о, любимый // oh comely

Илья поднимается по незнакомой лестнице с неприятным, тяжелым предчувствием, скручивающим живот: вечер будет не из легких. Он ужасно сыграл сегодня: ноль голов, одна передача. «Метрос» не разнесли их всухую — Бостон держался даже когда Илья играл дерьмово, — но удар все равно был сильный. Он пытался сосредоточиться на игре и не дать внешнему миру повлиять на себя. Но этот план пошел к черту, когда при первом вбрасывании Шейн улыбнулся ему поверх капы.  Еще до матча он прислал ему сообщение. Новый адрес. Вероятно, его настоящая квартира. «Мне пиздец», — подумал Илья, запоров вбрасывание и глядя, как Шейн уходит с шайбой.  Ему было плевать на поражение. Голову заполнили вязкие, липкие мысли о предстоящем вечере. О том, что ему предстоит сделать. Ментально Илья был совсем не на льду, а у Шейна в квартире: бродил из комнаты в комнату и думал, где в итоге разобьет собственное сердце. Шейн забил первый гол, выплюнул капу и заорал триумфальное «Да!», ударяясь шлемами с Пайком. Потом вернулся на вбрасывание с той же счастливой улыбкой, и Илья вдруг вспомнил их первую встречу. Ты не будешь таким милым, когда мы вас обыграем. Шейн игриво постучал по его клюшке, когда они снова сошлись, но мысли Ильи были далеко. Он думал о самом Шейне. Представлял его обнаженного после душа: теплого, пахнущего гелем, расслабленного. Представлял, как укутывал его в одеяло, но не в каком-нибудь тайном номере отеля, а у него дома. Одеяло, которое пахло его кожей. Представлял, как укладывал его на подушки, которые Шейн наверняка выбирал часами, читая описания, чтобы найти идеальные. У него все должно быть идеально: подушка, матрас, расписание. И сам Шейн идеальный: с его идеальной жизнью и идеальным телом.  С идеальной улыбкой, которая медленно погаснет, когда Илья прижмет его тело к простыням и скажет, что между ними все кончено. Ты не будешь таким милым, когда я сделаю тебе больно. Илья хмуро наблюдал за их игривой борьбой за шайбу, которую Шейн увел на втором вбрасывании. Теперь же он в тишине стоит перед дверью, ведущей на этаж Шейна. Пытается взять себя в руки: проводит ладонью по лицу и задерживает ее на шее. Поворачивает голову вправо-влево, словно оттягивая неизбежное — самое тяжелое, болезненное прощание в его жизни — сразу после прощания с мамой, которое он так и не успел сказать. Он представляет другого человека на этом месте — может быть, через несколько лет. Другой мужчина, которого Шейну не нужно будет прятать. Кого-то, кто познакомится с его опекающими родителями. Кого-то, кого родители полюбят, потому что он добр к Шейну и не вжимает его в борт при первой возможности.  А может быть, этого человека вообще здесь не будет. Может, он будет ждать у ресторана, сжимая букет цветов, в ожидании мужчины, которого нежно любит, чтобы разделить с ним ужин на глазах у всех. Ведь как можно не любить Шейна?  Этот человек еще не появился в жизни Шейна. Но он ждет где-то в тени, готовый появиться ровно в тот момент, когда Илья сам разрежет ту нить, что держит его сердце привязанным к Шейну — прямо там, под левой грудью. Илья сжимает кулаки и сглатывает подступающую тошноту. Ему дурно от ревности к человеку, которого даже не существует. Он открывает дверь, проверяет номер квартиры, делает глубокий вдох и стучит. Слышит, как по полу быстро шлепают босые ноги, как щелкает замок и дверь открывается. На него смотрит Шейн с покрасневшим лицом. — Привет, — чуть смущенно говорит он, открывая дверь шире и пропуская Илью внутрь. Илья заходит, сразу замечая полку с аккуратно расставленной обувью. Снимает кроссовки, и Шейн оживляется. — Там есть тапочки, если хочешь, — тихо произносит он, словно смущаясь своей заботы.  Илья с трудом улыбается и надевает тапочки, которые оказываются идеальными по размеру. В горле встает ком. Ему нужно уходить. Сейчас же. Пока Шейн не инвестировал еще больше в эти «отношения», у которых нет будущего. Илья поворачивается, ловя ожидающий взгляд Шейна. На щеках все еще виднеется румянец, который только четче выделяет веснушки, и Илья ненавидит то, что не может наклониться и поцеловать их. Он делает небольшой шаг назад, но Шейн замечает. Его улыбка тускнеет, и он неловко трет нос рукавом. Илья собирается с силами, засовывает руки в карманы и опускает взгляд. Внутри ругает себя за слабость и трусость, за то, что, как минимум, не может посмотреть Шейну в глаза, когда собирается разбить его сердце. Вероятно, отец был прав: он слабак. — Холландер, я… — он замечает, как Шейн вздрагивает от своей фамилии и складывает руки на груди, будто защищаясь. Илья тяжело сглатывает и пробует снова. — Я хотел кое-что обсудить. Кажется, он подобрал не те слова. В этом глупом английском языке все звучит бессмысленно, но, наверное, это не имеет значения. Расставание — оно и есть расставание на любом языке.  Куда сложнее оказалось донести до него свою любовь — раз Шейну понадобилось целых восемь лет и одни неудачные отношения, чтобы наконец увидеть, что Илье, возможно, важно не только его тело. Шейн, похоже, не совсем правильно считывает обстановку. Опускает руки и слегка глуповато улыбается. — О! Да, конечно. Все нормально. Я вообще… — он нервно перебирает пальцы и поджимает плечи почти к ушам. Нервно смеется, опускает голову и ковыряет носком ковер. — Я тоже хотел кое-что у тебя спросить.  Он бросает на Илью взгляд из-под ресниц, и у него на мгновение перехватывает дыхание. Он совершенно беспомощен перед такой трогательной застенчивостью.  — Может, мы… Я приготовил ужин. Думал, поговорим. Ну, после… ужина? — Шейн неловко указывает на кухню, и только тогда Илья улавливает приятный запах, разносящийся по квартире. Что-то запекается, с цитрусовыми нотками, пряное.  «Мы так не делаем!» — ему хочется кричать. Хочется схватить Шейна за плечи и трясти, пока он не выпадет из своего пузыря, в котором, кажется, живет. Шейн, видимо, замечает нерешительность в его взгляде и сразу же начинает бормотать: — Но если ты уже ел, то это вообще не проблема. Нужно было спросить. Я не…  Илья смягчается и опускает ладонь на его напряженное плечо. — Холландер, расслабься. Я не ел. Шейн глубоко выдыхает — так он себя успокаивает. Илья знает. И ненавидит, что знает. Ненавидит, что узнает его все лучше, пока выходит из прихожей и идет за ним по коридору на кухню. Вот и стол, на котором, конечно же, разложены салфетки. Не могло быть иначе. Шейн такой человек: не выносит беспорядка. Илья осматривает столешницу, замечая подписанные банки: кофе, чай, мука. Он почти уверен, что машинка для наклеек лежит в верхнем ящике, на своем месте, с почти затертыми кнопками, всегда под рукой. Он знает Шейна. Знает, что у него все на своих местах — аккуратно разложено и подписано. Знает, что ему здесь места нет. Может быть, поэтому он никогда здесь и не был. Здесь нет маленькой идеальной полки, куда Шейн мог бы сложить его, чтобы спрятать от посторонних взглядов, а потом достать, как захочет. Здесь нет места Илье.  — Почти готово, — тихо говорит Шейн, на секунду сжимая его пальцы, и обходит кухонный остров.  Илья почти завороженно смотрит, как он проверяет что-то на плите, помешивает рис и достает курицу из духовки. Без слов раскладывает еду по тарелкам: курица, брокколи на пару, рис. Все это так просто, так по-домашнему. Илья легко представляет, как возвращается сюда и заходит на кухню, где его ждет ужин. Он бы, конечно, поворчал, но потом бы съел все с удовольствием. И даже бы попросил добавки. Его никогда не любили так, чтобы готовить для него. С заботой, с мыслью о нем.  Представляет, как Шейн, жуя рыбу, скажет: «Вот столько нужно белка. А вот клетчатка на сегодня». Илья хочет этого. Хочет, чтобы его так любили. Хочет до боли, до тошноты. — Илья? Шейн уже накрыл стол и неловко стоит у стула. Илья качает головой, отгоняя глупые фантазии. Улыбается, зная, что улыбка выглядит натянуто и не достигает его глаз, но пытается. Усаживается за стол, стараясь не привыкать к этой картине: Шейн, сидящий напротив, с приборами в руках, и едой, которую приготовил только для них. — Это… очень мило, — говорит Илья, разрезая курицу и избегая прямого взгляда. — Спасибо, — Шейн краснеет почти сразу. Румянец легко поднимается к его щекам. Илья любит это в нем — то, как его легко вывести на эмоции: будь то смущение, раздражение или возбуждение. Все читается на лице, по мелким реакциям, и от этого у Ильи подкашиваются колени. Он так ужасно слаб перед Шейном Холландером. — Это что, мой утешительный приз? За то, что вы нас сегодня уделали? — пытается подшутить он и разрядить ту невыносимо тяжелую атмосферу, которую сам же и создал. Но Шейн не подхватывает. Качает головой и делает только хуже: — Что? Нет, я… Нет. Я просто хотел сделать что-то. Приятное. Он глотает еду, не поднимая глаз, и пробует снова, уставившись в тарелку: — Хотел, чтобы у нас было что-то… Хорошее. Илья не может смотреть на него слишком долго. Если это случится, он посыпется и уже через секунду будет умолять Шейна утащить его в спальню. Он меняет тему. — Мм. Тебе было мало меня обыграть? Теперь еще и кормить этим… холландеровским диетическим меню? Как там говорят… «добить лежачего»?  Он сразу понимает, что переборщил. Шейн вздрагивает, с громким звоном роняя вилку на тарелку. — Тебе не нравится? Прости, я думал… — он смотрит на еду рассеянно, будто пытаясь понять, где ошибся. — Я просто хотел… Илья чувствует, как в горле встает ком вины. Он сразу же тянется вперед и берет Шейна за ладонь. Притягивает их руки к центру стола, склонив голову, и ловит его паникующий взгляд. — Эй, эй. Прости. Я перегнул. Все вкусно, правда. Просто шутка. Но на шутку совсем не похоже. Это было жестоко. Он это знает. Он бил по своим же слабым местам, которые теперь, к сожалению, неразрывно связаны с Шейном. Шейн кивает, но в глаза не смотрит. После этого разговор не клеится — ужин испорчен из-за небрежной жестокости Ильи. И, если честно, может, это даже к лучшему. Еще одна причина для Шейна выдохнуть с облегчением, когда Илья уйдет. Когда с едой закончено, Шейн несет тарелки в раковину и начинает мыть вместе с кастрюлями и сковородками. — Эй, подожди. Давай я. Ты готовил. Шейн поднимает на него осторожный взгляд. Илья его понимает — он явно пытается сейчас загладить собственную резкость. Хотя раньше бы не стал. Все полностью пошло наперекосяк.  Он будто застрял между последними минутами рядом с человеком, который готовит для него ужин, и пустотой, ждущей впереди. Ему хочется сохранить это мгновение, но он сам же все портит. — Ты тогда вытирай, da? Ты же знаешь, куда все складывать. Он даже не предлагает оставить посуду на потом — знает, что Шейн будет об этом думать. А еще он эгоист и просто тянет время — еще несколько минут перед неизбежным разговором, перед тем, как сказать, что должен. Боже. Он влюблен. Простите его. Шейн отходит в сторону и достает полотенце из ящика. Илья не берет перчатки — хватает губку, щедро выдавливает средство для мытья посуды, мочит и начинает тереть первую попавшуюся тарелку. Косится на Шейна и невольно улыбается, заметив его недовольное лицо. — Ты как дикарь, — укоряет Шейн, наблюдая, как Илья с остервенением трет сковородку, будто это личное оскорбление его образа жизни. Илья ухмыляется и, не прекращая, брызгает в него пеной. — Эй! — Шейн отскакивает, но уже хихикает и игриво машет в него полотенцем.  Илья слегка толкает его бедром, передавая чистую кастрюлю, и они оказываются почти вплотную, нос к носу, улыбаясь — напряжение спадает. Шейн берет кастрюлю и, будто между делом, целует его в щеку. Илье хочется закричать.  Они работают в тандеме: Илья моет, Шейн вытирает и ставит на место. — Кружки на средней полке, — говорит он бодро. — Если вдруг проснешься пораньше и захочешь кофе. А вон там кофемашина. Зерна в пакете. И сливки… Он продолжает и открывает холодильник, показывая Илье что-то важное, что-то милое, что-то такое домашнее. Илья почти ничего не слышит — в ушах стоит гул. Он держит тарелку, вяло водит по ней под струей воды куда дольше, чем нужно. Шейн возвращается к нему и все еще что-то говорит — что-то важное и приятное. Что-то о кухне и о квартире, где он, вероятно, должен чувствовать себя как дома. Он знает, что обрывает Шейна на полуслове, но больше так не может. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Шейн замолкает с удивленным «о» на губах. Хмурится и тянется за тарелкой, которую Илья все еще держит под струей воды. — Да, эм… Мне тоже. Хочешь, ты первый? Хотя я… наверное, лучше сразу скажу. Я хотел спросить, не хочешь ли ты… — Думаю, нам стоит перестать встречаться. — … поехать со мной летом в коттедж. Тарелка выскальзывает из рук Шейна и разбивается о пол. — Блядь! Осколки разлетаются по паркету. Илья быстро осматривает пол, отмечая, где лежат самые крупные куски, а затем снова смотрит на Шейна. На Шейна, вцепившегося в край своей футболки.  Илья быстро осматривает его и останавливается на ногах. Пальцы в крови. Капли уже выступают на коже и собираются на полу. Грудь Шейна медленно вздымается. Взгляд мечется по комнате, но он как будто ничего не видит и не замечает перед собой. — Ладно, — пробует Илья. Слова даются тяжело, язык будто перестает слушаться. Шейн босиком, а у Ильи носки и гостевые тапочки. Он быстро оглядывает себя — с ногами все в порядке. Потом снова смотрит на Шейна, заставляя поймать взгляд. — Стой на месте. И скажи, где веник. Но Шейн не слышит его. Дыхание сбивается и становится рваным. Пальцы, сжимающие футболку, белеют. Илья тянется и кладет руку ему на плечо, игнорируя то, как Шейн в ответ вздрагивает всем телом. — Шейн, веник. Шейн делает глубокий, длинный вдох, а затем выдох и хватается рукой за край столешницы. В глазах по-прежнему туман. — Я… В шкафу. В коридоре. Илья кивает и сжимает его руку, чтобы дать понять, что он сейчас вернется. Быстро проходит через кухню и снимает тапочки, чтобы не разнести осколки по всему дому. Находит шкаф с третьей попытки — предыдущие двери вели в ванную и спальню. Внутри находит веник. Уже почти закрывает дверь, как замечает аптечку — захватывает и ее. По пути заглядывает в ванную и достает пинцет — второй ящик, рядом с запасной зубной щеткой и коробкой корейских масок. Когда он возвращается на кухню, Шейн все еще стоит на том же самом месте, опустив взгляд на окровавленные ноги, будто сломленный. Илья снова надевает тапочки и начинает подметать — от края к центру. Делает это быстро. Робот-пылесос справился бы лучше, но сейчас самое важное — убрать большие осколки.  Когда доходит до Шейна, тот осторожно по очереди поднимает ноги, чтобы Илья мог убрать вокруг. Потом забирается на столешницу и сидит, почти безучастно. Илья на секунду останавливается, прислоняет веник к столу и берет бумажные полотенца. Смачивает и начинает вытирать кровь Шейна с пола. — Не обязательно… — Тсс, — тихо щелкает языком Илья, стирая остатки крови. Он поднимается, выбрасывает окровавленные полотенца, потом быстро собирает осколки и тоже выкидывает.  Краем глаза замечает, как Шейн пытается слезть, и тут же ахает от боли. Подходит ближе и кладет ладони ему на бедра, не давая спрыгнуть со столешницы, и встает между его коленями. — Иди сюда, — тихо говорит Илья, проводя ладонями вверх по его бокам и обхватывая подмышками. Тянет его к себе, давая поднять руки. Шейн вяло подчиняется, обнимая его за шею, закидывает ноги ему за бедра, и Илья поднимает его со столешницы.  Проходит с ним через всю кухню, по пути скидывая тапочки, и выходит в гостиную. Обходит диван и аккуратно устраивает Шейна на подушки. Поднимает его окровавленные ноги на журнальный столик, а затем быстро идет на кухню за аптечкой и бумажными полотенцами.  Шейн сидит неподвижно, когда он возвращается. Смотрит куда-то в пустоту, на каминную полку. Дышит ровно, но глубоко. Илья старается не зацикливаться на этом. Просто делает то, что нужно: садится рядом и  подтягивает одну его ногу себе на колени. Шейн реагирует только когда слышит, как щелкает крышка аптечки. Резко поворачивает головой и останавливает взгляд на руках Ильи. — Что ты делаешь?  Голос глухой, как будто он что-то сдерживает. Слова, застрявшие в горле. Илья делает вид, что это к лучшему — не слышать его мыслей и не знать до конца, какую боль он ему причинил.   «Так будет лучше, — напоминает он себе, доставая пинцет из кармана. — Сейчас ему больно, но ты — это все, что он знал. Он найдет кого-то хорошего, кого-то, кто будет рядом. И, может быть, однажды скажет тебе за это спасибо». Илья подставляет колено и укладывает на него пятку Шейна. Прищурившись, начинает аккуратно вытаскивать осколки стекла из его кожи. К счастью, их немного. Крови много, но порезы неглубокие. Он работает быстро, складывая осколки на столик. Шейн ничего не говорит. Просто смотрит этим своим нечитаемым взглядом. Глаза чуть покрасневшие. Когда с правой ногой покончено и все осколки лежат на столе, Илья на секунду задерживается, разглядывая его стопу. Раньше он почти никогда не обращал на это внимание, особенно потому, что Шейн, маленький зануда, остается в носках даже во время секса. Но сейчас смотрит. Щиколотки у него не такие тонкие, как казалось. Кости выступают чуть сильнее. Ногти все на месте — редкость для хоккеистов. У многих в его команде, включая самого Илью, есть с этим проблемы. У Шейна все цело. Только подсохшая кровь и пара неглубоких порезов. Илья проводит большим пальцем по своду стопы, рисуя маленькие круги на его коже. Его накрывает не воспоминанием, а скорее ощущением. Редкие моменты после секса, когда Шейн прижимается к нему, устраивает голову на его груди и закидывает ногу на бедро. Пальцы ног игриво упираются в его икры и чуть щекочут.  Илья поднимает взгляд — а что, если Шейн тоже об этом думает, — но Шейн смотрит не на него, а на то, как Илья держит его за пятку. Осторожно, почти с трепетом.  Илья заметно качает головой, берет влажное полотенце и вытирает кровь с кожи. Потом обрабатывает порезы мазью и перевязывает. Получается немного криво, но это не так уж важно — это всего лишь пальцы ног.  Он осторожно опускает ногу Шейна рядом с собой на диван, а затем берет его за вторую ступню и повторяет действия. Пока вытаскивает осколки, думает о том, что раньше никогда не был в гостиной Шейна. Что это — первый и последний раз, когда он видит Шейна, свернувшимся калачиком на своем диване. Что сегодня они разделили последний ужин вместе.  Он представляет Шейна одного, после того как уйдет. Наверное, ему будет больно, но, может, если Илье повезет, он будет больше злиться, чем грустить. Он уверен, что оставит после себя горький осадок, который потянется за ними и на лед. Подколки Шейна больше не будут такими игривыми, а его собственные ответы станут пустыми, без прежнего огня.  Он знает: боль продлится столько, сколько положено. Особенно у человека, для которого это все впервые. Но Шейн красивый, по-настоящему прекрасный. Добрый и милый — его легко полюбить и так же легко ранить. Когда-нибудь, может, даже совсем скоро он встретит нормального человека с нормальной жизнью. Какого-нибудь вежливого канадца из Монреаля. Он будет есть его ужины с благодарностью и, может быть, так же растирать его ноги после игры. Будет обнимать его после того, как они займутся любовью, и позволит Шейну заснуть на его груди — так, как Илья мог бы только мечтать. Поедет с ним в его домик за городом, но не потому что его нужно прятать, а потому что с ним хорошо и спокойно. Илья повторяет себе это. Он должен верить в них. Должен верить, что все делает правильно. Верить, что Шейна снова полюбят. Он сглатывает ком в горле и достает последний осколок из ноги. Его так легко любить.  Он машинально вытирает кровь с ноги Шейна, перевязывает, как может, и осторожно держит его пятку в ладонях. Шейн на него не смотрит. Сидит, уставившись в колени. Лицо пустое, нечитаемое. Тянет с дивана подушку и начинает теребить нитки.  — Ладно, — Илья нарушает тишину тихим, сдавленным голосом. Прочищает горло, опуская взгляд на перевязанную ногу, будто там найдутся все ответы. Шейн ничего не говорит, все так же глядя на свои пальцы, разрывающие ткань. Илья пробует еще раз: слова липкой тяжестью ложатся на язык.  — Я пойду. — Ладно, — отвечает Шейн, не поднимая глаз. Грудь Ильи сжимается от боли: он так и не увидит его взгляд напоследок. Но он понимает: он не заслужил никакого утешительного приза за то, что разбил сердце этого красивого мужчины. — Ладно, — он аккуратно убирает ногу Шейна со своих колен и укладывает ее на подушку дивана. — Пропылесось на кухне, прежде чем туда вернешься, da? Конечно, Шейн это сделает — Мистер Помешанный на Чистоте, — но Илья все равно переживает. Ему не все равно. В этом вся проблема. — Да.  Илья делает шаг от дивана. Потом еще один. И его накрывают воспоминания, слишком похожие на все те разы, когда он оставлял Шейна одного в постели. Эти его теплые карие глаза, смотрящие вслед. Молчаливая просьба остаться. Илья никогда не оставался и не сделает этого сейчас. И больше не вернется.  Он вдруг думает, не так ли чувствовала себя его мать, целуя его напоследок и отправляя в школу в тот роковой для нее день. Пыталась ли сохранить в памяти его улыбку и то, как светились его глаза, когда он смотрел на нее — с той самой детской, полной преданности, чистой любовью, на которую способны только двенадцатилетние мальчишки. — Увидимся в следующем сезоне, — пробует Илья в последний раз. Шейн хотя бы морщится. Может быть, Шейн сейчас думает о своем коттедже — сравнивает с тем, как, наверное, представляет себе Москву. И, в общем, наверное, не ошибается: там все серое, пустое и одинокое. Сердце Ильи сжимается от боли за ту маленькую жизнь, которую они почти успели построить. Шейн ничего не отвечает. Лишь притягивает колени к груди, обхватывает их рукой и утыкается щекой. Отворачивается. Он не будет смотреть, как Илья уходит.  Илья разворачивается. Наверное, это лучшее прощание, на которое он мог рассчитывать. А чего он ожидал? Скандала? Хоть какой-то реакции? Ответа? Ничего. Шейн ничего не сделал в ответ — просто открылся, показав уязвимость, а Илья ударил прямо в самое сердце. И он это просто принял — тихо, без сопротивления. Может, им и правда не за что было бороться. Илья берет куртку, наклоняется и надевает обувь. Завязывает шнурки почти на автомате, цепляясь взглядом за пустое место, где недавно стояли его тапочки. Отодвигает задвижку замка, делает последний глубокий вдох и говорит: — Спокойной ночи, Холландер. Тишина. Громче любого стадиона, на котором он когда-либо играл. И затем такое тихое, что он едва слышит: — Спокойной ночи, Илья. Слова даются с трудом. Между «спокойной» и «ночи» проскальзывает короткий всхлип. Имя произнесено идеально — два слога, как Шейн, похоже, тренировался. Может быть, и правда тренировался: шептал себе под нос в какой-нибудь из своих скучных дней, когда делал свои отвратительные смузи и заправлял простынь на кровати, как маленький натренированный солдат. Может быть, держал его имя на языке неделями или месяцами, ожидая идеального момента, чтобы произнести вслух — уже ему, настоящему. И явно не представлял, что он будет звучать вот так хрипло и сдавленно на прощание.  Илье нужно просто уйти, дать ему пережить это наедине. Он заслуживает этого — с его сдержанностью, с тем, как он все прячет внутри. Он не должен плакать тихо, украдкой. Илья оставляет весь здравый смысл, возвращается в гостиную, даже не сняв обувь, и застает ужасную картину: Шейн сидит, ссутулившись, уткнувшись лицом в колени; плечи дрожат. Как будто только и ждал, когда дверь закроется, чтобы развалиться на части. Один, без какой-либо борьбы. Илья чувствует горечь, подступающую к груди, и буквально выплевывает ее наружу. — Это что такое? Шейн едва заметно качает головой и прячет подбородок в груди. — Ничего. Злость, подогретая невыплаканными слезами и несказанными словами, вспыхивает пожаром. — Ничего? Это «ничего»? Ты сидишь тут один, плачешь, и для меня это — «ничего»?  Шейн резко вскидывает голову. Глаза красные, щеки мокрые от слез. Он в ярости. — А что? — бросает он. — Ты не можешь просто вернуться и делать вид, что тебе не плевать. Это больше не твоя прерогатива, забыл? Илья мотает головой, сжимая переносицу пальцами. — Моя… что? Холландер, я не знаю, что это за слово. Без понятия, что это значит. — Это значит, — выплевывает Шейн зло, почти жестоко, — что ты сам отказался от права заботиться о том, что со мной происходит. Так что, пожалуйста, оставь себе это «ничего» и убирайся нахрен из моей квартиры. У Ильи темнеет в глазах. Он выдергивает руки из карманов и разводит их в стороны — злость рвется наружу, но выплеснуть ее некуда. Ни на кого. Ни на что. Только на ту любовь, что он сам вырвал с корнем, и теперь сжигает в собственной ярости. На все и всех. И больше всего — на себя.  — Правда? Думаешь, мне плевать? — голос у него срывается. — Я говорю тебе, что мы больше не можем быть вместе, а ты отвечаешь: «Ладно». Как будто я, блядь, прогноз погоды читаю. «Привет, Холландер. Хорошая игра. Да, твоя курица отличная, спасибо большое. Нет, мы больше не можем видеться, извини». «Ах, ладно, Илья. Без проблем. Дверь там». Шейн дергается, оглядываясь по сторонам. Во взгляде читается почти безумие. — И что ты, блядь, хочешь от меня услышать? — шипит Шейн. — Ты и сам не особо пытался остаться! — Ты даже не боролся за то, чтобы я остался! Шейн резко втягивает воздух сквозь зубы. Глаза расширяются. Илья понимает, что перегибает. Знает, что это жестоко и эгоистично — Шейн не заслуживает, чтобы с ним вот так расставались. Но он не может сдержать эту боль в голосе. Его злит — ломает — мысль о том, что Шейн вот так легко может их отпустить. Да, Илья сделал этот шаг за двоих, но он ни секунды не думал, что это будет легко. Уходить от этого, уходить от них — это непросто. Мысленно он снова возвращается к матери, к ее руке, свисающей с кровати. Каково было ей? Легко ли было оставить его? Неужели он правда настолько… нелюбим? Что ж, сейчас он явно не делает себе лучше. Плечи Шейна опускаются: злость сходит на нет так же быстро, как и появилась. Он вытирает глаза рукавом, опуская взгляд на колени. Когда он говорит, голос уже тихий, почти пустой — от прежнего огня ничего не осталось. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Илья, — он снова вытирает глаза. Слова прерываются всхлипами. — Все, чем ты это оправдываешь, наверное, справедливо. — Он обессиленно пожимает плечами, растерянно глядя на него. В глазах все еще блестят слезы. — Это все слишком сложно. Слишком тяжело. У этого нет будущего. Это не сработает. Не знаю, какую причину ты выбрал, но любой из них достаточно, чтобы уйти. У Ильи сжимается сердце. Глаза начинает щипать от слез. Не звучит никаких оправданий вроде «Ты не хочешь меня» или «Ты меня не любишь». Он обессиленно опускает руки, пытаясь выровнять резкое — как края осколков на кухне — дыхание. Шейн продолжает, не замечая, какая буря чувств возникает у Ильи под ребрами. Или, может быть, несмотря на это.  «Поэтому?» — думает Илья. — Наверняка есть варианты получше. Для нас, — Шейн сглатывает, отчего кадык медленно дергается. — Для тебя. Ты найдешь кого-то… может, девушку, с которой тебе будет легко. — На слове «девушка» Шейн сбивается, и конец фразы дается ему с трудом, будто каждое слово приходится выдавливать через силу. Илья понимает, о чем он. Это их общий страх — безнадежный, раздражающе реальный, наконец озвученный. Шейн отворачивается, пряча глаза, но слезы все равно продолжают бежать по щекам. Капают с подбородка и вниз по шее, под футболку. — Я просто… — он запинается, прижимая кулак ко рту, пытаясь сдержать рвущееся наружу рыдание. — Я знаю, у тебя много вариантов. Столько женщин, которые тебя полюбят. Но я… Я просто думал, может быть ты не учел одного… Он закрывает глаза, будто говорит в пустоту: — То, что я люблю тебя. Его голос ломается, и он утыкается лицом в колени. — То, что я в тебя влюблен. — Moy lyubimyy. Илья резко подается вперед и неловко опускается обратно на диван. Задевает ноги Шейна и тянется ближе, обхватывая его икры и колени. Хочет касаться везде: его кожи, его волос. Обнять, поцеловать, забрать эти слова себе, чтобы хоть немного унять тот огонь, который разгорается внутри. — Шейн, ты не это имеешь в виду, — говорит он, сам себе противореча. — Скажи, что ты не это имеешь в виду. Но Шейн качает головой, проводя лбом по коленям. — Это, — отвечает он надломленно, но честно. — Я правда… до глупого в тебя влюблен. Илья тянет его руки к себе и сжимает их в своих ладонях. Потом подносит к губам, целуя огрубевшие кончики пальцев, острые костяшки, нежные венки на запястьях. И, прижимаясь губами к его ладони, произносит:  — Я тоже тебя люблю. Его слезы падают на их переплетенные пальцы. Шейн всхлипывает — громко, резко и с облегчением. Снова утыкается лицом в колени, и до Ильи доносится тихое: — У тебя очень странный способ это показывать. — Знаю, — отвечает он, сжимая его руки сильнее, почти до боли. — Знаю. Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я люблю тебя. Я так люблю тебя, — повторяет он снова и снова — сначала на английском, потом на русском, — будто пытаясь вдавить эти слова Шейну под кожу.  Шейн поднимает голову. Лицо красное, заплаканное. Он робко улыбается сквозь слезы и смотрит на Илью так открыто, что у него скрипят зубы. Шейн ничего не говорит, просто раздвигая колени, и позволяет Илье приблизиться.  Илья тут же тянется еще ближе к нему и начинает осыпать поцелуями шею, влажные щеки, прикрытые, липкие от слез веки.  «Я люблю тебя», — говорят эти поцелуи. Вот здесь — по веснушкам. И вот здесь — по линии губ.  Он накрывает его рот, целует жадно, не сдерживаясь, почти на грани отчаяния — так, как всегда с Шейном.  Илья вдруг думает: как он вообще собирался от этого отказаться? И смог бы вообще? Сколько бы продержался, прежде чем приполз в квартиру Шейна на коленях, как раненое животное? Кажется, недолго. — Ты ведь не уйдешь, — стонет Шейн в поцелуй, чуть поворачивая голову, чтобы Илья мог провести губами по его челюсти и игриво прикусить мочку. — Нет, — отвечает он прямо в ухо. Шейн издает тихое скуление, цепляясь пальцами за его спину. — Ты останешься? — Илья не понимает, что это значит. Остаться на чуть подольше? Остаться на ночь? Остаться в его жизни навсегда? Он яростно кивает — «да» на все сразу. — Да, — отвечает он хрипло, торопливо. — Да. Он снова тянется к губам Шейна и целует жадно, страстно. Проводит языком по нижней губе Шейна, чувствуя соленый вкус слез. Немного смещает вес и нависает над ним на диване, не разрывая объятий. Одной рукой подхватывает под поясницу, второй — под колени. Поднимает его с дивана, не обращая внимания на недовольное «ммф» Шейна, и почти вслепую несёт в спальню. Шейн отрывается от поцелуя, но только чтобы прижаться губами к открытой коже у воротника. Илья стонет, ускоряя шаг, и почти бросает его на идеально застеленную кровать.  Шейн стягивает с себя худи, а Илья тем временем неловко расстегивает свою рубашку, а затем переходит к брюкам, стягивает их до колен… … и только тогда понимает, что все еще в кроссовках. С кровати доносится тихое фырканье. Илья поднимает взгляд и видит полностью обнаженного Шейна Холландера, который смотрит на него с насмешливым недовольством. Илья хищно ухмыляется и стягивает штаны прямо через кроссовки. Остается в одних боксерах и обуви, дразняще поднимает ногу и нарочито медленно вытягивает ее вперед — подошва зависает прямо над простынями. Шейн распахивает глаза, хватая его за лодыжку, поддевает пальцами кроссовок и стягивает его. Илья теряет равновесие и с грохотом плюхается на зад. И, конечно, они оба начинают смеяться. — Фу, — хихикая, морщится Шейн. — Сними второй, варвар. Илья подчиняется, на четвереньках подползая к краю кровати. Устраивается между бедер Шейна, обхватывая его за шею, и втягивает в страстный поцелуй.   Шейн хрипло посмеивается, и Илья, пользуясь положением, легко углубляет поцелуй. Руки Шейна соскальзывают с края кровати и зарываются в кудри Ильи. Тот скользит губами вниз к его подбородку, игриво прикусывая, затем ведет поцелуями дальше: по шее, груди, оставляя влажную дорожку языком вдоль полоски волос на животе. — Фу, — судорожно выдыхает Шейн. Дыхание окончательно сбивается, живот под губами Ильи вздрагивает. Илья наклоняется ниже и одним движением полностью берет его член в рот. — Блядь, — выдавливает Шейн, сильнее цепляясь за его волосы. Илья отстраняется на секунду, лениво обводя языком головку, прежде чем снова опуститься ниже, без труда принимая его до горла. — Охх… Черт. Илья широко улыбается, не выпуская член изо рта. Он поднимает смешливый взгляд, и Шейн улыбается в ответ, ослабляя хватку и проводя рукой по его волосам, убирая их со лба. Илья снова сосредотачивается: двигается медленно, но с каждым разом берёт глубже. Одновременно он уводит внимание Шейна от своих движений — его рука скользит ниже, под ягодицы, и кончик указательного пальца осторожно начинает кружить по чувствительному месту. Шейн резко подаётся вперёд — он сразу это ощущает. Почти тут же он хватает Илью за волосы и тянет назад, заставляя отстраниться. Илья подчиняется, отрываясь, и остается совсем близко — головка касается его нижней губы, едва не соскальзывая внутрь. Илья чуть высовывает язык и нарочно проводит им по самому чувствительному месту, дразня — просто потому что засранец. Взгляд Шейна становится решительнее. Рука сжимает подбородок Ильи, а большой палец проскальзывает ему в рот, упираясь в зубы. — Выеби меня, — выдыхает он, и Илье не нужно повторять дважды. Он поднимается с края кровати, пока Шейн отодвигается назад и устраивается удобнее, опираясь на гору подушек. Похоже, здесь работал тот же дизайнер, что и в его «квартире для траха» — как Илья ее ласково называет. Шейн тянется к тумбочке, достает наполовину пустой флакон смазки и бросает его Илье. Тот ловит, многозначительно приподнимая брови, и выдавливает немного на пальцы. — Интересно, найду ли я там липкий номер GQ за 2014-й с моей зимней съемкой? Шейн краснеет, разводя ноги шире, и подается бедрами наверх. — Завались. Как ни странно, в его словах почти нет жесткости — особенно когда он совершенно очевидно подставляется, раскрываясь перед Ильей, будто приглашая взять его полностью. Решив, что смазка достаточно нагрелась, Илья опускает руку и скользит указательным пальцем ко входу, обводя кругами. Слегка надавливает, зная, что Шейн старается расслабиться для него, и легко вводит палец — плавно, без сопротивления.  Второй входит довольно быстро. Илья наклоняется вперед и целует Шейна, пока тот тихо шипит от смеси боли и удовольствия. На двух пальцах он задерживается, медленно и лениво двигая ими внутри, и невольно думает о том, как вообще мог рассчитывать уйти от этого, сохранив рассудок. Третий он добавляет, когда Шейн начинает нетерпеливо хныкать и дергаться, беспокойно царапая его грудь, словно взъерошенный кот. Это горячо, немного дерзко, и Илья чуть изгибает пальцы, так что безымянный каждый третий толчок задевает чувствительную точку внутри. Шейн протяжно стонет, выгибаясь навстречу, сминая пальцами простыни. Щеки у него раскраснелись, грудь покрылась румянцем. Илья так любит видеть его таким: с широко разведенными бедрами, с телом, подающимся вперед, приоткрытым ртом, будто застывшим в тихом «о». Полуприкрытые глаза Шейна ловят его взгляд, и он выдыхает хриплое, нуждающееся: — Пожалуйста… Он подтягивает колени и ещё шире раскрывается, почти как бабочка. Одна его нога задевает Илью, стоящего на коленях, и бинт, наложенный раньше, слегка скользит по его коже. Илья медленно вытаскивает пальцы из его податливого тела, остро ощущая, насколько Шейн сейчас чувствителен. И невольно думает, как близко он сегодня был к тому, чтобы разбить ему сердце. Он тянется к прикроватной тумбочке, но Шейн останавливает его прикосновением к локтю. В его глазах читается мольба, плечи напряжены от смущения. — Когда ты… — он прокашливается, опуская взгляд на свою расслабленную хватку на руках Ильи. И когда говорит, будто обращается к этому прикосновению. — Когда ты в последний раз сдавал анализы? Илья знает, что это значит. По настоянию Шейна еще в самом начале их «отношений», они каждые три месяца сдавали анализы. Илья тогда поворчал — ему было семнадцать, и он чувствовал себя неуязвимым, — но в итоге уступил. Просто секс был слишком хороший. — А, три недели назад, — Шейн кивает, будто они обсуждают хоккейную статистику. — И когда в последний раз ты… Он понимает, что точная дата убьет весь настрой, поэтому отвечает уклончиво. — В клубе, перед последним чек-апом. — Получается, ничего с тех пор? — Нет, Холландер, почему… Хватка на его предплечье усиливается, отводя его руку от прикроватной тумбочки — и в этот момент до Ильи доходит. Его зрачки расширяются, и он не может отвести взгляда от смущенного румянца Шейна, от того, как он кусает нижнюю губу — острый клык чуть выглядывает, делая ее еще ярче.  Он чувствует себя хищником — голодным, сорванным с предохранителя, готовым броситься в ту же секунду, как Шейн скажет «да». Скажи «прыгай» — и Илья спросит лишь: «Как высоко?» Скажи: «На колени» — и он уже будет у его ног, поклоняясь, вымаливая хоть крохи внимания. — Внутрь, — настоящий Шейн вздыхает, ведя ладони Ильи к своей талии. — Кончи в меня. По ощущениям, Илью сбили с ног на льду без шлема. В ушах звенит, и следом накатывает блаженный гул. Он вжимается в Шейна, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Ладони расползаются по телу, сжимая его ягодицы и жадно разминая мышцы. Он шепчет слова любви в влажную от пота кожу на шее Шейна. — Ya tebya lyublyu. Невозможно уложить в голове, насколько сильно он любит этого человека. Руки Шейна обвивают его за шею, и он осторожно устраивается, медленно, очень медленно подаваясь вперед, потому что, черт… он просто плавится. Так тепло, так тесно — его переполняет от ощущений. Все это слишком. Он не может думать ни о чем, кроме поцелуев, которые Шейн оставляет на его лбу, скулах, переносице. — Илья, — стонет он, двигая тазом и принимая его — невозможно — глубже. — Илья, Илья… — Я сейчас кончу, — Илья тихо всхлипывает, зажмурившись, пытаясь справиться с накрывающим его удовольствием. — Блядь, малыш, прости… Прости, но я сейчас кончу.  Но в голосе Шейна нет ни капли разочарования, когда он стонет тихое «да, да» ему в висок. Он скользит большим пальцем Илье в рот, прижимая подушечку к языку. Илья продолжает двигаться внутри него, пытаясь унять чувство ужасной вины, что пытался расстаться с этим прекрасным мужчиной, а затем в ту же ночь постыдно быстро кончил. Все мысли мгновенно вылетают у него из головы, когда Шейн просовывает руку между ними, проводя пальцами там, где их тела соединены. — Ах, — выдыхает он так невинно, и Илья кончает. Боже, он кончает, вбиваясь в Шейна так глубоко, как только может, и его сознание зацикливается на одном — на том, как Шейн просит его: «Кончи в меня. Кончи внутрь меня». «Я… — дико проносится у него в голове, и он впивается зубами в плечо Шейна, сдерживая громкий стон. — Я внутри тебя». Его тело расслабляется — становится теплым, мягким, податливым, и от той боли, на которую он раньше себя настраивал, не остается и следа. Он отстраняется, машинально отмечая темный след укуса, оставшийся на коже Шейна. Влажными, блестящими глазами Шейн смотрит на него снизу вверх и улыбается. Когда Илья выходит из него, почти не в силах двигаться от чувствительности, то слышит почти непристойный звук. Он опускает взгляд — картинка не менее неприличная.  Его обмякший член слабо дергается при виде того, как его семя вытекает из Шейна. Он тянется вперед и рассеянно проводит пальцами, стирая лишнее. Он так заворожен этой картиной, что даже не замечает, как Шейн тянется вниз, накрывая пальцы Ильи. Теперь же он, не отрываясь, смотрит, как тот проводит пальцами по стекающей сперме и ведет ко входу, проталкивая ее обратно внутрь себя. — Шейн, — завороженно выдавливает Илья, накрывая ладонью руку Шейна, которой тот лениво касается своего входа. — Ммм, — только и отвечает Шейн. Илья поднимает взгляд, только чтобы понять, что Шейн смотрит на него из-под полуприкрытых глаз, такой сильно влажный и хорошо выебанный. Его рот приоткрыт, с губ срываются тихие, сбивчивые стоны. Илья наклоняется ближе, отводит его руку в сторону и заменяет его пальцы своими. Шейн послушно убирает руку и, не разрывая этого пьянящего зрительного контакта, ведет пальцами по своей груди и втягивает их в рот, слизывая сперму.  Илья гордится собой, что не отключается сразу после. Вместо этого он наклоняется вперед, беря член Шейна в рот, медленно вводя в него два пальца. Его накрывает от этих ощущений: от того, какой Шейн влажный и растянутый внутри, от резких движений его бедер и того, как он подается навстречу. Он тихо стонет, надеясь, что этот звук отзовется где-то внутри Шейна. Он не думает, что когда-нибудь еще испытает что-то подобное — это удовольствие, эту уязвимость, которую Шейн позволил ему увидеть, несмотря ни на что. Он готов принести клятву, что больше никогда в жизни не воспримет это как должное. Шейну не требуется много времени, чтобы дойти до конца. Илья почти не двигает пальцами как обычно — вместо этого он сгибает их и снова и снова задевает нужное место внутри, короткими, тянущими движениями. Пальцы Шейна вновь зарываются ему в волосы, находя опору. Когда он кончает, с губ срывается хриплое «Илья». Илья принимает его в рот, пока он дрожит, все еще с пальцами внутри. И это самое красивое, что он когда-либо видел. Но, конечно, он думает так каждый раз, когда доводит Шейна до конца. Он подползает выше к все еще подрагивающему телу Шейна и устраивается, уткнувшись щекой в его грудь. Шейн легко обнимает его, одной рукой зарывается в его волосы, придерживая затылок, большой палец скользит вдоль челюсти. Илья чувствует себя будто раскрытым до предела, словно половина его сердца теперь живет отдельно от него. Он не понимает, как люди с этим живут — как вообще возможно существовать так, когда что-то бесконечно дорогое тебе находится вне тебя, делая тебя уязвимым, как тореадор под взмахом красной ткани. Он хочет прижать Шейна к себе, спрятать под рукавом, вшить туда — под кожу, у самого пульса, и больше никогда не отпускать. Он любит его так сильно, что это почти больно. До безумия. — Вау, — выдыхает Илья, целуя ключицу Шейна, потому что до нее легче всего дотянуться. — Прощальный секс — это охрененно. Шейн перестает гладить его по волосам и коротко ударяет по макушке. Ауч. — Клянусь богом, Илья. Если ты еще хоть раз выкинешь что-то подобное, я… Илья понимает, что он пытается пошутить, но фраза обрывается — его голос предательски дает трещину. Илья поднимает голову и сжимает его пылающие щеки ладонями. В его голосе только серьезность. — Больше никогда, moy lyubimyy, — он нежно трется о его нос и затем снова устраивает голову на груди Шейна. — Больше никогда.