призрак в кольце твоих рук

      – Ты должен знать, что у нас осталось мало времени, – решает напомнить Изуна.       Легкий ветерок треплет травинки у края террасы. День такой спокойный и ясный, напоенный теплом – Изуна чувствует это тепло на коже Тобирамы, в изгибе его шеи, в его дыхании, но самого его последние недели сковывает нескончаемый озноб.       Чужие пальцы замирают в его волосах, как сведенные судорогой.       – Не говори ерунды, – хрипло и зло отзывается Тобирама. – Нас никто не торопит. Пока я тебя не отпущу, ты будешь здесь.       “А я тебя не отпущу” – повисает несказанным. Милый, милый Тобирама – Изуна утыкается носом в его шею, ведет до уха и мягко целует в линию челюсти. Такой упрямый, несмотря на то, как ему на самом деле страшно. Всю жизнь пытается прогнуть мир под себя – или хотя бы убедить себя, что это возможно, хоть на мгновение. Изуна был влюблен в этот несгибаемый дух, сам он так не мог, сам он гнулся и подстраивался подо всё вокруг, пытался подтасовать карты, схитрить, уклониться – потому, наверное, и умер из них четверых самым первым. Оно и к лучшему, как оказалось.       – Ты знаешь, что это не так, – шепчет Изуна ему на ухо. Утешает. Пытается. Чувствует, как сжимается челюсть, как плечи становятся каменными – утешение не помогает.       – Это моя техника, и я знаю, что она хороша. Ты связан печатями. Ты никуда не денешься, пока я тебя держу, это невозможно. Я знаю.       Изуна прикрывает глаза, кладет руку на грудь, чувствуя заполошно бьющееся сердце и быстрое дыхание.       – Что-то останется, да. Мое тело. Может быть, моя память. Но не я. Я чувствую, Тобирама. Меня здесь с каждым днем всё меньше.       Наверное, правда должна ощущаться, как медленно входящая в глазницу иголка. Изуне всегда хорошо давались пытки, он умел это делать медленно и мягко. Он не хотел делать этого сейчас. Нужно было говорить об этом как-то по-другому, взять лицо в ладони, заглянуть в глаза, сказать о любви, и только потом – о смерти. Наверное. Но Изуна с каждым днем понимал всё меньше, будто слеп, и оставалось двигаться наощупь.       – Ты не можешь исчезнуть. Тогда я верну тебя снова.       – Не думаю, что выйдет.       – Я найду способ. Я придумал этот, я придумаю еще, я смогу.       – Нет такого способа, чтобы вернуть мертвых навсегда, Тобирама, – Изуна мягко целует его в висок.       – Знаю! Но я мог бы просто…       Тобирама теряет голос за резким вдохом, а потом вдруг сгребает его в объятия и прижимается к его губам с запальчивостью, которой Изуна никогда в нем не подозревал. Так отчаянно, с такой яростью и такой мольбой. Так хорошо, что почти можно почувствовать себя живым.       – Черт, – сдавленно ругается Тобирама, роняя голову ему на плечо. – Черт, черт… черт!       Изуна рассеянно кладет руку ему на затылок. Ерошит мягкие-мягкие белые волосы.       – Ты целуешь мертвеца, Тобирама, – напоминает он. Звучит как-то равнодушно, но зато это честно: его скоро не станет, не важно, через пару дней или через пару недель, а Тобирама останется здесь, и ему не следует забываться.       Тот почему-то вскидывается на эту фразу и впивается в него горящими красными глазами. Это можно было бы принять за ярость, если бы Изуна не знал его так хорошо – так что вместо ярости видит боль и бессилие. Он легонько очерчивает контур лица – от кончиков белых волос, по тонким шрамам на скулах, к стиснутой челюсти.       – Это могла бы быть такая жестокая месть, – грустно говорит он. – Вернуться, влюбить тебя в меня, чтобы тебе тоже было больно.       Теперь на чужом лице отражается смятение. Сколько же в нем, оказывается, чувств – с горькой нежностью сжимается сердце. Казался таким холодным, а родись Учихой – ходил бы с одним из самых страшных мангекё шаринганов. Может быть, поэтому они с Мадарой так друг друга не выносят. Чувствуют родство.       – Мне даже немного грустно, что я не придумал это специально, – продолжает Изуна. – Знаешь, такая профессиональная грусть. Думаю, ты понимаешь.       Изуну радовало, как хорошо они теперь друг друга понимали, но сейчас Тобирама порывисто отворачивается. Изуна отнимает руку от его лица.       – А получилось по-настоящему. Наверное, было бы лучше, если бы я тебя обманывал. Нам обоим было бы лучше.       Тобирама мотает головой.       – Прекрати.       – Почему?       Теперь он бросается вперед, вцепляется ему в плечи, встряхивает с отчаянной силой – Изуна не сопротивляется, скорее даже любуется просто, он как кукла, легкий-легкий в этих руках. Приятно чувствовать такую опаляющую силу жизни, когда ты мертв. Уже много лет как мертв.       – Почему? Ты спрашиваешь – почему? Да потому что… – голос срывается, хватка на плечах вдруг слабеет, – это правда. И я…       Дальше он выговорить не может.       – И тебе очень больно, – договаривает Изуна. Тобирама вздрагивает.       – Это все-таки месть, да? – глухо переспрашивает он.       Изуна глубоко вздыхает и ненавязчивым прикосновением пригибает голову Тобирамы себе на грудь.       – Как был дураком, так и остался, – ласково замечает он. – Приятно знать, что что-то не меняется. Нет, Тобирама, я же сказал – мне грустно, что это не месть. Я говорю это, потому что мне тоже больно. И потому что тебе нельзя забываться. Ты единственный здравомыслящий человек в этом дурацком союзе Конохи, у тебя не будет времени на боль, когда я снова умру, – спина Тобирамы каменеет под его ладонью. – А я скоро и вовсе перестану что-то чувствовать. Я это знаю, это…       Изуна запинается, пытаясь подобрать слова для того могильного холода, который ползет от груди, сковывает движения, забирает у мира краски, оставляя равнодушие и тишину в голове.       – …это смерть, наверное, – наконец со вздохом говорит он. – Она забирает обратно то, что ей принадлежит. Поэтому всю эту грусть надо пережить сейчас. У нас обоих не будет времени потом.       – Лучше бы ты меня ненавидел, – цедит сквозь зубы Тобирама.       – Лучше бы ты меня ненавидел, – с легкой улыбкой поправляет Изуна, успокаивающе перебирая белые волосы. – Но ладно тебе, ничего ведь не поменялось. Будь я жив, всё было бы также. Вроде как, умереть в любой момент и хоронить в любой момент мы всегда были готовы.       – Но у нас было право надеяться, что хоронить всё же не придется, – глухо отзывается Тобирама. – А сейчас мы лишены даже этого.       – Спорно, милый мой, очень спорно. Легче ли было бы потерять меня внезапно? Когда я смотрел на Мадару, мне казалось, что нет.       Тобирама снова вздрагивает под его ладонями, будто сжимается весь, и Изуна чувствует глухую, беспомощную тоску, как очень далекое эхо голоса, который никогда больше не услышишь. Столько лет он всё бы отдал, лишь бы заставить Тобираму чувствовать вину, а теперь так хотел бы, чтобы он перестал ненавидеть себя на каждое слово.       Это так странно. Изуна пережил свою смерть. Никто вокруг, кажется, не смог пережить его смерть.       – Это жестоко, – хрипло говорит Тобирама.       Изуна теснее прижимает его к себе.       – Прости. Я не хотел быть жестоким к тебе.       Тобирама разваливается от боли в его руках, но Изуна находит странное успокоение в этом. В его дыхании, в его горячем горе, в том, какой он теплый, как близко он сидит, сколько в нем любви и привязанности, сколько в нем всего, чем Изуна был так безнадежно очарован всю свою жизнь, и что так горячо ненавидел. Кипящая жизнь в руках. А вокруг всё гаснет, гаснет. Выцветает с каждым днем всё сильнее.       – Если бы только у нас было чуть больше времени, – Тобирама умоляет и подводит себе приговор.       Изуна целует его в макушку и ничего не говорит.