Хотя бы ты

Альцест стоял на балконе своей обсерватории, вглядываясь в темнеющий сосновый лес. Деревья тянулись к небу, словно пальцы, молящие о пощаде. Но сейчас, в этот вечер, его мучило нечто иное. День выдался хлопотным. Сначала встреча с Джастом — тот согласился помочь с замками, кивнул своей обычной загадочной полуулыбкой, и они разошлись. Потом Альцест заглянул к Алфёдову — снеговик возился с камерами и просил помочь. Вроде всё шло своим чередом. Но кого-то не хватало. Это чувство преследовало его уже давно, грызло изнутри, как ржавчина, разъедающая металл. Контора Дровосеков давно распалась . Их уже ничего не связывало. Ничего, кроме тяжёлого, как свинец, прошлого. Альцест машинально потянулся к шее, пальцы нащупали холодный металл кулона. Он открыл его — маленькая фотография, застывшая во времени. Пятеро фигур, смотрящих с выцветшего снимка. Он, Альцест — бородатый, всегда считавшийся мудрым, старшим. Алфёдов с его ледяной отчуждённостью. Джаст — серый кардинал, вечно себе на уме. Чучело Сантоса — в тот день его не было, и друзья пошутили, подставив вместо него манекен . И Секби. Секби стоял отдельно. Даже тогда, на фотографии, его взгляд был каким-то потухшим, уставшим. Альцест тогда не придал этому значения. Многое в жизни бывает, подумал он. Но это же не приведёт ничему серьезному? Привело. Альцест тогда воспринял решение Секби как предательство. Ящер умер в его глазах в тот самый момент, когда сказал, что уходит. Альцест винил его в распаде конторы, который случился после. В том, что Секби вступил в ГНДР и втянул туда же Джаста. «Предатель», — шептал тогда Альцест, и это слово жгло губы. Прошёл год. Год, за который Альцест ни разу не извинился. Не поддержал. Просто свалил все грехи на ящера, оставив его одного тонуть в чувстве вины. «Стоит извиниться», — эта мысль ударила наотмашь, заставив старика поморщиться. Он открыл личный чат с Секби. Текстовый курсор мигал в пустом поле, насмехаясь над ним. Альцест был самым старшим, самым опытным, и столь мудрый человек… поддался эмоциям. Совершил глупость. И теперь банально не знал, как позвать на встречу, что написать. Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение. Нашёл причину — деловую, пустую. Встреча на спавне. Отправил. Встреча Альцест пришёл раньше. Намного раньше. Стоял на спавне, в том самом месте, где днём кипела жизнь. Сейчас здесь было тихо. Вечер. Он собирался с мыслями, прокручивал в голове слова, которые так и не мог подобрать. Секби опоздал. Всего на несколько минут, но для Альцеста они растянулись в вечность. — Прости, прости! — голос ящера разорвал тишину, и Альцест услышал эти дурацкие, извиняющиеся нотки. — Задержался немного, там эти, короче... Ты знаешь. Альцест стоял спиной, слушая, как Секби пытается оправдаться. Глупая улыбка, неловкий смех — он ещё не знал. Понятия не имел, зачем его позвали. Секби продолжал извиняться, но вдруг запнулся. Заметил, что собеседник молчит. — Альцест? Ты чего? Всё нормально? — Голос стал тише, в нём проскользнуло беспокойство. Секби заглянул в лицо старшему, пытаясь поймать взгляд, но блик на очках скрывал глаза. Альцест глубоко выдохнул. Он медленно повернулся и положил ладонь на плечо Секби. Тяжёлую, мозолистую ладонь человека, который слишком много работал топором. — Нам надо серьёзно поговорить, — сказал он. Голос сел, прозвучал глухо, незнакомо. Секби не понимающе моргнул. Глупая улыбка не сходила с его лица. Альцест не знал, как подступиться. Слова застревали в горле, как комья земли. Где та мудрость, которую ему приписывали? Где та уверенность, с которой он вёл контору, строил радиотелескопы, анализировал космические угрозы? Внутри был просто человек. Старый, уставший, напуганный. Который боялся, что сейчас его не поймут. Или поймут неправильно. Или вообще пошлют куда подальше — и будет заслуженно. — Секби… — Альцест снял очки. Глаза покраснели, под ними залегли тени. — Я… чёрт. Он замолчал. Секби замер, глядя на него. Улыбка сползла с его лица. — Что с тобой? — спросил ящер уже серьёзно. — Ты какой-то… — Я дурак, — выдохнул Альцест. — Старый, гордый, глупый дурак. Я… год назад… когда ты ушёл… Слова не шли. Он чувствовал, как к горлу подступает ком, как глаза начинают щипать. Секби молчал, но в его взгляде появилось что-то новое — напряжённое, настороженное. — Я наговорил тебе тогда… — Альцест сглотнул. — Я обвинил тебя во всём. В распаде конторы. В том, что Джаст ушёл. В том, что… что мир... мой мир рухнул. Я назвал тебя предателем. Я… Его голос дрогнул. — Я не спросил, почему ты ушёл. Не спросил, что у тебя внутри. Просто… вычеркнул. Потому что мне было больно. Потому что я привык, что ты рядом. Потому что… потому что я старый эгоист, который думал только о себе. Тишина повисла между ними, густая, как смола. — Секби, я… — Альцест посмотрел прямо в глаза ящера, и в его взгляде не было ничего, кроме боли. — Прости меня. Пожалуйста. Я не имел права так с тобой поступать. Не имел права называть тебя тем, кем ты не был. Ты не предатель. Это я… я предал тебя. Предал нашу дружбу. Предал всё, что у нас было. Он замолчал, тяжело дыша. Ладонь всё ещё лежала на плече Секби, и Альцест чувствовал, как напряжены мышцы под хаори. Секби не двигался. Не говорил. Просто смотрел, и в его глазах отражалось что-то нечитаемое. А потом он засмеялся. Тихо, надрывно, почти истерично. — Ты… ты серьёзно? — голос ящера дрожал. — Сейчас? Спустя столько времени? Ты… ты пришёл извиниться? — Да, — твёрдо ответил Альцест. — Должен был раньше. Но я трус. Смех оборвался. Лицо Секби исказилось — от удивления к гневу, от гнева к чему-то такому, что Альцест не мог разобрать. Сначала это была просто боль, но она сворачивалась, закручивалась, превращаясь во что-то острое, живое, готовое разорвать грудь изнутри. — Ты… — прошептал ящер, и в его голосе зазвенела ярость. — Ты знаешь, как мне было? Знаешь, что я чувствовал? — Он не ждал ответа. — Я ушёл, потому что… потому что больше не мог! Я выгорел! Я каждый день просыпался с мыслью, что должен кому-то что-то доказывать, что должен быть сильным, быстрым, умным, но… я не мог. Просто не мог! Он вырвал плечо из руки Альцеста, отшатнулся так резко, будто прикосновение жгло. — А ты… ты даже не спросил! Ты просто вычеркнул меня! Как будто меня никогда не существовало! А когда я попытался найти себя, вступил в ГНДР, ты… ты смотрел на меня как на врага! Я не хотел тебя предавать! Я просто… я просто хотел, чтобы меня кто-то заметил! Чтобы кто-то сказал, что я важен! Голос сорвался. Трещина пробежала по его словам, и ярость начала осыпаться, обнажая под собой мокрую, незажившую рану. Секби замолчал, тяжело дыша. Альцест видел, как дрожит его тело — крупная дрожь, от которой тряслись плечи, пальцы, даже челюсть. Как сжимаются кулаки, белые от напряжения. Как на глазах выступают слёзы — но он их сдерживал, не давал упасть, потому что если они упадут, он развалится на куски. — А ты… — выдохнул ящер, и голос его стал тихим, почти мёртвым. — Ты назвал меня предателем. Это прозвучало не как обвинение. Как приговор. Вынесенный себе. — Ты назвал меня предателем, — повторил он, и теперь слёзы всё же потекли, потому что сил сдерживать больше не было. — А я просто хотел, чтобы меня заметили. Хотя бы раз. Хотя бы ты. Он закрыл лицо ладонями, и плечи его беззвучно заходили ходуном. Альцест стоял, не в силах пошевелиться. Каждое слово врезалось в него, как топор в дерево — глубоко, необратимо. Он думал, что знал Секби. Думал, что понимал его боль. Он не знал ничего. Альцест стоял напротив. Губы его дрогнули, разомкнулись — он хотел что-то сказать. Что угодно. «Прости». «Я дурак». «Я всё понял». Но воздух вышел без звука. Рот открылся и закрылся, как у выброшенной на берег рыбы. Глаза за очками стали мокрыми, красными, но он даже не моргнул. Секби смотрел на него. Смотрел, как шевелятся губы старшего, как по лицу течёт беззвучная судорога. И в этом молчании, в этой абсолютной неспособности ответить было больше правды, чем в любых извинениях. — Ублюдок, — выдохнул он. Голос сел, превратился в шёпот. — Старый ты ублюдок. Они стояли друг напротив друга. Метр. Всего метр, который вдруг стал пропастью. Секби не двигался. Пальцы его разжались, кулаки обмякли. Он смотрел куда-то в сторону, на землю, на магазины вокруг — куда угодно, только не на Альцеста. А потом его колени подогнулись. Не сразу. Сначала он просто покачнулся, как дерево, которое подпилили у основания. Потом ноги стали мягкими, ватными, и он начал оседать — медленно, неловко, не пытаясь удержаться. Просто перестал быть. — Секби! — Альцест рванул вперёд, упал на колени рядом, подхватил ящера за плечи, не давая ему рухнуть лицом в землю. Секби не сопротивлялся. Не обнимал в ответ. Он просто висел на руках Альцеста, тяжелый, как мешок с камнями, и его тело трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Он не рыдал в голос — он задыхался. Всхлипы вырылись из горла хриплыми, рваными звуками, похожими на кашель. Слёзы текли по морде, падали на куртку Альцеста, но Секби даже не пытался их вытереть. — Прости, — шептал Альцест, прижимая его к себе. Голос ломался. — Прости. Прости меня. Он гладил ящера по голове, по спине, чувствуя, как под пальцами ходят ходуном лопатки. Секби вцепился в его футболку — не в плечо, не в руку, а просто в ткань, на уровне груди, пальцами, которые уже ничего не сжимали, просто держались, потому что если отпустят — упадут в бездну. — Я так виноват, — Альцест и сам не заметил, как по его щекам потекли слёзы. Горячие, солёные, давно забытые. Он не плакал годами. Считал это слабостью. Но сейчас, держа в объятиях того, кого считал потерянным навсегда, он понял: слабость — это неумение упасть на колени раньше. — Я... Он не договорил. Секби глухо застонал, сильнее вжимаясь лицом ему в грудь, и Альцест замолчал. Слова были не нужны. Они стояли на коленях посреди пустого спавна, обнявшись, как два выброшенных на берег существа, которые наконец-то нашли друг друга в тумане. Секби больше не кричал. Не обвинял. Он просто плакал — долго, тяжело, без надежды на то, что когда-нибудь это перестанет болеть. Альцест держал его и не отпускал. Впервые за год.