Соль и сахар

Они жили в доме с большими окнами. Им Наён любила свет, поэтому не задергивала шторы даже ночью. Ю Чонен, наоборот, всегда казалось, что из темноты за ними следят, но она молчала — как молчала обо всём последние два года. Чеён, их приёмной дочери, было семь. Она рисовала мелом на асфальте семьи: три фигурки, солнце, собаку, которой у них не было. Чонен каждый вечер читала ей сказки, даже когда у самой слипались глаза. Наён работала допоздна — финансовый аналитик, цифры, отчёты, вино по возвращении. Всё началось с мелочи. Чонен переставила чашки в шкафу — теперь белые стояли не справа, а слева. Наён заметила это в семь утра, ещё до кофе. Сказала: — Зачем ты трогаешь мои вещи? Чонен удивилась: «мои»? Они покупали эти чашки вместе. Но ответила: — Извини, я просто мыла посуду. Наён не ответила. Заварила кофе, взяла чашку — не ту, белую, а синюю с трещиной — и вышла на террасу. Чонен слышала, как она долго смотрит в сад, где под яблоней стоит старый стул Чеён. Через неделю Наён уволилась. Сказала, что возьмёт паузу. Чонен обрадовалась — думала, они наконец проведут время вместе. Но Наён стала сидеть в спальне при закрытой двери. Иногда оттуда доносился смех — не её, а чужой, будто она говорила с кем-то по видео, но телефон всегда лежал на кухне. Чеён спросила однажды: — Мама Наён больше нас не любит? Чонен прижала её к себе. Поцеловала в макушку. Сказала: — Любит. Просто устала. Ложь была сладкой, как дешёвый мармелад. В тот вечер Наён вышла к ужину. Волосы мокрые, без макияжа, халат нараспашку. Села напротив Чонен и долго смотрела, как та режет хлеб. Потом спросила: — Ты когда-нибудь думала, что бы я делала без тебя? Чонен улыбнулась. Наивно. Дурацки. — Плакала, наверное. — Нет, — сказала Наён. — Я бы вздохнула с облегчением. Тишина повисла так густо, что Чеён перестала жевать. Чонен положила нож. Её руки не дрожали, но внутри всё оборвалось. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзна, — ответила Наён и ушла в спальню. Хлопнула дверь. Чеён заплакала. Чонен успокаивала её до полуночи, а потом пошла к Наён. Стучала. Молчание. Прошептала: «Пожалуйста, открой». В ответ — только скрип половиц за дверью, будто кто-то ходил по кругу. Утром Наён была ласковой. Сварила овсянку, поцеловала Чонен в щёку, сказала Чеён: «Рисуй нам новую семью, где все смеются». И Чонен поверила. Она всегда верила. Потому что любовь — это болезнь, при которой ты добровольно выкалываешь себе глаза. Через три дня Наён сказала: «Давай сходим на озеро. Вдвоём. Чеён побудет у соседки». Чонен согласилась. Но когда они уже садились в машину, Чеён выбежала на крыльцо в своём синем платье. — Я с вами! Я тоже хочу на озеро! Наён улыбнулась. Такая же улыбка была у неё, когда она переставляла чашки. — Конечно, малыш. Поехали. Чонен удивилась, но обрадовалась — семья, наконец, будет вместе. Она посадила Чеён на заднее сиденье, достала из сумки раскраску. Наён вела молча. Дорога казалась длиннее, чем в прошлый раз. Озеро встретило их ржавой водой и тишиной. Наён расстелила плед. Достала термос. Чонен села рядом, Чеён прыгала по берегу, собирала плоские камешки для «блинчиков». — Помнишь, ты спросила, серьёзно ли я? — сказала Наён, не глядя на Чонен. Чонен замерла. Но Наён уже смотрела на Чеён. — Такая светлая, — прошептала Наён. — Вся в тебя. Она открыла сумку. Белый шнур. Скотч. И маленький пузырёк — то же снотворное, что и для Чонен, но в двойной дозе. Для ребёнка хватит и половины. — Не кричи, — сказала Наён. — Здесь никого нет. А она так устала бегать. Пусть поспит. Чонен бросилась к дочери, но ноги уже не слушались — Наён подмешала отраву в термос, а Чонен выпила его первой, по привычке, ещё в машине. Она упала на колени, протянула руки к Чеён, но девочка подбежала сама. — Мама Чонен, почему ты лежишь? Наён обняла Чеён сзади. Крепко. Прижала к себе. — Твоя мама устала, — сказала она ласково. — Выпей соку, и мы все вместе уснём.Чеён послушно открыла рот. Наён влила туда из пузырька — сладкого, с привкусом вишни. Девочка улыбнулась, потом глаза её закатились, и она обмякла в руках Наён, как тряпичная кукла. Чонен попыталась закричать. Из горла вырвался только хрип. Наён положила Чеён рядом с ней на плед — аккуратно, поправила платьице, поцеловала в лоб. — Теперь вы обе совершенные, — сказала Наён. — Мне больше не в кого смотреться. Белый шнур она использовала один раз — на двоих. Привязала к камню сначала Чонен, потом обмотала вокруг талии Чеён, будто они всё ещё были единым целым. Тела ушли под воду медленно, обнявшись. Ржавая вода сомкнулась над ними, и на поверхности остались только яблоки с пледа — красные, нетронутые, похожие на маленькие сердца. Наён сидела в машине до темноты. Потом позвонила в полицию сама. Голос был ровный, почти счастливый. — Я убила их обеих. Приезжайте. На суде она улыбалась. Не просила прощения. Говорила только: «Теперь я свободна. Никто не будет лучше меня». Чеён некому было ждать на дороге в пижаме. Никто не шептал в подушку. Только на дне карьера, среди тины и холодной воды, две фигурки — большая и маленькая — держались за руки. А Наён в камере писала письма. В каждом была одна фраза: «Я люблю вас. Поэтому вы не мешаете мне жить». И никто не знал, что она не солгала.