Кожедёр

      День только начинался, когда солнце спрятала серая мутная пелена, и группа, миновав реку, стала подниматься по крутому склону. Все четверо ребят растирали немеющие нос и скулы, натягивали шарфы чуть ли не до глаз, вжимали шеи в пуховики и, наконец одолев его, обернулись, оглядывая пройденный путь.       — Ещё часик, и дойдём до хижины. Там и заночуем, — озвучил факт Терентий — капитан их отряда и по совместительству староста институтской группы, в которой они все учились.       Терентий был человеком без воображения. Километры покрытой снегом горной плеяды под его ногами, вспаханные резко начавшейся метелью, говорили ему лишь о том, что прошли они достаточно, чтобы вскоре оказаться у хижины, в которой они отогреются, поедят, заночуют и продолжат путь. Не более и не менее.       — Как тут красиво, — охнула Мася, доставая фотоаппарат.       Несмотря на низкий рост и, казалось, неподходящее для тяжёлых походов тело, Мася имела богатый опыт восхождений и в довесок была начинающим фотографом, которому льстила дикая природа.       Терентий этой любви не понимал. Для него всё, что их сопровождало, являлось лишь препятствиями к большой цели — покорению горы, которым увековечивание ни к чему. Для него всё было до безобразия просто: есть он — человек, победивший не один горный пик и который вскоре покорит этот, его команда и всё остальное. Остальное для него делилось и того проще: на то, что помогает, и на то, что затормаживает.       Вскоре группа тронулась, и собака, всë это время резвящаяся в снегу и нарезающая кривые зигзаги вокруг группы, послушно последовала за своей хозяйкой Масей.       Блинчик был уже взрослым маламутом и являлся неотъемлемым членом группы. Это был настоящий пёс-швейцарский нож. На даче Маси охотился на крыс не хуже кошек. Помогал еë отцу на охоте, а от группы диких животных, наоборот, отпугивал. С ним они никогда не боялись, что кто-то из них потеряется — пёс найдёт любого даже под снегом, а незваных гостей облаивал, не успевали они и приблизиться. Поистине удивительный пёс, без которого никуда и никогда.       Метель усиливалась. Кусала лица и хлестала по ногам, стараясь сбить с ног. Ребята падали, утопая ногами в снегу, жмурились от острых белых хлопьев, попавших в глаза, но, собрав остаток сил, чтобы поднять себя и тяжелый рюкзак, шли дальше.       Взобравшись на другой склон, сделав крюк по переходящему к нему утёсу, под которым тёмной веной тянулась широкая река, они вскоре оказались в долине.       Посреди острых, как собачьи зубы, гор она выглядела девственно чистой и спокойной, даже несмотря на непогоду. Пустая и плоская, не считая небольшой еловой рощи и дома в самом центре. Никто уже не помнил, кто его построил, наверное, здесь была деревня, от которой только он и остался. Туристы переоборудовали хижину под свои нужды. Отремонтировали, поставили печь и немного припасов для групп, у которых они кончились, и теперь через него проходила пара маршрутов.       Внутри Аркадий, скинув с плеч самый тяжелый из рюкзаков, который ему доверили как самому сильному члену группы, сразу принялся разводить печь. Огниво, дрова и даже средство для розжига здесь уже были. Стало теплеть. Ребята размякли на полу, застеленном старыми коврами, развеселились и приободрились. Мася, как главный кулинар, сварила всем вкуснейшие макароны по-флотски. Обнюхав каждый угол, Блинчик с ними оттрапезничал, и его выпустили на улицу по собачьим делам. Он был умным псом и никогда далеко не убегал.       — А вы слышали про «Кожедёра»? — вдруг спросила Анюта.       Уже наученные, что подобные вопросы подводят к рассказу страшилок, ребята поползли с нагретых мест, образуя круг. Пополз и Терентий, хоть и был человеком черствым и страшилок Анютиных не боялся, хоть слушать их и любил.       — Опять призраки какие-то, — зевнула наслышанная о различных историях Мася. — Вы мне уже все уши прожужжали своими «жила-была девушка, да померла и теперь бродит»…       — Да какая девушка? — надулась Анюта. — Нет в истории никакой девушки.       Аркаша, сидящий рядом, недовольно буркнул на подругу, чтобы та дала послушать.       Таким Аркадий был, сколько все его помнили. Бурчал, угукал, мычал, но никогда не говорил. Только если сильно приспичит: отвечал письменно. Бабушка его как-то обмолвилась, что, когда тот был совсем маленьким, его старший брат напился и уснул в неотапливаемом предбаннике. Так и замёрз насмерть, а Аркадий был первым, кто его нашёл. С тех пор молчал. В психологов никто в их семье советской закалки не верил, так и пустили всё на самотёк.       — Мне эту историю папа рассказал, он как раз тогда неподалёку от этого места жил. Ему тогда двенадцать только исполнилось, и на день рождения дед повёл его на первую охоту на медведя. Собак с собой взял, ружьё сыну дал, стрелять научил да и повёл в лес. Пообещал: как убьём медведя, сдëрем с него шкуру, и будет тебе трофей. Будешь главным героем в деревне!       Вот идут они, а зима в том месте холодная, страшная, всё сугробами занесло. Час идут, два, пока не нашли медвежью нору. Дед собак держит, а тем уже не терпится. Стрелять готовится да отца подгоняет.       А папа застыл.       Смотрит вперёд и пошевелиться не может. Только воздух ртом глотает, как рыба на суше.       Медведь сидел в нескольких от них метрах. Или то, что от медведя осталось. Шкура снята аккуратно, как скальпелем, ни одной кровинки на снегу, и аккуратно нанизана на ветки берёзы, как будто готовая к разделке. Освежеванный медведь, прислонившись к ней спиной, своей мордой со снятыми веками, кожей, шерстью, с выставленными наружу ярко-красными мышцами, но ещё живой, поворачивается в сторону папы и смотрит.       А потом в снегу показалось движение.       Что-то длинное. Настолько длинное, что если бы дед лёг на спину, то это была бы только половина его длины. Совершенно бесшумно оно двигалось вдалеке с оврага. Скрытое под толстым слоем снега длинное, гибкое, как у змеи, тело с парой анорексично непропорциональных рук подтягивало себя то одной, то второй рукой, прижимаясь к земле, как ящерица. Не быстро, но неумолимо в их сторону.       И тогда папа понял, что его сейчас убьют. Прямо как медведя. И так ему стало страшно, что он бросился в медвежью берлогу. Дед что-то кричал, а папа забрался как можно глубже, вжался в комок, глаза закрыл и заплакал.       Больше он ничего не слышал. Ни деда, ни собак. Вылез из норы папа только когда его оттуда вытащили мужики из деревни, пришедшие их искать. И вывели, закрывая ему глаза. Что тогда произошло с дедом, папа так и не узнал, но хоронили того в закрытом гробу.       Теперь папа живёт в большом городе, но лесов боится до сих пор. Даже по телевизору. Да даже парки десятой дорогой обходит. Никто так и не узнал, что это была за тварь. Возможно, она всё ещё водится в том лесу.       Всем понравился рассказ Анюты, и до глубокой ночи все пытались в своих историях её переплюнуть, пока совсем вымотавшись не уснули, расположившись на скрипучих диванах.       Следующее утро встретило их чистым бело-голубым небом с застывшим на месте холодным солнцем. На ровную белую гладь падал редкий снег, забираясь в складки курток вышедших из хижины ребят. Тихо шелестела еловая роща, на ветках которой аккуратно, без единой кровинки, висела насаженная шкура Блинчика.