То, что дышит под полом: Хроника Грейвзенд-Эбби.

Никто, обладающий хотя бы крупицей здравого смысла, не поедет в Грейвзенд-Эбби в октябре. Ибо октябрь там не месяц, а состояние души — сырое, гниющее и неописуемо злое. Однако мистер Филип Уордхаус, младший сын полковника из Кента, был наделён тем особым, почти идиотическим мужеством, которое свойственно людям, проигравшим в карты всё, кроме жизни, да и ту — по суду чести. Экипаж его, скрипя кожей, как старый подагрик, остановился у ворот в тот самый час, когда сумерки не отличить от разлитых чернил. Кучер, шотландец с лицом, напоминающим треснувшую гранитную плиту, слез с козел и произнёс фразу, которая стоит того, чтобы её запомнили: — Сэр, коням здесь не нравится. И мне, сэр, тоже. Земля под воротами — она, прости Господи, дышит. Я чувствую, как подымается у меня в горле вкус старого железа. Филип (ему было двадцать шесть, но выглядел он на сорок — из-за долгов и привычки сжимать зубы) велел ему замолчать и заплатить. Заплатить много. За молчание. Ворота. О них надо сказать особо. Это были не просто кованые створки, а зубы. Железные зубы, которыми замок пережёвывал путников. Ржавчина на них лежала не хаотично, а полосами — так мясник сдирает шкуру с туши. Филип толкнул створку плечом — она завыла, но отворилась. Сад. Никто не сажал роз в Грейвзенд-Эбби. Здесь росли тисы. Огромные, скрюченные, в бородавках наростов. Они стояли по обе стороны аллеи, словно шеренга грешников, которые уже забыли, за что их наказали, но продолжают стоять смирно. Ветви их сплетались над головой в такой плотный свод, что даже днём там царил соборный полумрак — тот, что бывает в криптах, где воздух тяжелее воды. — Я заплачу вам два соверена, — сказал Филип кучеру, — если вы подождёте меня здесь до рассвета. — Сэр, — ответил шотландец, снимая шапку. — За два соверена я подожду вас в аду. Но здесь я не останусь и за пять. Здесь, простите, время идёт не туда. Я вижу, как тисы шевелятся против ветра. А ветра нет. Прощайте. И кучер уехал. Хлестнул лошадей так, что искры из-под копыт высекли синие. Филип остался один перед дверью замка. Дверь. Дуб. Три дюйма толщиной. Обита железом, которое когда-то ковали в форме раскрытых глаз. Глаза эти были приклёпаны по всей поверхности — три дюжины металлических глаз, смотрящих на вас из тьмы. Филип постучал. Никто не отозвался. Тогда он дёрнул кольцо — оно оказалось тёплым. Тёплым, как живая рука. И тут дверь открылась сама. Описание залы То, что он увидел, заставило его сердце сделать неприличный прыжок. Залы не было. Был колодец. Мраморный пол уходил куда-то вниз, ступенями, каждая из которых была выщерблена так, словно по ней тысячу раз волокли что-то тяжёлое и сопротивляющееся. Свечи — нет, не свечи, а сальные огарки в медных подсвечниках — горели только на каждой пятой ступени. Внизу, где тьма сгущалась в чёрный бархат, что-то переливалось. Серебряное. Живое. — Мистер Уордхаус? — раздался голос. Не сверху и не снизу. Из стен. — Мы ждали вас. Не снимайте плаща — в Грейвзенд-Эбби тепло только в гробах. Из боковой ниши, которую Филип сперва принял за трещину в кладке, выступила фигура. Старик. Нет — старуха. Нет — и то, и другое сразу. Лицо её было разделено пополам: правая сторона — молодая, гладкая, с румянцем; левая — сморщенная, с бельмом на глазу и гноящейся родинкой на скуле. Одета она была в платье, сшитое из церковных облачений — куски парчи, епитрахили, кушаки, все перешитые и перепутанные, как сны в бреду. — Меня зовут миссис Рутина, — сказала она, и когда говорила правая, молодая половина рта, голос был сладок, как патока; когда левая — скрипел, как несмазанная петля. — Я здесь ключница. И хранительница Того, что в подвале. Вы, кажется, наследник? — Наследник, — ответил Филип, чувствуя, что его слова падают в вату. — После смерти моего дяди, лорда Грейвза. — Смерти? — миссис Рутина рассмеялась. Обе половины лица смеялись по-разному. — О, дитя моё. Ваш дядя не умер. Он просто перестал здесь появляться. Садитесь. Вам придётся переночевать в Жёлтой комнате. Она повернулась, и Филип увидел, что сзади её платье расходится швом, и сквозь щель видна голая спина. Но не человеческая — с короткой, щетинистой шерстью, серой, как шкура крысы. Жёлтая комната Его отвели на третий этаж по лестнице, которая пела. Каждая ступенька издавала свой звук: до, ми, соль, а потом — си-бемоль, как в похоронном марше. Жёлтая комната оказалась круглой, без единого прямого угла. Обои на стенах были когда-то жёлтыми, но теперь стали цветом засохшей горчицы и старой мочи. В углу — кровать. Не кровать, а ковчег на ножках, с балдахином из тяжёлого, пыльного бархата, на котором чей-то невидимый палец вышил одну фразу: «VENI. VIDI. VALE.» (Пришёл. Увидел. Уйди.) Филип не лёг. Он сел в кресло (о, ирония — то самое, с львиными лапами из его сна, которого он ещё не видел!) и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Ровно в полночь, когда стенные часы внизу не пробили, а закашлялись, как чахоточный, раздался звук. Скребущий. Медленный. Будто кто-то волочил по паркету тяжёлое, влажное тело, периодически останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Скреблось под полом. А под полом Жёлтой комнаты, как шепнула ему на ухо сама тьма, был не подвал. Там была земля. Могильная. Свежая. — Мистер Уордхаус… — прошелестело из-под половиц. — Вы не закрыли дверь. А я так не люблю, когда двери открыты. Я могу зайти. Я всегда могу зайти. Филип встал. Рука его потянулась к подсвечнику — единственному оружию. — Кто ты? — спросил он голосом, который не узнал. — Я тот, кто лежал в этой постели до вас, — ответил пол. — Я ваш дядя. Или то, что от него осталось, когда Рутина закончила своё дело. Она кормит меня обещаниями, которые вы дадите ей завтра утром. Не давайте ей обещаний, Филип. Не целуйте её левую щёку. И, ради Бога, не смотрите в подвал. Тут половица приподнялась. Из-под неё выскользнула рука. Белая, длинная, с ногтями, завёрнутыми внутрь ладони, как у покойника, который лежит слишком долго. Рука эта схватила воздух — и нашарила лодыжку Филипа. Пальцы были холодны. Не как лёд. Лёд — он живой. Это был холод глубины, тот, что бывает на дне колодца, куда никогда не падал солнечный луч. Филип закричал. Но крик его не вылетел в окно — он застрял в жёлтых обоях, загудел там, как шмель в банке, и вернулся обратно, искажённый, чужим голосом, который сказал: — Слишком поздно, племянник. Ты уже услышал. Теперь ты должен спуститься.