Юность

      Лето, жаркое, душное, в этот год наступило раньше положенного. Уже апрель ощущался, как ночь под теплым одеялом в жару.       Зима в Орегоне отличается от календарной калифорнийской — она украшена снегом и колет замерзшие руки в карманах, и весна тут тоже совсем другая. Белый покров превращается в талые ручьи, в которых промокают ботинки; воздух становится совершенно особенный, лес пахнет иначе, пробуждением, влажной почвой, сладостью первых листьев и свежестью хвои. С момента переезда в Гравити Фолз Ламаник любит весенние месяцы больше прочих. Они наполняют его странным, без причины и следствия, ощущением робкой надежды. На доброе будущее, может быть. На будущее в целом.       Этот год другой: палящее солнце крадет у него и весну, и надежду. Вообще все.       Они с Мейбл лежат на ее кровати, соприкасаясь локтями, плечами, голыми, липкими от испарины бедрами. Ламаника разморило от жары, хочется отодвинуться, нырнуть в бассейн и не выныривать, но ему лень, и он тупо смотрит, как Мейбл печатает текст в заметках. Мейбл, в отличие от него, сосредоточена так, что костяшки пальцев белеют от напряжения, стискивая телефон. Взгляд цепкий и острый, каждое слово в написанном она подвергает тщательной критике и исправляет дважды, трижды, четырежды, пока не доводит до совершенства — по каким-то своим, ебанутым, если честно, стандартам.       — «Для меня ты особенная», — перечитывает она и кривится. — Еще давай «ты какая-то не такая, кто ты вообще такая» напишем, что это за хрень такая. Не прокатит. Как сказать по-другому?       — Не используй общие фразы, — предлагает Ламаник. — Детализируй, подмечай конкретные пункты: как она пахнет, как одно ее присутствие меняет все пространство и наполняет его светом и радостью, как блестят ее золотые волосы на солнце, как звучит ее смех, как много оттенков синего…       — Серого.       — …серого в ее глазах. Всякое такое дерьмо, да, — Ламаник ухмыляется. Мейбл сосредоточенно кивает, удаляет целый абзац и остервенело строчит вместо него полотно текста в два раза больше.       — Звучит, будто мы поехавшие сталкеры, — говорит она, но теперь недовольство в ее голосе скорее напускное, — или гей-библиотекарь с ограниченным словарным запасом. Можно подумать, она позвала его не потому, что сама не знала, как сказать лучше. Ламаник обиделся бы, но вместо этого только сонно пихает сестру коленкой и пытается прислониться к стене — та совсем немного прохладнее, но и этого хватает.       — Наша цель — не образчик изящной словестности, — спорит он вяло, — а сообщение, которое влюбит в себя деревенскую дуру. Ты местных парней вообще видела? Сплошные гоблины, для них предел романтики — не наделать в штаны во время диалога с девушкой. Так что успокойся уже. Гарантирую, она поведется.       Ему не особенно ясно, почему Мейбл так вцепилась в этот их дурацкий прикол. Присосалась к нему, как клещ, и не отпускала уже который день. Пасифика Нортвест ходит с ней в одни классы по химии и биологии, а с Ламаником у них совмещенная литература, но двойняшки Глифул толком не знакомы ни с этой девчонкой, ни с ее братом — тот вообще учится на год младше. Они не особенно часто пересекаются, не дружат и не враждуют; редкие обмены колкостями не в счет — Ламаник и Мейбл в целом паршиво ладят со сверстниками. И с ребятами старше. Друг друга — и то терпят с натяжкой.       — Будет весело, — говорит однажды Мейбл, завалившись в комнату к брату и сунув телефон ему под нос. Ламаник соглашается, потому что заняться нечем. Тем вечером он уже в третий раз перечитывал книгу мастера по Подземельям и Драконам, не зная, зачем делает это. Играть ему все равно не с кем.       Поначалу это и впрямь забавно. Мейбл создала фейковую страничку от лица шестнадцатилетнего парня, и пару часов они развлекались, заполняя ее так, чтобы выглядело правдоподобно. Только четверо контактов в друзьях — закрытые фейковые страницы. Музыка — рандомная подборка из групп, которые постила Пасифика, кадр с цитатой из фильма, про который она писала, как про свой любимый, город — соседний, в паре часов езды от Гравити Фолз. Они скачали несколько фото с аккаунта смазливого красавчика из Австралии и зеркалили, фотошопили, подгоняли друг под друга так долго, чтобы лицо на них было одно и то же, но поиск по изображению не выдавал результатов.       «Я не люблю соцсети, — так они написали Нортвест, когда та приняла заявку в друзья. — Если честно, я создал эту страницу, только чтобы познакомиться с тобой. Я видел тебя пару раз, когда мы с отцом были у вас в городе, и с тех пор не могу выбросить тебя из головы. Надеюсь, ты не считаешь это слишком глупым или странным».       «Расскажи, как прошел твой день?»       «Мне так хочется узнать тебя ближе»       Спустя пару дней Мейбл почти не расстается с телефоном. Они только вышли на летние каникулы, ей просто скучно — так Ламаник говорит себе поначалу. Это их совместный розыгрыш, но иногда Мейбл не разрешает ему читать переписку, а потом удаляет из нее целые куски; Ламаник предпочитает делать вид, что не замечает. По правде сказать, ему все равно.       «Ты удивительная»       «Можешь скинуть фотку? Соскучился по твоей улыбке»       «Не могу дождаться, когда мы встретимся по-настоящему. Осталась всего неделя, представляешь?»       «Я всю ночь крутил трек, который ты прислала. Он потрясающий. Ты потрясающая».       Они знают, что в эту пятницу Гидеон устраивает вечеринку в честь дня рождения. Мейбл и Ламаник получают приглашения, но никуда не идут, само собой — у них там нет друзей, их зовут просто потому, что в этом богом забытом захолустье не так уж много подростков, с которыми можно затусить. Но они точно знают, что на вечеринке будет выпивка. Дядя Стэнфорд, их опекун, владеет небольшим торговым центром на выезде из города, и все несовершеннолетние в курсе, что за небольшую комиссию налом мимо кассы там можно купить любой алкоголь, лишь бы было поддельное удостоверение, чтобы демонстративно показать его на камеру. Можно подначивать Пасифику напиться, развести на пьяные откровения. Повеселиться.       В этот вечер Ламаник оставляет Мейбл наедине с телефоном и идет в сад. Сейчас, когда солнце закатилось за горизонт, сумрак еще не остыл, но вечерняя прохлада постепенно берет свое. Он располагается на качелях у бассейна и бездумно тыкает в игру «три в ряд». Может, стоило пойти на вечеринку? Нет, точно нет, там ему было бы плохо, здесь — еще терпимо. Быстрее бы закончилось лето. Он устал вариться в этом, устал просыпаться и засыпать, занимать чем-то дни. Все, что способно увлечь его — какое-то ущербное, чтобы делать это в одиночку, но он задолбался ждать, когда хоть кто-нибудь из людей понравится ему или когда он понравится хоть кому-то. Ему скучно читать книги, которые не с кем обсудить, он выключает фильмы, которые смотрит в одиночку, и он ненавидит формат настолок, как будто такая задротская хрень нужна людям, способным найти для партии еще 4-5 игроков. И ему не то чтобы одиноко, просто… никак?       Из дома тихо выходит Уилл. Дылда с вечно кислым хлебалом, вот он кто. Рожа вечно такая, будто кто-то отпинал по почкам его любимого котенка. Волосы, белые, как снег, в темноте будто светятся. Лицо у него красивое, хоть и снулое, но из-за этих волос он выглядит старше, а ведь ему и так тридцать с лишним, еще и воняет по утрам перегаром — будто никто не замечает, хотя это происходит стабильно, как по расписанию: дважды в неделю после его выходных. Вообще, Уилл — личный ассистент Стэнфорда, но занимается сразу всем, от рабочих вопросов до домашних, поэтому дядя зовет его то секретарем, то дворецким, то бухгалтером, то садовником. Ламаник зовет его уебком, и это, по его мнению, наиболее исчерпывающее описание из возможных.       Уилл приносит ему плед и стакан теплого молока. Молоко клубничное, но не приторное, так что Ламаник оставляет себе кружку, хотя плед из чистого протеста бросает на землю.       — Холодно же, — расстраивается Уилл и аккуратно отряхивает мягкий флис от мусора, — Ламаник, пожалуйста, укройся или возвращайся в дом. Заболеешь ведь.       — А вас ебет? — грубовато спрашивает Ламаник. Ему не особо хочется ругаться, но это работает — Уилл тоскливо вздыхает, забирает плед и, наконец, уходит.       В игре заканчиваются бесплатные жизни, и Ламаник думает, что следующий выпускной класс — словно конец всего. Он не боится взросления, как боятся другие подростки, не испытывает чувства тревоги или сомнений. Ему просто не кажется, что там, за чертой совершеннолетия, вообще есть жизнь. Он представляет себя на космическом корабле, топлива на котором заведомо хватит лишь на путешествие в одну сторону, и красивый образ в голове помогает почувствовать себя лучше. Тупо это, конечно. Отсюда ему видно, как в спальне Мейбл выключается свет; Ламанику потихоньку становится зябко, но он пока не хочет возвращаться в дом.       В воздухе — земля, хвоя, химический запах очистителя воды из бассейна и смутное, едва ли осознанное волнение. Немного чувствуется парфюм Уилла, морской и соленый. Затишье перед бурей, сказал бы он, если бы меньше выделывался даже наедине с собой.       На следующий день глаза у Мейбл красные, она еще молчаливей обычного, а чат их курса, притихший на время каникул, буквально взрывается — кто-то слил нюдсы Пасифики, пришедшие этой ночью с анонимного е-мэйла в редакцию школьной газеты. Фотки сливаются в чат, и Ламаник чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, когда видит размытые в полумраке снимки — белая кожа, выступающие ребра и впалый живот, аккуратная, высокая грудь с напряженными бледно-розовыми сосками. Трусы какие-то придурочные, с принтом из желтых уток. Всего три снимка, на последнем видно лицо Нортвест, пьяный взгляд с поволокой, слегка смазанную помаду.       — Ты ебанулась?! — орет Ламаник, голос у него смешно срывается, как у девчонки, но он не замечает. — Мейбл, какого, блядь, хуя?! Она несовершеннолетняя! Если она или ее родители сейчас пойдут к копам, нас накроют уже к вечеру! Отследить такое дерьмо — дело пары часов! Это уже не розыгрыш, твою мать, это преступление! Ты это вообще понимаешь?!       Он продолжает орать, пока Стэнфорд не выходит из кабинета и не грозится вышвырнуть их на улицу, если они не заткнутся. Мейбл, вообще-то, и так молчала. Ничего не отвечая брату, просто молча выходит из комнаты и запирается у себя. Пока, прямо перед ужином, к ним действительно не стучатся.       Они проводят в отделении часы. Мейбл допрашивают в другой комнате, поэтому Ламаник не знает, следует ли ему врать, чтобы их ложь совпала, так что говорит всю правду. Хотели развлечься, устроили розыгрыш. Не думали, что до такого дойдет, причинять вред не собирались. Уже позже он узнает, что Мейбл полностью взяла вину на себя. Это правильно, думает он, она действительно виновата, нахуя она вообще выкинула подобное? С другой стороны, он все равно соучастник, и ему так же страшно, как в день, когда умерла мама, как в первый раз в приемной семье, как в прошлом декабре, когда у Мейбл было воспаление легких, а их целые сутки не пускали в больничную палату.       Им не разрешают уехать на ночь, хотя Ламаник не уверен, что это законно, учитывая, что они несовершеннолетние. Стэнфорд ругается с адвокатом, потом уезжает, чтобы вернуться на следующий день. Уилл выбивает у полицейского, с которым, кажется, общается достаточно близко, позволение остаться в участке. Они ночуют в камере, хотя решетку не закрывают, но ощущения все равно мерзкие. Ламаник, наверное, даже немного благодарен Уиллу — тот не обязан был оставаться с ними, но в его присутствии все это дерьмо ощущается как-то… понятнее? Ламаник думает, что даже если Стэнфорд договорится с Нортвестами, и те не станут выдвигать обвинения, распространения контента с несовершеннолетней — серьезное преступление. Что будет с ними тогда? Они попадут в колонию? Их снова засунут в приют? Стэнфорд откажется от опекунства? Они смогут пережить это?       — Все будет хорошо, — шепчет ему Уилл. Тихо, чтобы не разбудить Мейбл, хотя та, конечно, не спит — Ламаник слышит ее чуть сбитое дыхание, какое всегда бывает у нее, когда она бесшумно плачет в подушку. — Никто вас серьезно не накажет, вы ведь всего лишь дети. Мы разберемся со всем. Я тебе обещаю, слышишь?       Ближе к обеду их отпускают. Отец Пасифики бьет Ламаника по морде прямо на парковке перед полицейским участком, и это больнее, намного больнее, чем он ожидал, но в сто крат страшнее, так что он падает на асфальт, воет, схватившись за скулу, пытаясь понять, не разбита ли, и сжимается, отползая назад — вдруг ударят снова. Стэнфорд не вмешивается. Уилл помогает Ламанику подняться и со скорбным видом осматривает его лицо, пока Ламаник выпутывается у него из рук — он не столько раздражен, сколько смущен, и только мельком успевает увидеть, как Мейбл снова утирает слезы, когда Пасифика, бледная, в закрытом свитере и мешковатых штанах не по погоде, прячется за спину матери и совсем не смотрит в их сторону.       Уже дома Стэнфорд дает Мейбл пощечину. Это совсем не такой удар, какой получил Ламаник, но пощечина хлесткая, звонкая и унизительная.       — Дура, — выплевывает Стэнфорд. А потом вдруг сгребает их обоих в объятия. Это вообще первый раз, когда они обнимаются. Наверное, он же и последний, потому что всем становится неловко, и Стэнфорд скрывается у себя в кабинете, хлопнув дверью. Мейбл стаскивает у Уилла пачку сигарет и уходит в сад, а сам Уилл спрашивает, не хочет ли Ламаник поговорить о том, что произошло.       Вообще, сегодня у Уилла выходной. Завтра снова приедет помятый, пахнущий спиртом и мягкой жвачкой, но сегодня его запах — соль и море, и Ламаник вжимается лицом в его рубашку и ревет, стоя в кольце теплых рук, пока узел в груди не становится немного слабее.       Июнь постепенно идет к концу, тяжелый, душный и вялый. В июле жара спадает; Мейбл теперь носит одежду с длинными рукавами и иногда таскает у Уилла из комнаты маленькие, будто кукольные, бутылочки водки. Ламаник выпивает две такие, его подташнивает, ему грустно и плохо. Он включает Placebo, чтобы поплакать, но у него даже это толком не получается; тогда он заводит страничку на Тиндере. Возраст — двадцать три, фотка подтянутой мужской фигуры без лица, рандомная цитата из песни в наушниках — в описание, потому что он не способен придумать ничего, что мог бы сказать о себе самом.       Анкета Уилла выпадает на него через пару десятков свайпов. Он медлит, прежде чем свайпнуть вправо.       Мэтч.       Уиллу оказывается не тридцать с лишним, а всего лишь двадцать шесть. Ну, либо он из тех престарелых мудаков, которые занижают свой возраст на сайтах знакомств, чтобы клеить молоденьких. Уилл сразу предупреждает, что сидит на антидепрессантах, и спрашивает, не проблема ли это. Он не просит у Ламаника — точнее, Кайла, как он называет себя в анкете, фото с лицом, но спрашивает о миллионе разных вещей. Что ему нравится, чего он хочет, о чем он думает, чем увлекается, как прошел его день, комфортно ли ему, что Уилл так настойчив.       Уилл любит готовить — это Ламанику и так известно. Уилл старший брат, он не был женат, в прошлых отношениях его возлюбленный изменял ему, так что они расстались, хотя были вместе со старшей школы. Работа занимает все его время, но он несчастен здесь, на этой должности, в этом городе, и давно уволился бы, если бы не дети, за которыми он присматривает. «Я люблю их, — пишет Уилл. — Они дороги своему дяде, но он не умеет обращаться с ними, да и не хочет, наверное. Мне кажется, им одиноко. Им нужен кто-то, кто мог бы позаботиться о них, и, хотя я не знаю, как мог бы сделать это, я не могу их бросить».       «Мне тоже одиноко», — добавляет он, когда проходит больше часа, в течение которого Ламаник не отвечает.       «Это, наверное, перебор, мне не следовало это на тебя вываливать. Просто соскучился по… общению? По человеческому теплу. Боже, я в курсе, это звучит нелепо, прости, пожалуйста»       Ламаник не знает, что сказать, поэтому в ответ кидает фотку члена. Сначала он фотографирует свой, выстраивает ракурс так, чтобы по обстановке вокруг нельзя было узнать комнату, но потом стесняется — все какое-то не такое, ноги у него тощие, член недостаточно большой, чтобы это выглядело впечатляюще, в кадр попадают носки, и на фоне обнаженки они выглядят всрато, но без них еще хуже, так что он удаляет фото и скидывает в чат рандомный снимок из интернета.       Уилл больше не отвечает. На часах — три ночи и, может быть, он уже напился достаточно, чтобы отключиться, но почему-то Ламаник думает, что дело не в этом. Он стучится в комнату к Мейбл. Та сидит на кровати, обняв коленки, на ней — свитер с рукавами до кончиков пальцев, размазанная тушь, глаза красные, но уже сухие. Она ложится на бок, Ламаник — грудью к ее спине, обнимает ее и боится, боится, боится будущего.       Иногда ему кажется, что это лето никогда не закончится.