Хюгге.

***

      Уилл все никак не мог привыкнуть к хорошему. Ему словно бы добрый дедушка с этикетки «Coca-Cola» вручил мешок конфет. А под праздничным костюмом Грэма, между прочим, — множество шишек. Вот он и ждал очередную, предполагая, что сейчас из подарка судьбы высунется кулак и ка-ак ударит в челюсть! До звездопада из глаз, какого не видел август в сельской местности. Мужчина осторожничал каждый день, опасаясь, что на работе на него упадет наковальня, или в магазине он попадет в драку из-за последней банки «Nutella», например. Не может же быть все так хорошо! Или может?..       Грэм открывает жалюзи век, потягиваясь в постели. Вторая половина кровати теплая, значит, Лукас проснулся недавно. Мужчина перевалился на нее, словно перекати-поле, гонимое западным ветром, чтобы вдохнуть аромат. Задравшаяся майка оголяла аккуратный живот, отчего телу было холодновато. Уилл скомкал одеяло воспитателя и обнял его, а потом вспомнил, (благодаря запаху пива), что он вообще-то обижен на партнера. Профайлер начал брыкаться, будто кролик на приеме у ветеринара, пытаясь скинуть с себя предмет постели. Нежиться, как Львенок на песке , больше не хотелось — нужно найти свою Черепаху в очках.       Лукас помог Эбигейл забраться на подоконник, откуда открывался хороший вид на готовку. В перерывах между нарезкой курицы и перемешиванием яиц в миске воспитатель заплетал Спящую Красавицу , параллельно спрашивая у нее перевод слов с датского на английский. — Rygsæk? — Рюкзак. Или ранец, — зевая, отвечала девочка. — Godt gået. Hvordan oversættes «blyant»? — Папа… — Нет, Эбигейл, «blyant» — это… О, действительно папа. Извини, милая, не заметил его, — рассмеялся Лукас и расправил руки для утренних объятий.       У них в целом было много ритуалов. Не тех, что показаны в британском фильме ужасов , а более добрых. Например, они оставляли записки на пробковой доске (Лукас принес ее из садика и починил). Небольшой цветной квадратик с глупым смайликом или пожеланием отлично поднимал настроение перед работой. А еще у них был день «Без них»: без детей, без коллег, без звонков, без забот. Проводился каждые две недели и был долгожданнее любого праздника.       Уилл посмотрел на Лукаса с неким разочарованием и осуждением, как мать на своего ребенка, загремевшего в подразделение по делам несовершеннолетних, и прошел мимо. Воспитатель неловко опустил руки, будто более не разъяренный гусь, и начал перебирать варианты причин недовольства своего возлюбленного: он просил тосты с джемом на завтрак? Нет, точно не заказывал. Воспитатель случайно надел его халат? Они так делают, да и это не причина для подобного взгляда. — Эбигейл, оставишь нас? — попросил Уилл, стараясь произнести слова максимально деликатно, без раздражения, присущего носу аллергику весной. — Лукас еще не заплел меня, хотя обещал, что моя прическа будет самой-самой smuk в садике! — Она будет, Эбигейл. Я успею выполнить свое обещание. Проверь пока свой рюкзак, хорошо?       Девочка мигом убежала в комнату, в которой стало в два раза больше игрушек и в два раза больше учебников и рабочих тетрадей по датскому языку. Пребывание дяди Лукаса дома оставляло свой след на бытовой жизни. — Где был? — спросил Уилл, скрещивая руки на груди. — Ты знаешь, — ответил Лукас, ставя смесь для омлета в микроволновку. Воспитатель делал это с таким нейтральным лицом, что можно было подумать, будто он — оператор кремационной печи с пятидесятилетним стажем. — Нет, не знаю. Ни СМС-ки, ни звонка. Ты пил, черт знает где, хотя говорил, что вернешься, и мы проведем вечер с детьми. Сам же «Монополию» купил, — давит Грэм, вставая почти вплотную к партнеру. — Лукас, если скажешь, что у тебя разрядился телефон, я сочту тебя куда более наивным, чем представляю сейчас. — Уилл, я понимаю, что виноват, но всю ночь мы с еще более-менее трезвым товарищем оттаскивали других от воды. Потом развозили всех по домам, чтобы они шишек не набили или того хуже, — устало произнес Лукас. — К тому же Маркус писал, что не сможет приехать. — Уверен, я ему просто не нравлюсь, — фыркнул профайлер, отходя к столу.       Воспитатель покачал головой и проследовал за ним, обнимая со спины, точно коала родную ветку. Губы расположились на шее, оставляя тепло, как после капли расплавленного воска. Уилл не мог долго противостоять очарованию датчанина, поэтому провернулся в объятиях и разместил собственные руки на чужой спине. А затем он оттянул голову Лукаса за волосы, устанавливая зрительный контакт. — В следующий раз я просто приеду за тобой и молча затолкаю в машину, ясно? — Jeg forstår ikke, hvad du taler om, mand! — улыбнулся воспитатель и хлопнул партнера по бедру, когда прозвучал сигнал микроволновки, похожий на тот, что раздается после «Это автоотвечтик. Оставьте свое сообщение. Абонент Вам перезвонит». — Садись, позавтракай. — Какие планы на день? — Отведу Эбигейл в сад, а потом займусь рутиной, если дети не загребут. Есть предложения? — Хотел предложить поохотиться или порыбачить днем, — сонно проговорил Уилл, обнимая себя при этом, как любительница абсента с картины Пикассо . — Med dig er jeg klar til at fange hjorte i net og skyde i søen… — Может, наоборот? — Не-а, — заулыбался Лукас, ставя перед Грэмом тарелку с омлетом и тостом с сыром, а затем целуя в макушку. — Извини, что заставил… bekymring… Волноваться! Со мной все будет в порядке, Уилл. Не забудь выпить таблетки.       Эбигейл уже завтракала сухими радужными колечками и яблоком, так что Лукасу оставалось проверить, не надето ли платье задом-наперед, и отвести девочку в сад. Дошкольница, к слову, достаточно легко приняла воспитателя.       Поначалу Уилл просто приводил того домой, чтобы Лукас был на фоне, словно звук дождя или видео на YouTube, открытое перед сном. Эбигейл порой подбегала, здоровалась уважительно и исчезала вновь. Затем Лукас начал оставаться на ночь: читал для нее сказки «Мудрая королева Дагмар» и «Девочка со спичками» вечером, поправлял одеяло и почему-то уходил не вниз, а в комнату папы. Вообщем, как-то прижился, будто некогда сломанная ветка яблони к стволу. Грэм был несомненно рад этому факту. Адаптация Маркуса проходила… тяжелее.       Уилл помнил, как после телефонных разговоров с сыном, Лукас возвращался абсолютно раздавленным, будто поделка из пластилина, упавшая на пол в оживленном классе. Воспитатель ложился рядом с Грэмом, и они просто молчали, а потом профайлер предлагал поговорить или прогуляться, чтобы отвлечься и обсудить уже на улице, где можно будет выпить пива без вопроса «А можно и мне этот сок?». — Пока, папа! Я буду хорошо себя вести! — пообещала Эбигейл, выбегая за дверь.       Грэм встал из-за стола и, одергивая футболку вниз, чтобы никого не смущать (ох уж это утреннее явление), вышел проводить семью. Фанни, переставшая слышать голос первого хозяина, кинулась на улицу, забрасывая Уилла лаем: «А ты чего стоишь?! Уходят же!». Внизу улицы раздался детский смех и взрослый бархатный голос. Мужчина подумал о том, как он счастлив. Хотелось танцевать или летать по дому как парень из рекламы «Cillit BANG» . Профайлер прикрыл дверь и вернулся на кухню. Проходя мимо пробковой доски, он заметил новый рисунок:

      грустный *ੈпьяный‧₊˚олень с бутылкой в руке просит прощения

      Написано и нарисовано криво, но до безумия мило. Уилл улыбнулся и забрал бумажку, тут же пристраивая ее в кошельке.       Грэм послонялся по дому, как неприкаянная душа на кладбище, и вернулся в постель, хранившую запах партнера. Полежал так какое-то время, проследил глазами за полетом неизвестного насекомого, влетевшего в комнату, а потом решил заправить кровать и приготовить все для охоты в лесу.       Очищая ствол от следов пороха, мужчина невольно возбуждался: в среду на той неделе Лукас прошмыгнул к нему в уборную и, сев рядом с ванной на колени, начал выманивать из Уилла стоны, будто фокусник платки из шляпы. В названный вечер вода в ванной стала на тон мутнее, словно в нее влили баночку белой гуаши или молока. Обработка металлических деталей ружейным маслом тоже оказалось процессом весьма будорожащим. Уилл решил поскорее закончить с приготовлением, пока фантазия окончательно не пустилась в пляс. Он собрал рюкзаки: тревожность заставила положить все от бинтов до бутылок воды. Вероятно, Грэм взял даже лишнего… Лукас никогда не выставлял осторожность Уилла в плохом свете: не смеялся, когда он проверял дверь перед выходом три раза; не смеялся, когда партнер перечитывал седьмой раз письмо для начальства. — Jeg er hjemme! — Jeg er i husets kælder! — передразнил Уилл, выглядывая из комнаты, как чертик из табакерки. — У меня есть кое-что для тебя, — загадочно протянул Лукас, подавая партнеру руку. Тот хлопнул по ней, мол «Сам справлюсь!». Они сели на диван в гостиной, и Грэм заинтересованной подался корпусом вперед, когда воспитатель начал шарить по карманам кофты.       Мужчина, какого вся улица зимой узнавала благодаря синему-синему шарфу, достал сложенный в несколько раз лист. В те долгие секунды, пока Лукас разворачивал его, Уилл продумывал варианты по поводу содержания бумаги: возлюбленный наконец-то продал свой дом? Грэма хотят повысить, а это — приказ из клинического центра? Реальность оказалась… проще.       Воспитатель еще раз взглянул на бумагу, а после показал ее и Уиллу. На ней оказались изображены они. Две созданные детской рукой каракули: одна с очень кудрявой головой, другая — в очках. Над ними, словно радуга, тянулась надпись: «Lærer Lucas og hans kæreste Wiliam» . Грэм сощурился и выдал: — В моем имени две «л».       Лукас дернул головой и шикнул, убирая лист на диван. — Детское творчество — бесценно. Ничего ты не понимаешь, Уильям с одной «л». — Все я понимаю, Укас без «л»! — запротестовал Уилл и еще раз взглянул на рисунок. — Кто автор этого шедевра? — Одна из подруг Эбигейл. Она часто видела нас вместе с тобой в приемной или в час закрытия сада, вот и изобразила. Я боялся, что меня отстранят от работы с детьми из-за романа с тобой, но, видимо, мои люди и правда tolerant в отношении этого вопроса. Про тебя даже спрашивали недавно: «А когда придет тот американец?», «Лукас, а вас не обижает Уилльям?». — Пф, тебя-то обидишь… Вот какая группа поддержки. До лица не дотянутся, а колени все изобьют, — улыбнулся Грэм, ложась головой на колени партнера и прикрывая глаза.       Воспитатель провел рукой по волосам возлюбленного, отмечая его привлекательную наружность. Уилл был красив для него в любые моменты: во время панической атаки, когда чувствовал вину за неверно поставленный диагноз; по уши в озерной воде, если падал на рыбалке в попытке победить рыбину… Если на Давида Микеланджело вылить ведро краски, он тоже не утратит своей красоты. Лукас собирался поцеловать Грэма в лоб, но тут на живот профайлера вскочила Фанни. Уилл болезненно ухнул, а когда увидел несущегося со второго этажа Уинстона, тоже желающего посидеть на ручках, выставил ладони вперед, пытаясь предотвратить собако-лавину. Не получилось. Грэм вытащил хвост изо рта и нахмурился, видя, что Лукас смеется, но не помогает. — Ты против собаки выстоять не можешь, куда тебе в лес, Уилли? — улыбнулся воспитатель. — Молчи, если хочешь жить. Сам изобразил себя в виде оленя, перепутаю — застрелю. — Понравился рисунок? — Да. А самое главное — с моралью.       Они полежали на диване с полчаса с видом Бога-Отца и Адама , по окончании этого времени все же решая встать и выйти на охоту. Уинстона и Фанни оставили за главных: те, впрочем, и не переворачивали свои миски в порыве бунта.       Мужчины вышли навстречу середине августа, поселившейся в лощинах и воздухе. Лукас заботливо застегнул ветровку Грэма до самого подбородка, несмотря на возражения партнера. Вопреки каноничному опыту каждого ребенка, воспитатель сделал это осторожно, не защемив кожу. — По привычке? — По привычке.       Партнеры зашагали в направлении просторной рощи, в которой дышалось свободно-свободно, словно старые легкие вытащили, вытряхнули, как мешок для сбора пыли в пылесосе, и вставили обратно. Все еще зеленые листья веселили. — Осень. Как много на земле жёлтых листьев! Я никогда столько не видел зелёных… — задумчиво воспроизвел знаменитое хокку профайлер. — Сейчас август. Но… в этом твоем нескладном стихотворении есть какой-то иной смысл, да? — спросил датчанин, высматривая косуль или уток у озера. — Есть, — согласился Уилл, улыбаясь.       Во время прогулки они много общались: Грэм с гордостью разводил руки в стороны, показывая, каких рыб удавалось выловить, Лукас смеялся, порой не веря. Воспитатель делился случаями из педагогической практики, и Уилл его отлично понимал — сам же преподавал.       Воспитатель замедлил шаг, когда на пути начали попадаться белые блоки соли. — Это ты сюда принес? Lokkemad? — спросил шепотом Грэм, стараясь контролировать свои шаги, будто ниндзя, пробирающийся во дворец императора. Лукас кивнул. — Когда успел? — Пока ты болел, не привыкший к здешнему климату, min kære, — пояснил датчанин, пригинаясь. — Скоро их лежки пойдут. Будь осмотрительнее.       Действительно, вскоре стали попадаться очищенные от земли небольшие территории, походящие на проплешены на голове старшеющего человека. Уилл представил, как пуля попадает в область сердца, которое расположено в передней части туловища под лопаткой передних лап. Как бедное животное ничего не успевает осознать, не успевает предупредить голосом семью и падает, словно спиленный лесной гигант. По спине пробежали настоящий марафон мурашки. С одной стороны хорошо, что косули тут — не они. С другой, впрочем, плохо, что оружием обладает самый кровожадный вид на Земле. Лукас вывел партнера из забвения поцелуем, как в сказке, и указал пальцем на лежащих рядом друг с другом косуль. Они смотрели в разные стороны, как мышиный король. — Предоставлю право тебе. Skyd den der . Порази с первого раза, не мучай.       Воспитатель нередко чувствовал угрызение совести за то, что днем в саду говорит о том, как плохо стрелять в птиц из рогаток, а вечером перекидывает ружье через плечо и шагает в лес. Однако у него были некоторые принципы: не разлучать мать и ребенка, устраивать быструю смерть, не осквернять тело, взамен на собрата приносить соль или фрукты к месту его гибели…       Грэм покрепче сжал ружье, будто вожжи неуправляемого коня, и прицелился. Он задержал дыхание и подавил тряску рук. Лукас подправил дуло и положил ладонь мужчине на плечо, вселяя странную уверенность и облегчение.       «Ты убивал и раньше» — «Нет же… Я не убивал».       Раздался выстрел, прокатывающийся по округе, словно мегацунами в заливе Литуйя . Косуля перевернулась на бок и замерла. Ее душа призрачной тенью скрылась среди холмистых пейзажей, чьему притяжению тяжело было противиться . Уилл потупил взгляд и уставился на тело животного, что больше никогда не побежит, рассекая рогами воздух. Рыб было легче ловить…       Воспитатель обнял профайлера и бодро заликовал. — С первого раза даже! Nå, giv mig det! Горжусь тобой, Уилли!       Лукас прошагал к косуле и, извинившись перед ней, присел на корточки, чтобы рассмотреть добычу поближе. Глубокая рана еще дымилась. По капле на землю точилась кровь, делая темную землю еще более темной. Других косуль и след простыл. Охотники и не собирались стрелять по ним, но те решили не проверять наглость людей. — В следующие выходные будем рыбачить, — жестко сказал Грэм, присаживаясь рядом с Лукасом.       Следующие выходные наступили, а ботинки в резиновые сапоги — нет. Уилл сидел напротив Маркуса, чувствуя себя подозреваемым на допросе. Сын Лукаса нетерпеливо стучал по столешнице, дожидаясь возвращения отца из кухни. Маленькая Эбигейл болтала ножками и уплетала синнабоны (как выяснилось, воспитатель пек их каждое хюгге), не упуская возможности поблагодарить пекаря в десятый раз: «Спасибо, Лукас! Какие они lækker ! Спасибо-спасибо-спасибо!».       Датчанин слегка сдвинул «Монополию» в сторону, покачнув уже установленные Маркусом домики , и поставил на край стола поднос с глинтвейном и одной кружкой какао специально для Эбигейл. — Мне никогда особо не было это интересно, но… как вы познакомиться? — на ломанном, как светящаяся палочка на концерте, американском английском спросил молодой человек. Им преподавали язык в школе, но не на должном уровне.       Лукас положил голову на плечо Уилла, надеясь, что объяснение тот возьмет на себя: рот был занят вкуснейшим напитком, так что прерываться точно не хотелось. — Твой отец просто очень чувственный и добрый человек, Маркус. В такого трудно не влюбиться. Покупаю, кстати, — двигая свою фигурку собачки (Вы сомневались?), сказал Грэм. — Э-эй! Я хотела все lyserøde ! Лукас, скажите ему! — Милая, если хочешь, я отдам тебе свою синюю карточку. Она лучше, — предложил альтернативу воспитатель. — Marcus, jeg beder dig ikke om at kalde Will «far», men vær sød over for os. Din far er glad. Jeg tror, ​​det er det vigtigste. Er det ikke? — Jeg ved det, far. Det er bare meget uventet. Jeg håber du i det mindste forbliver en mand…       Уилл внутренне улыбнулся. Он редко позволял Лукасу доминировать над собой. Не потому, что воспитатель был плох, напротив: он был слишком хорош с чужим семенем меж бедер. К тому же Грэму куда приятнее было управлять ситуацией, чем оставаться подконтрольным. Датчанина почти все устраивало. Они еще не ссорились по этому поводу. — Det er ikke din sag, Marcus. Lad være med at mudre dit snavsede vasketøj op. Kast med terningerne, søn. Jeg vil elske dig ikke mindre. — ласково проговорил воспитатель, подавая молодому человеку предмет игры. Маркус, сделав отсылку на момент из фильма «Джуманджи» (еще той, старой версии) провернул ладонь ребром, так что кубики фактически бросил подозрительно удачливый в игре Лукас. Они оба улыбнулись.       Эбигейл попыталась стащить тем временем из банка родного отца оранжевую купюру. Грэм сделал вид, что ничего не видит, и позволил девочке быть самой хитрой за столом. — Мама очень грубо отзывается о тебе, пап. И о Вас, мистер Грэм. Называет вас плохими словами, — решил поделиться Маркус. — «Ты не можешь запретить окружающим думать и говорить что-либо о тебе, но зато ты всегда можешь позволить себе не обращать на все это внимание…» — воспроизвел некогда увиденную в Pinterest цитату Уилл, стараясь говорить медленно, чтобы Маркус понял посыл. — Мы вот не обращаем. Да, Лукас? — Javel! Еще бы на такие мелочи жизни оборачиваться. Эбигейл, ходи, пожалуйста. Тебе не будет плохо от сладкого, милая? Я не отбираю. Просто беспокоюсь. — Не-ет, мне теперь всегда будет хорошо… Спасибо, Лукас, Вы — лучший! — Я все еще тут… — подал голос Грэм, на что получил утешительный поцелуй в висок.       Игра закончилась победой Маркуса, но молодой человек взял в руки правила на листе и с задумчивым видом на английском произнес: «А… Э-э… Тут написано, что в случае победы парня датского происхождения, выигрыш отдается девочкам в красивых платьях и с темными длинными волосами!». Эбигейл радостно захлопала в ладоши, хоть и не поверила. Лукас с Уиллом переглянулись и почувствовали нечто новое. Они пока не могли назвать себя словом на «с» , но язык поворачивался в правильном направлении. — Fuck! — выругался молодой человек, начиная быстро одеваться, словно пожарный на вызов. — Маркус, ты куда-а?.. — разочарованно спросила девочка, выбегая за юношей. — Сейчас мать приедет. Я совсем забыл. Не хочу, чтобы она доставала вас. Вы… хорошие ребята. Пока, Эби. Поздравляю с победой. До свидания, мистер Грэм. Доброй ночи, пап! — уже из прихожей крикнул Маркус. Лукас крепко обнял сына, отстранил его от себя за плечи и с гордостью посмотрел в глаза подросшего мальчика, двенадцать лет назад прибегающего в слезах из-за разбитой коленки.       Мужчины занялись уборкой игорного стола, будто они — швейцарские крупье. Коробка с игрой прыгнула, точно кот, на верхнюю полку в гостиной, дожидаясь следующих выходных. Они вместе вымыли посуду, а потом еще немного посидели на кухне, разговаривая о перспективах отношений и о том, как облегчить привыкание Маркуса к изменениям. Когда Уилл устало откинулся на стуле, воспитатель помассировал его голову и плечи, а затем предложил ложиться. Профайлер охотно кивнул и, притянув к себе нависшего над ним Лукаса за щеки, поцеловал, держа достаточно крепко, чтобы мужчина не мог прервать этот момент. Датчанин усмехнулся, поправил длинную челку и удалился в ванную, в которой остался аромат детского геля для душа — Эбигейл уже умылась и ожидала сказку.       Грэм отворил дверь их спальни, выходящую на балкон, расправил постель, взбил подушки и зашел в комнату дочери. — Как тебе вечер, Эби? — поинтересовался профайлер, присаживаясь на край кроватки. — Просто «во»! Маркус прикольный. Он, наверно, поддавался мне иногда, но мальчики и должны уступать девочкам же, да? А еще мне нравится то… Ну-у… То как вы вдвоем смотритесь с Лукасом. Похожи на двух сонных совушек. Мне нравится Лукас. А тебе? Ты любишь его, пап? — Рад слышать, что ты осталась довольна, — мужчина погладил дочь по волосам. — Люблю. Запомни, пожалуйста, Эби, если кто-то скажет, что это неправильно, не слушай. Любить можно кого угодно, если это в рамках закона. Несмотря на то, что мы оба мужчины, я очень люблю Лукаса. Он многое сделал для нас с тобой. И надеюсь, ты все также не против того, что мы вместе… — Конечно нет, папочка! — воскликнула Грэм, обнимая отца за шею, и улыбаясь воспитателю, стоящему в темноте коридора, как Дракула в гробу. Он все слышал.       Датчанин намеренно громко покашлял из-за угла, а после вошел в детскую. — Шушукаетесь? — спросил он, улыбаясь. — Занимай душ, Уилли. А мы пока почитаем, да, Эби? Что хочешь сегодня?       Когда Грэм оставил их вдвоем, девочка жестом попросила воспитателя приблизиться к ней. Лукас подался корпусом вперед и поправил прямоугольные очки. — Я не хочу сегодня сказку, Лукас. Вы можете мне рассказать о том… за что вы любите моего папу? Или просто что-нибудь о вас двоих. Это так непривычно, что два мальчика целуются.       Мужчина призадумался, но, раз Уилл спокойно обсуждает их отношения с дочерью, ему тоже можно. Воспитатель тогда рассказал, что он еще никогда не встречал человека, отличного во всем и одновременно с тем похожего, как одна капли воды на другую. Лукас с упоением делился с Эбигейл самым сокровенным — его чувствами. Он многое вспоминал: от более развернутой истории их знакомства до маленьких радостей, получаемых в течение дня от общения друг с другом. Девочка слушала самым внимательным образом, каким даже не слушает сказки (а их она очень любит!). — Лукас… Можно задать Вам вопрос? — застенчиво попросила девочка, подтягивая колени к груди. — Разумеется, милая. Задавай, не бойся, — воспитатель установил с ней тактильный контакт и терпеливо качнул головой, будто она была кокосом, подгоняемым волнами к берегу. — Можно я буду звать Вас «папой»?       Мужчина почувствовал, как под ногами становится твердо: он долго ходил по шаткой доске, пытаясь выстроить с Эбигейл более доверительные отношения, чем те формальные, складывающиеся в стенах детского сада. Лукас поджал дрогнувшие в секунде губы. Пересохли. А слово, сошедшее с языка девочки, как ребенок, съехавший с горки и прокричавший на всю площадку «Эге-гей!», стало настоящей живительной влагой.       Воспитатель снял очки, помассировал переносицу и тут же обнял девочку, целуя ее в макушку. До этого Лукас никогда не инициировал более близкое проявление любви: поглаживания — да, объятия — да, но не поцелуи. Ему казалось, он не имел на это права, хотя и принимал в воспитании и образовании дошкольницы неоценимое участие. — Можно, Эбигейл. Я буду очень рад быть твоим папой, хоть и не родным. Для меня это честь, правда-правда, — прошептал мужчина и отпустил дочку. — Но давай договоримся, что в саду я — все еще Лукас. Хорошо? Не будем путать и смущать других детей своим счастьем. — Вас поняла, папа! — Не «Вас», Эби, — улыбнулся шире воспитатель. — Что-то мы засиделись с тобой. Ложись скорее спать, дорогая. Когда уснешь, фея снов наколдует тебе самые красочные видения. Утром расскажи, что рисовала фея, когда приходила. Засыпай. — И ты, пап. Отведешь меня утром в садик? — Больше скажу: и целый день там с тобой проведу, — усмехнулся датчанин, оставляя работающим небольшой ночник в форме месяца, купленный Уиллом в супер-маркете во время семейного шопиинга. В тот вечер Грэм устроил целый спектакль для Эбигейл: показывал созвездвия на чистом-чистом небе; Лукас бросал с крыши дома серебрянные звезды из бумаги, которые она с азартом ловила. А затем воспитатель кинул в руки партнера этот ночник. Дошкольница так пищала от радости, что ее вполне можно было бы обозвать мышонком Пиком .       Лукас прошел в их комнату. Грэм заканчивал вырезать картинки для завтрашней игры, которую хотел провести воспитатель. Сам датчанин забыл об этом, и пришлось бы чистить зубы и вырезать, завтракать и вырезать, вырезать и вырезать… Будь у него сейчас кольцо в кармане — встал бы на колено. Мужчина прошел к Уиллу и обнял его крепче обычного, прижимая голову к груди, в которой быстро-быстро билось ликующее сердце. — Вы — мои два подарка от судьбы. Она назвала меня «папой»… Папой! Представляешь, что это значит?!       Профайлер поморгал пару секунд, обрабатывая услышанное, а затем встал со стула и также стиснул возлюбленного в объятиях, словно очень хорошую книгу со счастливым финалом. Грэм поцеловал Лукаса в щеки. — Ты заслуживал этого и раньше, моя лу-бовь. — Ха-ха, смешно, — по-настоящему усмехнулся воспитатель. — Я так счастлив, Уилл!.. Я, честно, даже не надеялся… Ты же не возражаешь, да? Это правильно? — Лукас, все, что происходит с нами, — правильно. Выдыхай. О втором родителе, тем более таком, Эбигейл и мечтать не могла… В тебе так много любви. Ей очень повезло с тобой. И мне… Мне тоже повезло.       Мужчины упали на кровать. От образовавшегося воздушного порыва, со стола сорвался, словно дельтаплан с обрыва, лист со следами укусов от ножниц. Они смеялись, сами не зная от чего, и целовались, целовались, целовались!.. В 1518 году, в Страсбурге, говорят, случилась какая-то танцевальная чума. Неконтролируемая, неудержимая, массовая. Уилл и Лукас, конечно, не застали ее, зато попали под влияние новой — любовной чумы. — Jeg elsker dig, Will, — прошептал воспитатель, вкладывая в каждую букву частичку своего сердца, точно отрывая от ромашки лепесток за лепестком. Перевод этих слов совсем не обязательно знать, ведь на каком бы языке их не говорили, вы всегда отличите «Ненавижу!» или «С Вас три доллара за кофе» от признания в любви. — Jeg elsker dig så højt… — Og jeg elsker dig meget, Lucas. Jeg har aldrig elsket nogen så højt før, — ответил практически без ошибок профайлер, руками залезая под футболку партнера. — Иди проверь, — жарко выдохнул Лукас.       Грэм тут же покинул кровать и тихо вышел в коридор. Сквозь специально пропиленное отверстие в стене детской комнаты он посмотрел на Эбигейл. Девочка стискивала игрушку в виде солнышка, очаровательно посапывая. Какой бы хорошо актрисой дошкольница не была, притворный сон ей пока не по зубам. Уилл на цыпочках, точно стереотипный воришка с детских картинок, вернулся в комнату, прекрасно зная, что ему сейчас перепает, будто вороне кусочек сыра . Воспитатель, впрочем, и правда был лакомым кусочком, но не сыра, а, скорее, пикантного торта с пьянящей вишней.       Лукас был в ванной на тот момент — выкидывал «грушу» в мусорное ведро и думал над тем, что больше на это в жизни не согласится (можете убрать «не», все Мы знаем, чем кончаются драки влюбленных ). Мужчина критичным взглядом осмотрел себя: волосы еще не отросли до неприличной длины, так что за станок можно не браться; а вот что действительно стоило бы сделать — запретить детям пинать себя, если они недовольны проигрышем в подвижной игре.       Грэм приоткрыл дверь ванной, соединенной с их спальней, и обнял оголенного партнера сзади, целуя в спину, словно утро . Лукас одной рукой взъерошил вихрастые волосы профайлера. Про себя он отметил, что с этой скромной улыбкой на лице Уилл похож на выдру, однажды потерявшую и вновь нашедшую любимый камень для разбивания моллюсков. Грэм проурчал что-то на смеси датского и американского в лопатки. Воспитатель развернулся в объятиях и уточнил. Оказалось, очередное признание в любви. Лукас почти растаял, произнося легкое «Ох, Уилли». — Min lille blide dreng. Hvornår flytter du i børnehaven som psykolog? — Er du ikke bange for, at jeg farer vild blandt mængden af ​​børn? — Ikke mange børn kalder mig «darling» eller «Lou»… — воспитатель ткнул Грэма в бок, как коза рогатая, и, сверкая привлекательными очертаниями, зашагал обратно к постели.       Уилл тоже принял быстрый душ. По крайней мере, ему так казалось. — Ты там умер? — постучался датчанин. — И трех минут не прошло. Соскучился? — Уже все пятнадцать намываешься, — фыркнул Лукас. — О чем задумался? — сразу догадался, в чем дело, партнер.       Профайлер поспешил выйти из уборной. Он отворил дверь и притянул воспитателя к себе за щеки, чтобы вновь поцеловать. — О том, что я ощущаю внутреннее спокойствие уже несколько месяцев. Анализировал свое состояние. Извини, что заставил ждать. Тебе все еще хочется?.. — уточнил стеснительно Грэм, поглаживая партнера ладонями по бедрам, а большими пальцами по животу.       Лукас театрально цокнул, но в ту же секунду отвел партнера к кровати, ложась на нее спиной и разводя ноги, точно мосты или половинки ножниц. Глаза Грэма блеснули, как сережки и кольца, утащенные сорокой. Мужчина, тоже будучи без одежды, навис над возлюбленным, рукой проводя по частично эрегированному органу. Мошонка была мягкой и теплой, на ощупь сошла бы и за подушечки на лапах кота. Уиллу отчего-то нравилось слегка тянуть ее вниз или на себя, чтобы воспитатель жмурился и сдержанно мычал. — Кто у нас плохой мальчик, Лукас? Кто? — вопрошал Грэм, играясь с половым органом датчанина, словно кот с пакетом из продуктового. — Не опошляй это выражение, пожалуйста… Я часто говорю его детям, чтобы пристыдить и… заставить задуматься над поведением, побудить к рефлексии, — попросил Лукас, рефлекторно сжимаясь, когда сухие пальцы Уилла скользнули к выходному отверстию. — Не трать время. Я подготовил себя.       Профайлер кивнул, обещая более не использовать в сексе данное обращение, и открутил колпачок от тюбика со смазкой. Заканчивается. Надо выбрать еще. Они с Лукасом даже пытались установить график работы конкретных аптекарей, чтобы не шокриовать одного и того же объемами закупаемого лубриканта. — Лукас, мы можем остановиться. Тебе завтра на работу, — напомнил Грэм, не торопясь наносить прохладную субстанцию на кожу. — Работа и так fuck меня практически каждый день, — выдохнул воспитатель. — То проверки, то необходимость выйти за другого специалиста, то родители… Я не жалуюсь, но… Nogle gange kan jeg tillade mig selv , чтобы меня fuck мой партнер и будущий муж.       Эти слова стали печатью на листе допуска. Профайлер предложил возлюбленному поцелуй — тот не отказался. Пока их губы все еще мяли друг друга, пытаясь одержать победу в драке за роль гончара, работающего с глиной, Грэм почти неощутимо толкнулся бедрами и охнул от жаркой тесноты.       Лукас еще никому не доверял так свое тело, как Уиллу. Раннее детство не в счет: это проходили все мы, будучи бессознательными и крайне зависимыми существами. Воспитателю даже не нужно было озвучивать желания, чтобы Грэм их реализовал: мужчина, используя свой дар в лучшем его проявлении, угадывал потребности наперед. Именно поэтому вскоре на животе датчанина появилась рука, ласково водящая по кругу, будто бы Уилл проникся искусством «карэсансуй» .       Толчки были точными, как если бы из лука стрелял в мишень профессионал. Грэм виртуозно двигал бедрами, стараясь придерживаться единого темпа. Лукас был довольно тихим: он определенно точно не хотел, чтобы проснулась Эбигейл. В саду проводятся беседы на тему полового воспитания, да, но воспитателю было бы куда стыднее объяснять это все собственному ребенку с глазу на глаз, пока по постели растекаются пятна смазки. Уилл шептал комплименты возлюбленному и получал на них взаимные устные ласки. Порой голос Лукаса срывался на полу-вскрик: «Быстрее, прошу», «Да-да-да, вот… вот так, Уилл». Чтобы датчанин попросил еще, Грэм кусал того в шею, оставляя следы, походящие на шкурку сливы; утром придется использовать тональный крем.       Профайлер собирался выйти из партнера и резко перевернуть его, чтобы ткнуть лицом в подушку, тем самым получая наиболее развратный обзор, но в коридоре раздался звук шагов. Они замерли, будто бекасы . Воспитатель отполз назад и под разочарованное «Черт возьми» стал одеваться. Грэм решил не спешить: накинул на себя одело, становясь похожим на человека из XVII–XIX веков, отходящего ко сну , и приоткрыл дверь их спальни. Во мраке коридора блеснуло две пары глаз. — Фанни, Уинстон! — громким шепотом ругнулся мужчина, продолжая браниться на питомцев, отобравших у него возмножность довести дело до конца (читать «дело до конца» как «Лукаса»).       Сквозь густую темноту профайлер разглядел набивку их подушек из гостиной, разбросанную по полу, точно пасхальные яйца по полянке для детского конкурса. Уилл был терпелив к собакам, прекрасным созданиям: у них есть красота без тщеславия, сила без хамства, храбрасть без свирепости. Все человеческие достоинства без наших пороков . Но терпения уж точно не хватало в столь интимные моменты. Грэм пошел убирать внутренности умертвенной подушки, понимая, что не уснет из-за осознания того, что в доме наступила зима. Это как неспособность сесть за работу в комнате, задыхающейся от пыли и давно мечтающей о влажной уборке.       Воспитатель по-доброму рассмеялся с хмурого партнера. Он быстро вытерся и лег в постель, вполне удовлетворенный и тем, что они успели. Через десять минут Уилл лег рядом, и Лукас с материнской заботой подтянул того к себе. — Ты расстроился, мой дорогой? — Угу. Настрой уже не тот. Да и тебя тормошить не хочется. А жаль, — сказал мужчина, утыкаясь лицом в плечо партнера. — Но в любом случае спасибо, Лукас. Тебе не было больно? — Не переживай за это. Спи, пожалуйста. Тебе завтра тоже не ириски варить, между прочим, — напомнил воспитатель, закидывая по-собственически одну ногу на Уилла. — Доброй ночи. — Доброй, Лукас, — зевнув, как собака, то есть клацнув челюстями, пробормотал профайлер, прикрывая тяжелые веки. Сон очень быстро поглотил его, окутывая полностью, будто пасть кита .       Когда хозяева уснули, Фанни и Уинстон улеглись рядом с ними, оставляя на ногах мужчин прозрачные следы влажных носов. А утром питомцы побоялись получить за содеянное, вот и прятались под столом на кухне, поскуливая: видимо, обсуждали, кто больше виноват, между собой.       Мужчины спустились вниз одновременно (душ принимали тоже вместе). Грэм заметил лапы, торчащие из-под стола на кухне, и прошептал «Обломощики», Лукас погладил Уилла по плечу, мол «Не расстраивайся». Сегодня завтраком занимался профайлер, считай, всему семейству удастся укусить Америку: картофельные оладьи со сметаной, бекон и апельсиновый сок. Нестареющая, как фильм «Бойцовский клуб», классика. Воспитатель помог возлюбленному с некоторыми приготовлениями, а после проверил сумку Грэма, чтобы он не забыл рабочий блокнот, пропуск и ноутбук. Пока Уилл заканчивал готовку и с укором кормил собак, Лукас будил Эбигейл, называя ее «дочкой». Девочка проснулась в какой-то другой реальности. Поменялось всего одно обращение, а, согласно ощущениям, весь мир! Словно исчезли страны, убийцы и тираны, границы, стены… Не переставая звать мужчину «папой», Эбигейл принялась за рассказ об удивительном сне, где она стала владелицей целого коттеджного поселка. — А еще я носила монокль, пап! Og hun gik overalt… med stok! — У Мистера Монополии нет монокля, дочка, — догадался о причине такого сна воспитатель, расчесывающий дошкольницу в ванной, пока та чистила зубы. При говорении у нее порой вылетали пузырики изо рта. — Как это нет?! Был же! Ну, ладно-ладно, значит, у меня будет! Ой, папа, ты стал леопардом? Весь в пятнышках…       Такие сцены совместных завтраков и сборов повторялись еще долгие месяцы. Представьте, как Вы листаете календарь, но число не меняется. Это была добрая традиция, позволяющая весь рабочий день помнить, ради кого стоит держаться за место в жизни.       А через год, когда Маркус поступил в университет, на зимних каникулах случилось вот что… Накануне особенной даты он созвонился с папой и мистером Грэмом, чтобы уточнить, во сколько те завтра будут дома. Студент объяснил вопрос тем, что к ним приедет курьер за какой-то недавно оставленной книгой. Мужчины сориентировали парня по времени, и он был очень рад, что оба не собираются возвращаться раньше шести. Маркус походил на Пинки Пай , готовящуюся к очередному празднику, когда залезал в дом через окно. Ему очень повезло, что улица не протрезвела после праздников, и никто не вызвал полицию. Молодой человек утащил за собой несколько пакетов с разным наполнением, словно корабль, тянущий на дно пассжиров.       Оказавшись внутри, Маркус потратил с десяток минут лишь на объяснение Уинстону, что он — не вор, ведь воры выносят, а он — вносит. Фанни сразу приметила юношу, охотно прыгая вокруг него, точно заведенная игрушка в виде лягушки. Ее радость от встречи очень мешала процессу украшения дома. Маркус в жизни не устраивал ничего подобного в две руки. В десять — да. Это была вечеринка-сюрприз для одногруппника. Но с него запрашивали только шарики… А сейчас нужно было все от «А» до «Я». За два часа Маркус устал так, словно пересчитывал кубики льда в морозилке кафешки всю смену. Молодой человек оглядел первый этаж, что выглядел не хуже, чем Копенгаген в день Фестиваля Света , и лег без сил на диван.       Проснулся, когда услышал ругань Уилла и Лукаса на улице, а также призыв Эбигейл не ссориться. — Нас уже наверняка обнесли! Jeg sagde jo, at vi skulle købe overvågningskameraer! — П-папы… Не ругайтесь, пожалуйста! — Будь это грабители, они бы разбили окно или оставили его открытым после ухода! А тут просто spor i sneen . Хватит драматизировать!       Ключ нетерпеливо просунулся в замочную скважину, точно монетка в автомат с газировкой, и провернулся с характерным лязгом. Маркус поспешил взбодриться и зажечь свечи на торте. Вот только угощение было на кухне… Молодой человек кинулся туда, забирая зажигалку, какой он опалял ленты, со стола. От страха не успеть и не произвести должного впечатления пальцы не слушались и были будто деревянными, точно и сам студент стал Пиноккио . — Уилл, хватит кричать, прошу, мы пугаем Эби… Тише, — голос Лукаса тут же изменился. — Слышишь?       Грэм прижал девочку к себе, а после приказал ей осесть на пол и не высовываться. Щелчки от зажигалки очень походили на звук курка у пистолета. Профайлер представил с десяток самых трагичных и ужасных сюжетов. Решив брать быка за рога, Уилл достал из вечно запертого ящичка в прихожей служебный Glock 17 с прошлого места работы. Мужчина за плечо отстранил Лукаса к стене, а сам пошел вперед, понимая, что злоумышленник сидит на кухне.       До чего же испугался Маркус, когда увидел в руках избранника отца красноречиво лежащий пистолет. Волки, вступающие в смертельные схватки с другими самцами, готовы умереть за то, чтобы семья (в частности щенки) успела уйти в безопасное место. Не зря Грэм почти всю жизнь провел у Wolf Trap. Парень сразу закричал из-под стола: «Skyd ikke!» . Уилл дернулся, но, услышав знакомый голос, зашагал активнее в сторону звука. — Маркус! Какого черта?! — Søn, hvad gjorde du?!       Студент неловко поднялся с колен, положил зажигалку в карман и поднес к лицам мужчин торт с четырьмя свечками, символизирующими каждого из них. На десерте была выведена надпись «Vil vi være én familie?» . Точки над «i» сделаны в форме небольших сердечек. У Уилла челюсть отпала и покатилась по полу, словно шар для боулинга по дорожке. — Давай проясним… Ты хочешь?.. — начал было Грэм, но Маркус за него договорил без слов. Он кивнул и поставил торт на стол, втискиваясь в объятия Уилла. — Ох…       Лукас растрогался настолько, что даже тихо шмыгнул носом. Мужчина поднял Эбигейл на руки, и объятия расширились до четырех участников. На улице было темно, как в спичечном коробке, но, стоило всем четверым обняться, как дом озарился светом необыкновенной чистоты . Грэм был до глубины души поражен поступком Маркуса.       Они ездили на рыбалку вдвоем. Уилл даже учил парня некоторым хитростям, и тот неловко их повторял. Вместе на обратном пути заезжали в забегаловку, в которой пол был липче, чем поверхность ловушки-ленты для мух. Иногда сговаривались против Лукаса в настольных играх, чтобы подшутить: например, в «Зомби в доме» начинали играть за противников, загоняющих Эбигейл и воспитателя в угол, буквально отрезая их от канистры или оружия. Порой Уилл даже, будучи по делам в городе, где учился Маркус, заезжал к нему, чтобы передать вещи, подарки или домашнюю еду. За год с небольшим, впрочем, у них сложились достаточно доверительные отношения: упасть спиной с закрытыми глазами друг другу в руки они могли. — А теперь… А теперь! Папы, Эбигейл, смотрите, что я forberedt .       Маркус выпутался из объятий, точно пеликан из нефти, разлившейся по морю, и подбежал к камину в гостиной, из одного конца которой в другой, кстати, тянулась, будто дли-и-и-инная такса, лента с надписью «Tillykke med jubilæet, fædre!» . Он развел руками, как Уилл Смит в известном меме , указывая на полку над камином, ныне заставленную множеством фоторамок. Девочка, обгоняя отцов, подбежала к обозначенному месту и попросила сводного брата подсадить ее. Студент не отказался. Хрустнув спиной, как надкусанной палочкой «Cheetos», он поднял Эбигейл. — Маркус, ты сам это все сделал?.. — потерянно спросил профайлер, укладывая руку тому на плечо. — Сам, пап! — гордо заявил он. — Вот эту фотографию я, честно сказать, из телефона Лукаса вытащил… А другую — с твоей странички на Facebook.       Воспитатель густо покраснел, не представляя, чего еще мог сын насмотреться в галерее. Они часто с Грэмом фотографировались после акта любви. Но, благо, это был безобидный снимок с поцелуем в губы на фоне озера и осеннего листопада.       Полку над камином украшали, словно елочные игрушки дерево, еще другие фотографии: все четверо сидят на диване, а собаки — внизу. Это была кино-ночь. Они смотрели какую-то семейную комедию, при этом сами шутя не хуже, чем герои картины. Отдельная была с Маркусом и Эбигейл, где девочка провожала его в первый учебный день в университете. Рамка соответствующая — с глинянными братом и сестрой. — Это что, получается, ты — теперь мой брат? — удивилась Эбигейл, спрыгивая с рук Маркуса. — Получается, мы теперь все друг другу семья, — заключил Лукас, целуя Уилла в щеку. — Все благодаря тому, что этому мужчине не сиделось у себя в Балтиморе. — Все благодаря тому, что Эбигейл определили в группу к самому лучшему педагогу с самым лучшим сыном.              В тот вечер, надо сказать, было много еще каких «Все благодаря тому…». Всех и не вспомнишь. А чтобы не забывать, Лукас и Уилл каждый день что-нибудь обсуждали из дней их жизни.       На кухне, залитой утренним светом, что был цветом в растопленное сливочно масло, танцевали два самых влюбленных человека. Из планшета доносилась песня «Home» Тома Розенталя. Они одновременно пропели строчки: «Girl, I never loved one like you», опуская первое слово, а затем — «Oh, home, let me come home. Home is wherever I'm with you». А затем был поцелуй. Пальцы рук переплелись, как корни деревьев, звонко стукнувшись кольцами. Мужчины отстранились и еще долго смотрели друг на друга.       Добрый дедушка с этикетки «Coca-Cola» не подвел. Спасибо, что хоть где-то… хоть у кого-то все хорошо.

***