочиться. Пять яиц — это почти полноценный завтрак. Она нашла сковороду — тяжёлую, большую, которую почти не могла поднять одной рукой. Поставила на плиту. Кинула кусок масла. Масло зашипело, и Ульяна отскочила, прижимая руки к груди. На её длинных ногтях — идеальный маникюр, розовый с блёстками, сделанный вчера в салоне — блеснул свет. — Аккуратнее, — сказала она себе и снова подошла к плите. Разбивать яйца оказалось сложно. Длинные ногти мешали — они упирались в скорлупу, не давали пальцам сомкнуться. Первое яйцо она разбила неудачно: скорлупа треснула, но не раскрылась, и пришлось ковырять её пальцами. Маленький осколок упал в сковороду. — Ой, — сказала Ульяна. Она попыталась выловить скорлупу пальцами, но масло было горячим. Она отдёрнула руку, обожгла подушечку указательного пальца и дунула на неё, как маленькая. — Чёрт. Второе яйцо разбилось лучше. Третье — идеально. Четвёртое — снова с осколком. Пятое — половина скорлупы упала в сковороду, и Ульяна плюнула и решила, что так и быть. Яйца шипели, масло пузырилось, белок схватывался, становясь белым и плотным. Желтки оставались жидкими — она любила такие. Ульяна смотрела на сковороду и чувствовала себя почти гордой. Она сама, своими руками, готовила себе завтрак. Как взрослая. Через пять минут яичница была готова. Ульяна сняла сковороду с плиты, поставила прямо на стол — зачем пачкать тарелку? — и взяла вилку. Яйца выглядели... съедобно. Одно из них явно имело тёмную крапинку — пригоревший кусочек скорлупы. Она ткнула в него вилкой, поднесла ко рту, подула и откусила. Скорлупа хрустнула на зубах. — Фу, — сказала Ульяна, выплюнула осколок в салфетку и продолжила есть. Она съела всё. Все пять яиц. С пригоревшими краями, с осколками скорлупы, с неровно прожаренными желтками. Потому что еда есть еда, а голод не тётка. Но голод не прошёл. Она облизала вилку, оглядела сковороду. Масло осталось, но яиц больше не было. А есть хотелось ещё. — Молоко, — вспомнила она. Достала из холодильника бутылку. Там оставалось больше половины. Ульяна открутила крышку, запрокинула голову и приложила пакет к губам. Молоко полилось. Сначала в рот, потом по подбородку, потом на шею, на грудь, на живот. Белая струя потекла по ложбинке между грудями, собралась в пупке, залила край трусиков. Ульяна допила, вытерла губы тыльной стороной ладони, посмотрела вниз. Груди были заляпаны молоком, живот блестел. Она не стала вытираться. Просто встала, оставив сковороду на столе, и пошла рыться в шкафах. Может, там есть макароны? Или каша? Она могла бы сварить кашу. Наверное. В интернете пишут, что это просто: засыпать крупу, залить водой, варить. Она открыла шкаф. Пусто. Другой шкаф. Третья полка. Крупа была, но Ульяна посмотрела на неё и поняла, что не хочет. Не хочет возиться, не хочет читать инструкцию на пачке, не хочет рисковать испортить завтрак. Она закрыла шкаф, вздохнула и пошла в спальню. Илья спал в той же позе — на спине, раскинув руки. Его плотное тело, слегка заплывшее жирком, но ещё крепкое, мерно поднималось и опускалось. Он был красив в своей утренней беззащитности — взъерошенные тёмные волосы, щетина, сомкнутые веки. Ульяна посмотрела на него и улыбнулась. Потом осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, залезла на неё. Она села ему на ноги. Не на живот — на бёдра, чуть выше колен. Её вес — 140 килограммов — тяжело опустился на его ноги, и Илья дёрнулся во сне, но не проснулся. Ульяна легла на него. Полностью. Всем телом. Её живот прижался к его животу, груди расплющились о его грудь, её руки обхватили его плечи. Она положила голову рядом с его головой, так что их лица разделяли сантиметры. Её блондинистые волосы упали на его щеку. — Илюш, — прошептала она. Он не проснулся. — Илю-ю-юш, — протянула она, чуть громче, и пошевелилась. Её тело колыхнулось. Груди перекатились по его грудной клетке, живот сдвинулся, бёдра прижались плотнее. Он открыл глаза. — Что? — голос был сонный, хриплый. — Илюш, — повторила Ульяна, и её голубые глаза смотрели на него с высоты нескольких сантиметров. — Почему холодильник пустой? Он моргнул. Соображал он медленно по утрам. — Как пустой? — спросил он. — Совсем. Яйца, масло, молоко. Всё. — она сделала паузу, облизнула губы. — Ты меня на диету решил посадить? В её голосе не было злости. Было лёгкое, кошачье недовольство, почти мурлыканье. Илья уже научился его распознавать. — Забыл заказать продукты, — сказал он виновато. — Вчера была запарка на работе, я... — Я самостоятельная девочка, — перебила его Ульяна. — Знаешь, что я сделала? Он не знал. Он смотрел на её лицо, на её губы, на её глаза, и постепенно просыпался — в том числе и в другом смысле. — Я пожарила себе яичницу, — сказала она с гордостью. — Пять яиц. Сама. Со сковородкой. И даже не сожгла. Она говорила это так, будто сообщала о подвиге. Илья улыбнулся. — И как она? — Съедобная. — Ульяна на секунду задумалась. — Одно яйцо было со скорлупой. Но я съела. Потому что я молодец. — Ты молодец, — подтвердил Илья. — И хочу награду за такой труд, — закончила она и легла на него ещё плотнее, уткнувшись носом в его шею. Она пахла жареным маслом, молоком и чуть-чуть — потом. Илья вдохнул этот запах и почувствовал, как член встаёт окончательно. — Какую награду? — спросил он, хотя знал ответ. — Ты знаешь какую, — прошептала Ульяна и поцеловала его в шею. Он перевернул её. Это было не просто — она весила 140 килограммов, а он был всего лишь плотным, но не силачом. Но Ульяна помогала — расслаблялась, позволяла себя двигать, как большое, тёплое тесто. Илья оказался сверху, его бёдра зажали её бёдра, его живот прижался к её животу. — Сними лифчик, — сказала она. Он расстегнул застёжку — сзади, на три крючка. Груди Ульяны освободились, тяжело упали в стороны, соски затвердели от утренней прохлады. Илья посмотрел на них, наклонился и поцеловал сначала одну, потом другую. — И трусики сними, — добавила она. Он стянул с неё кружевные трусики — они зацепились за её широкие бёдра, и пришлось повозиться. Ульяна хихикнула. Ей нравилось, когда он возился с её телом. Это напоминало ей, что она большая, но желанная. Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как её влажность принимает его, обволакивает, затягивает внутрь. Ульяна выдохнула — долго, со вкусом, и обхватила его ногами. Её толстые, мягкие ноги сомкнулись у него за спиной, притягивая ближе. Он упал на неё, и её груди расплющились о его грудь, живот прижался к животу, и он почувствовал всю её тяжесть, всю её мягкость, всю её теплоту. — Ты такая... большая, — прошептал он. — Ты любишь, — ответила она. — Люблю. Он начал двигаться. Не быстро, не грубо — размеренно, глубоко, как будто хотел проникнуть в неё целиком, раствориться в её мягкости. Ульяна стонала тихо — не кричала, не визжала, а мурлыкала, как сытая кошка. Её голос вибрировал в груди, отдавался в его груди. Он опёрся на руки, чтобы не давить на неё слишком сильно, но она притянула его обратно. — Нет, — сказала она. — Дави. Я хочу чувствовать тебя. Он подчинился. Его вес — плотный, тяжёлый — прижал её к кровати. Её живот колыхнулся, груди расползлись в стороны, она почувствовала, как каждый его толчок отдаётся в её теле, как её внутренности сжимаются вокруг него. Она кончила быстро — от того, что он был внутри, от того, что он давил на неё, от того, что она была голодной, а теперь её насыщали по-другому. — Ещё, — прошептала она, когда первая волна спала. Он не остановился. Он двигался ровно, мерно, и её тело отвечало ему — колыхалось, вздрагивало, постанывало. Она кончила второй раз — глубже, дольше, с тихим вскриком, зарывшись лицом в его плечо. — Илюша, — прошептала она. — Ммм? — Я люблю тебя. — Я знаю. Он кончил следом, уткнувшись в её шею, и они лежали так несколько минут — переплетённые, мокрые, сбившиеся. Ульяна не могла пошевелиться. После таких оргазмов у неё всегда отключались ноги. — Я не встану, — сказала она честно. — А ты не вставай, — ответил Илья, целуя её в лоб. — Я закажу доставку. — Какую? — Всё, что захочешь. — Всё? — она приоткрыла один глаз. — Всё. Она улыбнулась, закрыла глаза и позволила себе провалиться в полудрёму. Илья заказал доставку из любимого ресторана Ульяны — того самого, где готовили большие, жирные, калорийные завтраки, от которых она млела. Он не смотрел на цены. Он даже не смотрел на меню. Он просто сказал в трубку: — Всё, что есть. На двоих. И побольше. Пока ехала доставка, он принял душ, побрился, оделся. Ульяна лежала на кровати — голая, огромная, с запрокинутыми за голову руками. Её живот вздымался, груди покоились на нём, между ними блестела дорожка пота. Она была прекрасна в своей беззащитности. Когда курьер позвонил в дверь, Илья вышел встретить его. Тот принёс три огромных пакета. Илья расплатился, дал щедрые чаевые, закрыл дверь и понёс пакеты на кухню. Ульяна уже сидела за столом. Голая. Потому что зачем одеваться, если сейчас будет еда? — Ты гений, — сказала она. — Но ты виноват, что я проснулась голодной. Ульяна посмотрела на это великолепие и облизнулась. — Знаю, — сказал Илья, садясь напротив. — Поэтому я буду есть всё. А ты — смотреть. Она взяла первый сырник. Обмакнула в сгущёнку. Откусила половину. Сгущёнка потекла по пальцам, по подбородку. Она облизала пальцы — длинные ногти блеснули — и потянулась за вторым. Илья смотрел. Он любил смотреть, как она ест. Это было не фетишем — ну, может, и фетишем, но больше любовью. Ему нравилось, как она наслаждается, как закрывает глаза, как урчит от удовольствия, как пачкается и не стесняется. Ульяна съела все сырники. Потом взялась за блинчики. Развернула один, макнула в сметану, свернула обратно и отправила в рот целиком. Сметана брызнула, попала на грудь. Она не вытерла. — Тебе не надоело смотреть? — спросила она с набитым ртом. — Нет, — честно ответил Илья. — Тогда смотри дальше. Она съела все блинчики. Потом половину омлета. Потом два круассана — шоколадная начинка потекла по её пальцам, она облизала их по очереди, втягивая каждый палец в рот. — Я люблю тебя, — сказал Илья. — Я знаю, — ответила Ульяна, откусывая третий круассан. Она доела омлет. Выпила йогурт — прямо из мисочки, прихлёбывая, как кошка. Потом взяла стакан с кофе, сделала большой глоток, сливки остались на её верхней губе. — Я сыта, — сказала она, откидываясь на спинку стула. Её живот — круглый, упругий — был туго набит. Он выпирал ещё больше обычного, кожа натянулась, пупок смотрел вперёд. Груди покоились на животе, между ними застряла крошка от круассана. — Правда сыта? — спросил Илья. — Почти, — она посмотрела на остатки. — Ещё один блинчик остался. Но я не влезу. — Я доем, — сказал Илья. — Не смей. Это мой блинчик. Я его съем через час. — Через час он остынет. — Я люблю холодные блинчики. Он улыбнулся, встал, подошёл к ней. Наклонился, поцеловал в макушку. — Иди спать, — сказал он. — Я уберу со стола. — Не могу идти, — сказала Ульяна. — Я слишком много съела. Она попыталась встать — и не смогла. Ноги не держали. Живот тянул вниз. Она крякнула, опёрлась на стол, но Илья подхватил её под руки. — Я же говорила, — пробормотала она. — После нашего секса и твоей еды я не хожу. — А летаешь, — поддел он. — Именно. Он довёл её до кровати — она шла, переваливаясь, придерживая живот руками, словно беременная. Упала на постель, раскинулась звездой. Её тело заняло почти всю кровать. — Илюш, — сказала она, глядя в потолок. — Ммм? — Ты купишь продукты сегодня? — Куплю. — И завтрак закажешь? — Закажу. — И обед? — И обед. — И ужин? — И ужин. Она повернула голову, посмотрела на него. Голубые глаза были сонными, тяжёлыми, но в них светилось что-то тёплое. — Ты хороший, — сказала она. — Даже когда забываешь про холодильник. — Я не забываю, — сказал он, садясь рядом. — Я просто... иногда занят. — Ты всегда занят. Но ты меня любишь. — Люблю. Она закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным, глубоким. Ульяна спала — сытая, любимая, сытая. Илья сидел рядом, смотрел на неё, на её огромный живот, который мерно поднимался и опускался, на её разметавшиеся по подушке волосы, на её приоткрытые губы. Она что-то прошептала во сне — неразборчиво, но очень нежно. Он накрыл её одеялом, поцеловал в лоб, пошёл убирать со стола. И заказал продукты — на неделю вперёд, с запасом, чтобы она никогда больше не просыпалась в пустом холодильнике. Ульяне снилось, что она плывёт в молочной реке с кисельными берегами. Берега были мягкими, как её живот, и пахли ванилью. Она плыла и ела берега, а река становилась всё слаще. Потом ей приснился Илья. Он кормил её с рук чем-то горячим, вкусным, и она ела, ела, ела, пока не проснулась. Было уже утро следующего дня. За окном светило солнце. На кухне пахло свежей выпечкой. Ульяна села на кровати — тяжело, кряхтя, придерживая живот. Груди качнулись. Она потянулась, зевнула и пошла на запах. Илья стоял у плиты, жарил блинчики. Рядом на столе уже стояла тарелка с готовыми, гора сырников, кувшин со сметаной и огромный стакан апельсинового сока. — Доброе утро, — сказал он, оборачиваясь. — Доброе, — ответила Ульяна, садясь за стол. Она посмотрела на еду, потом на него, потом снова на еду. — Ты меня балуешь, — сказала она. — Ты это заслужила, — ответил он. — За вчерашнюю яичницу. Она засмеялась — тихо, счастливо, и потянулась за блинчиком.