Песчаная буря

Ночь. Кругом лишь песок, разрушенные и полуразрушенные домики, окутанные всепоглощающей темнотой. Ребята едут на машине к нужному месту,они ещё даже не близко,но что-то внутри Лёши уже знает, что скоро темнота возьмётся за него. Мгла съест и не оставит от него ни кусочка, ведь она выглядит так, будто что-то в себе скрывает, и в голове юного парня под этим «чем-то» прячутся все его страхи. Они едут в город-призрак в Арабских Эмиратах, название которого Лёша так и не смог запомнить. По мере приближения к точке назначения он всё сильнее переживал, прокручивая в голове,что силуэты в темноте рисует его мозг. Когда машина останавливается перед хлипкими воротами, напряженный и держащий рот на замке всю поездку, парень начинает бить тревогу: —Бля,пацаны,вы не думаете,что нас там убьют нахуй? Это уже не я килька, Илюшка, это уже я щас умру нахуй. — Нервно затараторил парень, вглядываясь в освещённую фарами местность. Илья и сам был в замешательстве. Страшно по его задумке должно быть от призраков, а не людей, которые возможно тут есть. —Да ладно тебе, тут безопасно, я смотрел. Щас мы быстро всё снимем, походим немного и поедем обратно. — Илья говорил негромко, сам сомневался в своих словах. —Бля, да ладно вам, ну пошенкуют нас чёрные проказники, зато они наконец покушают что-то. — Со смешком выдаёт Ермолаев, пытаясь успокоить себя и других, но получается плохо. Шутки хоть и казались Лёше смешными, но он чувствовал, что в каждом приколе был возможный исход событий, который бы совсем не хотелось допустить. Молящими глазами он посмотрел на Илью: —Илюх, ты уверен, что нам это надо. Переговоры с обеспокоенными ребятами прошли в пользу Яцкевича, и наконец всей оравой они вылезли из машины. Пока Илья вместе с Парадеевым смотрели, какие вещи им могут пригодиться, Фрамер успокаивал Лёху и настраивал свет. Периодически Саша отвлекался от сборов вещей и поглядывал на Лёшу, не понимая, от чего тот так беспокоиться. А Кореш лишь вглядывался в дома и видел в них свою скоропостижную смерть —Илья, я вообще не уверен, что хочу туда идти, какой материал! Он с самого начала не хотел никуда идти, всё таки ночь, опасный, непонятный городок и возможно агрессивно настроенные люди. Голос подрагивает, когда он начинает агрессировать на друзей. Ему надоело готовиться к тому, что вот-вот какой-нибудь мужик с ножом выпрыгнет на них, а за этим мужиком и сердце Лёхи. На очередные уговоры Кореша, парни громко смеются и говорят, что он слишком себя накручивает. —Это же не смешно вообще! Поехали обратно, ладно призраки, но люди..—Нервно и громко говорит Кореш,снова озвучивая то, что волнует всех находящихся рядом с ним людьми. - Нас убьют, и хуй ты откупишься своими бриджами с аниме, Илюшка. —Да Лёх, чё ты начинаешь, щас заснимем и поедем, ну ты, конечно, если хочешь можешь остаться здесь в машине, да и вообще, я никого не заставляю идти со мной, если хотите, оставайтесь! — Громко выдает Эксайл, уже уставший от истерик Кореша. —Ну ебаный в рот, Илья!— Жалостливо провыл Кореш, теряя надежду на возвращение. Парадеев лишь наблюдает за всем цирком шапито, который ребята устраивают, и смеется. Он тоже боится, боится за себя и друзей, но уверен, что с ними ничего не случится. Почему-то эта глупая уверенность перекрывает все страхи и сомнения, давая парню смелость. Он до сих пор не понимает, чего боится Лёша. **** Отмахиваясь на очередное нытье Кореша, Яцкич продолжает следовать за Парадеевым, который шёл впереди всех. Саша с Ильёй шли впереди, пока Лёша с Ермолаевым немного отставали. Кореш даже завидовал смелости Саши. Ну а как можно не завидовать человеку, который даже в настолько мрачном месте сохраняет самообладание? Юноша на мгновение успокаивается, смотря на то, как спокойно Саша идёт впереди, ничего не боясь. Но как только больное воображение Лёши нарисовало ему картину, как Парадеев получает перо под ребро, паника нахлынула с новой силой. Он боялся за свою жизнь, безусловно, но смотреть, как умирает кто-то из друзей, он бы хотел меньше всего. Его сердце не выдержит, если он увидит кого-то из них мертвым. Особенно, если это будет любимый человек. Воображение продолжает рисовать картины с настолько ужасными мотивами, что Лёша хочет схватить друзей и убежать туда, где будет безопасно, желательно километров за 20 отсюда. Он впивается пальцами в одежду, когда видит, как спокойно Саша идёт впереди, ничего не боясь. Медленно, но верно, он опускается в дикий омут, из которого вытащить его получится не скоро. Один взгляд на Парадеева, и страх начинает накрывать с головой. Леша идёт и молчит, он будто прощается с ним, прощается навсегда. Голову кроет от буйного воображения, Лёше кажется, что вот-вот на Парадеева кто-то выпрыгнет, а в следующую секунду он уже будет лежать в песке мертвый. Сердце с каждой секундой бьётся быстрее, каждый шаг Саши кажется Корешу последним. Он вновь и вновь готовит себя к этому событию, к смерти дорогого человека. В один момент он перестает слышать всё: шутки, голос Ильи, который опять что-то вещает и даже собственное дыхание. В ушах дикий звон, и Лёша пытается не оглохнуть. Ему резко становится так страшно, будто на Сашу уже напали, будто это не воображение картинки перед глазами крутит, а реальность такова. Он затыкает уши в надежде, что вместе с тошнотворным звоном уйдёт и паника. А потом начинается ветер. Сначала лёгкий, почти ласковый. Лёша даже не сразу его замечает, слишком погружённый в свои кошмары. Но песок начинает шевелиться у ног, подниматься маленькими змейками, и через минуту небо на горизонте темнеет уже не от ночи, а от надвигающейся стены. — Бля, это че за херня? — кричит Ермолаев, щурясь. — Песчаная буря! — орёт Илья, хватая за плечо Фрамера. — Надо к машине, быстро! Но ветер нарастает слишком стремительно. Воздух превращается в абразивную кашу, песок лезет в глаза, в нос, в рот. Лёша пригибается, закрывая лицо руками, и слышит только рёв стихии и собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди. — Держитесь за руки! Не теряйте друг друга! — голос Ильи доносится будто из другого измерения. Чья-то ладонь сжимает руку Лёши — шершавая, сильная. Сашина. Лёша вцепляется в неё мёртвой хваткой, стирая пальцы о песок, о кожу, лишь бы не отпустить. Но ветер сильнее. Намного сильнее. Порыв швыряет в них обломок доски, и Лёша, уворачиваясь, теряет равновесие. Он падает на колени, его рука выскальзывает из Сашиной. Он открывает рот, чтобы закричать, но песок заполняет его мгновенно, заставляя давиться и кашлять. — Саша! — это единственное слово, которое он успевает выдавить, прежде чем мир исчезает в сплошной коричневой мгле. --- Он не знает, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Буря стихает так же внезапно, как и началась. Тишина оглушает после дикого рёва. Лёша лежит на боку, весь в песке, как археологическая находка, и кашляет, отплёвываясь. — Саша... — хрипит он, поднимаясь. Вокруг — пустота. Совсем другая, чем была до бури. Дома исчезли, растворились, словно их никогда не существовало. Вместо них — бесконечные дюны, переливающиеся в слабом свете луны. И никого. — Ребята! — орёт Лёша в пустоту. — Илья! Саня! Сука, кто-нибудь! Ни звука в ответ. Его сердце пропускает удар, потом другой, потом начинает колотиться с такой силой, что Лёша чувствует пульсацию в висках. Он потерял их. Всех. Буря разметала их по этой чёртовой пустыне, и теперь он один. Но хуже всего — Саша. Саша, который шёл впереди всех, Саша, который ничего не боялся, Саша, которого он едва не похоронил в своих фантазиях каких-то полчаса назад. «Теперь это реальность, — шепчет внутренний голос. — Теперь он действительно мог умереть. Без ножей, без людей. Просто песок. Просто стихия. Просто задохнулся где-то в двадцати метрах от тебя, а ты даже не услышал». Лёша падает на колени в песок. Тот тёплый, противный, лезет везде. Он сжимает голову руками и пытается дышать. Раз. Два. Три. Лёша поднимается на дрожащие ноги и делает шаг. Потом другой. Потом начинает идти быстрее, вглядываясь в каждую тень, вслушиваясь в каждый шорох. — Саша! — орёт он до хрипоты, до боли в сорванных связках. Песок путается под ногами, проваливается, засасывает. Лёша спотыкается, падает, встаёт, идёт дальше. Он не знает, в какую сторону двигаться. Не знает, где машина, где дома, где вообще цивилизация. Знает только одно: он не остановится, пока не найдёт его. Илья нашёлся первым. Точнее, Лёша наткнулся на него, когда перебирался через очередную дюну. Яцкич сидел, привалившись к чему-то, что раньше было стеной, и вытряхивал песок из волос. — Илюха! — Лёша подбегает, падает рядом, хватает его за плечи. — Ты как? Живой? — Живой, живой... — Илья морщится, трогает рассечённую бровь. — Ермолаева видел? Мы вместе держались, но потом... — Не видел никого. Только тебя. Они сидят рядом, переводя дыхание. А потом Илья поднимает голову и смотрит на Лёшу с таким выражением, от которого у того всё холодеет внутри. — А Саша? — тихо спрашивает Илья. — Саша был с тобой? Лёша не может ответить. Горло сжимается, и он просто мотает головой, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Сука, — выдыхает Илья. — Сука, сука, сука! Он вскакивает на ноги, оглядывается по сторонам, будто надеясь, что Парадеев сейчас выйдет из-за ближайшего бархана, отряхиваясь и улыбаясь своей дурацкой уверенной улыбкой. Но вокруг только песок и тишина. — Искать надо, — говорит Лёша, поднимаясь. Голос его звучит твёрже, чем он сам себя ощущает. — Идём. Разделимся, так больше шансов. — Ни в коем случае, — резко обрывает Илья. — Не разделимся. Мы и так потеряли двоих. Вместе идём. Они идут. Долго. Бесконечно долго. Лёша потерял счёт времени. Ему кажется, что прошла целая вечность, когда впереди, метрах в тридцати, возникает тёмный силуэт на крыше полуразрушенного гаража. — Смотри. — хрипит Лёша и бежит вперёд, не разбирая дороги. На крыше сидел фрамер, который каким-то чудом устоял, и философски смотрел на луну. Увидев ребят, он спрыгнул вниз, отряхнулся и выдал: — Ребят, как же я рад вас видеть, вы целы? Я уже думал, вы там без меня в машине сидите, анекдоты травите. — Саня, ты идиот, — с чувством сказал Илья, обнимая его. — Ты просто счастливый идиот. — Ага, — усмехнулся Фрамер. — Песок в жопе — это новый уровень кармы. Но вообще я жив, цел, даже штаны не порвал. — Все здесь? — Илья оглядывает группу, пересчитывает. — Лёша тут, Ермолаев тут, я тут.. Он замолкает. Потому что понимает: кого-то не хватает. Лёша замирает в ту же секунду. — Парадеевич.. - выдыхает он. Голос садится до шёпота. — Где Саша? — Бля, — Фрамер резко оборачивается, вглядываясь в пустыню за их спинами. — Я думал, вы нашли его. — Он не с нами, — тихо говорит Илья, и в его голосе такая же паника, как у Лёши внутри. — Мы его потеряли во время бури. Леша бежит по песку, проваливаясь, падая, поднимаясь. Он орёт его имя до хрипоты, до кровавого привкуса во рту. Илья и Фрамер — за ним, рассыпаясь в разные стороны, чтобы охватить больше пространства. — Саша! Парадеев, сука, отзовись! Тишина. Лёша бежит уже не разбирая дороги. Он потерял Илью и Ермолаева где-то позади, он один в этой чёртовой пустыне, и внутри него что-то умирает. Не надежда — нет, надежда всё ещё теплится где-то под рёбрами, греет сердце, не даёт остановиться. Умирает что-то другое. Вера в то, что он успеет. В то, что мир не будет настолько жесток. «Только не он, — стучит в висках. — Только не Саша. Я не переживу этого. Я правда не переживу». Он уже не чувствует ног. Он бежит на автомате, и песок под ним становится мягче, глубже — будто пустыня хочет забрать его, утянуть в себя, усыпить. Лёша спотыкается о что-то твёрдое под ногами и летит вниз, впечатываясь лицом в горячий песок. Он лежит несколько секунд, тяжело дыша, собирая волю в кулак. А потом поднимает голову и видит. В двух метрах от него, в небольшой воронке, образовавшейся между дюнами, лежит тело. Полузасыпанное песком. Неподвижное. Сашино тело. — НЕТ! — Этот крик разрывает горло. Лёша подлетает, падает на колени рядом, руками, как безумный, разгребает песок. — Саша! Саша, пожалуйста, только не... только не умирай, слышишь? Я здесь, я рядом, я... Песок летит в стороны. Лёша не замечает, как сдирает ногти, как кровь смешивается с грязью. Он видит только лицо — бледное, спокойное, с закрытыми глазами. На виске — глубокий порез, запёкшаяся кровь, песок прилип к ране. И доска. Рядом валяется обломок — широкий, тяжёлый, с острым краем. То самое, что ударило его во время бури. — Сашенька, — Лёша гладит его по щеке, трогает шею, ища пульс. — Саша, милый, только не уходи. Пожалуйста. Я тебя прошу. Я не могу без тебя. Я... Пальцы нащупывают слабый, почти незаметный толчок под кожей. — Живой, сука живой! — выдыхает Лёша, и слёзы, которые он сдерживал весь этот час, наконец прорываются наружу. — Лёша! — голос Ильи доносится откуда-то слева. — Ты нашёл его? — Сюда! Быстро! — орёт Лёша, не переставая разгребать песок. — Он без сознания! Его доской приложило! Подбегают Илья и Фрамер. Втроём они вытаскивают Парадеева из песчаного плена, укладывают на ровное место. Саша даже не шевелится. Лицо серое, губы потрескались, дыхание едва заметное. — Надо в больницу, — Илья хватается за телефон, пытается набрать номер, но на экране только пустая надпись: «Нет сети». — Бля, сука! Нет связи! Вообще ничего. Пустыня же, блять. — Тогда к машине, — Лёша уже принимает решение. Он не спрашивает, не советуется. Просто наклоняется, заводит руки под Сашу и, сцепив зубы, поднимает его. — Я понесу. Идёмте. — Лёх, он тяжёлый, давай поменяемся, — Фрамер пытается перехватить ношу, но Лёша только сильнее прижимает к себе бессознательное тело. — Не надо. Я сам. Идёмте, блять, быстрее. И они идут. Через песок, который проваливается под ногами, через дюны, которые кажутся бесконечными. Лёша несёт Сашу на руках, чувствуя, как ноют мышцы, как подкашиваются ноги, но не останавливаясь ни на секунду. Сашина голова безвольно облокотилась на лешену грудь, руки болтаются в такт каждому шагу, и Лёша шепчет ему что-то — то ли молитву, то ли обещание, то ли просто набор слов, чтобы не сойти с ума от страха. — Держись, слышишь? Только держись. Я тебя вытащу. Я тебя отсюда вытащу, обещаю. Ты не умрёшь здесь. Не сегодня. Не сейчас. Не на моих глазах. Пожалуйста, Саша. Пожалуйста. Илья бежит вперёд, чтобы открыть дверь машины. Фрамер поддерживает Лёшу сзади, готовый подхватить, если тот упадёт. Машина. Наконец-то, блять, машина. Лёша заносит Сашу на заднее сиденье, укладывает его, подкладывает под голову свою куртку. Сам садится рядом, не выпуская его руки. — Заводи, — кричит он Илье. — Поехали, ищем связь или больницу, что угодно. Илья крутит ключ зажигания. — Ну давай же, сука! — Илья бьёт ладонью по рулю, снова поворачивает ключ. Тишина. — Не заводится, — голос у Ильи чужой, плоский. — Аккумулятор сдох. Песок везде, блять. — Как не заводится? — Лёша вылетает из машины, обходит её, смотрит на Илью безумными глазами. — Как, блять, не заводится?! — А вот так! — Илья выходит следом, срывая голос. — Нет связи, машина не едет, Саша без сознания, что ты от меня хочешь?! — Хватит! — рявкает Фрамер так, что оба замолкают. — Хватит орать друг на друга. Саше от этого не легче. Он открывает багажник, начинает рыться в вещах. Достаёт бутылки с водой, аптечку, пачку влажных салфеток, полотенца. — Лёша, иди сюда. Будешь приводить его в чувства здесь. Связи нет, машина не едет — значит, сидим и делаем всё, что можем. Лёша возвращается на заднее сиденье. Руки трясутся, но он заставляет себя действовать. Открывает бутылку, смачивает салфетку, начинает осторожно, почти невесомо, протирать Сашино лицо. Убирает песок с губ, с закрытых век, с раны на виске. — Саш, ты меня слышишь? — говорит он тихо, почти не разжимая губ. — Саш, открой глаза, пожалуйста. Я знаю, тебе больно. Я знаю, тяжело. Но ты должен очнуться. Слышишь? Ты мне должен. Фрамер протягивает ему новую салфетку, смоченную холодной водой, Лёша кладёт её Саше на лоб, потом на запястья, пытаясь сбить температуру, которая, кажется, начинает подниматься. — По голове прилетело, сотрясение наверняка, — Ермолаев стоит рядом, смотрит профессиональным взглядом. — Главное — не дать ему задохнуться и не перегреться. Воды давай, по чуть-чуть, если глотать сможет. Я пойду помогу Илье. Лёша набирает воду в рот и осторожно, почти по капле, вливает Саше между губ. Тот не реагирует. Вода стекает по подбородку, смешиваясь с песком и кровью. — Ещё раз, Саша пожалуйста. Лёша пробует снова. И снова. На третий раз Саша судорожно вздыхает и делает глотательное движение. — Давай, милый, давай, — Лёша гладит его по щеке, убирает мокрые волосы со лба. — Ещё глоток. Он поит его, как маленького — терпеливо, бережно, боясь навредить. Потом снова протирает лицо влажными салфетками, убирает грязь, засохшую кровь. Рана на виске выглядит страшно — глубокий разрез, края неровные, но кровь уже почти остановилась. — Нужно промыть, — говорит Леша, беря ещё воды. — Сашка, милый потерпи. Лёша льёт тонкой струйкой прямо на рану. Саша дёргается, стонет — первый звук за всё время — и Лёша чуть не плачет от облегчения. — Слышали? Он стонет! Он слышит! — Лёша сжимает его руку, целует холодные пальцы. — Сашенька, открой глаза, ну пожалуйста. Я здесь. Я рядом. Ты не один. — Вода, — вдруг хрипит Саша. Так тихо, что Лёша не верит своим ушам. — Пить... — Да! Да, сейчас, держи! Лёша подносит бутылку к его губам, приподнимает голову, чтобы он не захлебнулся. Саша пьёт жадно, торопливо, давится, кашляет, открывает глаза. Мутные, красные, безумно уставшие. Но живые. — Лежу... — хрипит Саша, оглядываясь. — Опять в машине... что за дежавю... — Ты в отключке был, — Лёша выдыхает так, будто всё это время не дышал. — Тебя доской приложило, ты валялся в песке полузарытый, я тебя откопал, на руках нёс, а тут связи нет и машина не заводится, и я... Он замолкает, потому что голос ломается. Потому что слёзы душат. Потому что он просто падает головой на Сашину грудь и выдыхает туда, в ткань футболки, всю свою боль и страх. — Тише, — Саша проводит рукой по его затылку, путаясь в грязных волосах. — Тише, Лёх. Живой я. Дурацкая доска... меня так просто не возьмёт. — Я думал... — шепчет Лёша. — Я думал, ты умер. Я на секунду представил, что тебя больше нет, и у меня сердце остановилось. — Не умер, — Саша сжимает его руку. — И не умру. Обещаю. Снаружи Илья уже возится с двигателем, пытаясь понять, что с ним не так. Фрамер стоит рядом, светит фонариком, подаёт инструменты. У обоих лица измученные, но в глазах — облегчение. Саша очнулся. Саша в порядке. Дальше — дело техники. — Я люблю тебя, — тихо говорит Лёша, не поднимая головы. — Я так тебя люблю, что сам боюсь этой любви. Ты даже не представляешь. — Представляю, — Саша целует его в макушку, пахнущую песком и потом. — Потому что я тебя люблю так же. За окнами машины звёзды всё так же мерцали, равнодушные к человеческой боли. А внутри, на заднем сиденье, в грязи, в крови, в слезах — Лёша держал Сашу за руку и чувствовал, как бьётся его пульс. Живой. Живой. Живой. - Ебать, ну и конструкция, — голос Ильи доносится из-под капота. — Саня, дай мне вон тот ключ, который побольше. Фрамер молча подаёт. Лёша не вылезает с заднего сиденья. Он сидит, прижимая к себе Сашу, который снова начал проваливаться в дрему. Глаза слипаются, дыхание становится ровнее, и Лёша каждую минуту трогает его шею — проверить пульс. — Не спи, — шепчет он. — Саш, слышишь? Не отключайся. Ещё немного, мы скоро поедем. — Я не могу, — бормочет Саша, не открывая глаз. — Голова гудит... — Потерпи, родной. Снаружи раздаётся победный мат Ильи. — Завелась, сука! — кричит Илья, выскакивая из-под капота с перепачканным маслом лицом и дикой улыбкой. — Я сказал ей: или мы едем, или я разбираю тебя на запчасти. Она поняла! — Ты гений, — выдыхает Фрамер и хлопает его по плечу. — Поехали уже, пока она не передумала. Илья прыгает за руль. Фрамер — на пассажирское. Лёша наконец-то выдыхает, пристёгивает Сашу, потом себя, и сжимает его ладонь в своей. — Только аккуратно, — говорит он Илье. — Он не в том состоянии, чтобы трястись по кочкам. Илья кивает и трогается с места — плавно, медленнее, чем обычно, объезжая каждый бугорок и яму. Дорога до города занимает почти час. Час, в течение которого Лёша обеспокоенно смотрит на Сашу, который засыпает через пятнадцать минут после старта — просто закрывает глаза и отключается, и никакие Лёшины «не спи, потерпи» не помогают. — Пусть спит, — тихо говорит Фрамер, оборачиваясь. — Организму нужно восстанавливаться. Если что-то серьёзное, врачи разберутся. Лёша кивает, но руку не отпускает. Всю дорогу. Больница встречает их белыми стенами, запахом антисептика и равнодушным взглядом медсестры на ресепшене. Илья берёт на себя разговоры — он единственный, кто ещё способен говорить внятно и без мата. Фрамер поддерживает Лёшу, который отказывается отпускать носилки, на которых Сашу увозят в смотровую. — Я с ним! — говорит Лёша медсестре, которая пытается его оттеснить. — Молодой человек, вы не пройдёте, — отвечают ему холодно. — Врачи осмотрят его, и вам сообщат. — Я сказал — я с ним, — Лёша повышает голос, и только Сашина рука, всё ещё сжимающая его пальцы, останавливает его от того, чтобы устроить скандал. — Лёш, — Саша открывает глаза на секунду, смотрит мутно, но твёрдо. — Иди... с ними. Я в порядке. Отдохни сам. Лёша наклоняется к нему, целует в лоб, не обращая внимания на персонал. — Я здесь буду. Саша кивает и закрывает глаза. Носилки увозят за дверь, и Лёша остаётся стоять в коридоре, чувствуя, как ладонь постепенно остывает без Сашиного тепла. — Сядь, — Фрамер пододвигает к нему пластиковый стул. — Ты сам на ногах не стоишь. Врач выходит через сорок минут, и эти сорок минут тянутся как сорок лет. — Сотрясение головного мозга, средней степени тяжести, — говорит доктор, глядя в планшет. — Рассечение затылочной области, ушиб мягких тканей. Кровоизлияния нет, это главное. Но состояние стабильно тяжёлое — нужен покой и наблюдение. — Он поправится? - спрашивают троя хором. — Да, если не будет осложнений. Мы оставляем его на пару дней, чтобы стабилизировать состояние. — Можно к нему? — Лёша уже встаёт, готовый рвануть в палату. — На пять минут. И тихо. Ему нужен сон. Палата — маленькая, на две койки, но вторая пустует. Саша лежит на больничной койке, бледный, под капельницей, с белой повязкой на голове. Он выглядит маленьким и хрупким — совсем не похожим на того уверенного парня, который шагал впереди всех через город-призрак. Лёша садится на край кровати, берёт его за руку, гладит пальцы — чистые теперь, без песка. — Саш, — тихо зовёт он. — Я здесь. Саша не открывает глаза, но его губы чуть заметно тянутся в улыбку. — Знаю, — шепчет он. — Чувствую. — Врач сказал, пару дней полежишь. Потом домой. — Пару дней... — Саша морщится, даже не пытаясь открыть глаза. — А как же мои планы... — К чёрту планы, — Лёша сжимает его руку. — Главное, чтобы ты поправилься. — Ты останешься? — Саша говорит еле слышно, почти с детской уязвимостью, которую Лёша никогда в нём не видел. — А ты сомневаешься? — Лёша наклоняется, целует его в щёку. — Я отсюда ни ногой. С тобой. —Тебе тоже отдых нужен.. Иди к ребятам в отель, отдохни, я тут, сам, справлюсь — выдыхает Саша и проваливается в сон — глубокий, целительный. Лёша сидит рядом, не отпуская его руки. Смотрит, как мерно капает в капельнице, как тихо посапывает Саша, как ночная рубашка сползла с плеча — и поправляет её. Как будто это самое важное дело в мире. В дверь тихонько стучит медсестра, показывая, что пять минут вышли. Лёша кивает, встаёт, уходит. — Я скоро..— шепчет он ещё раз. Ребята приезжают утром. С пакетами, с зарядками, с чистой одеждой и кофе, который остыл по дороге. Саша спит, и они говорят шёпотом, стоя в коридоре. — Как он? — Илья выглядит так, будто сам не спал всю ночь. Мешки под глазами, взгляд встревоженный. — Нормально, — Лёша трёт лицо ладонями. Он приехал самый первый, да у уезжал всего на час. — Врачи говорят, всё будет хорошо. Пару дней — и на выписку. — А ты? — Фрамер смотрит на него пристально. — Ты как? — Я? — Лёша задумывается, будто вопрос про него самого звучит странно. — Нормально. Наверное. — Точно, — Илья хлопает его по плечу. — Мы тебя тут с Фрамером подменим. Иди в отель, отоспись, прими душ. — Не хочу я никуда идти, — Лёша мотает головой. — Он проснётся, а меня нет. Я не могу. — Лёх, — Фрамер говорит мягко, почти по-отечески. — Ему не два года. Он поймёт. А ты через сутки на ногах не устоишь. Кому он тогда нужен будет? Лёша молчит. Смотрит на дверь палаты. Смотрит на свои руки — в ссадинах, с обломанными ногтями. Чувствует, как ноют мышцы, как гудит голова, как хочется просто лечь и не двигаться. — Два часа, — сдаётся он. — Я быстро. — Два так два, — соглашается Илья. — Мы тут покараулим. Лёша заглядывает в палату на секунду. Саша всё так же спит, но дыхание стало глубже, лицо спокойнее. Капельницу уже сняли — значит, состояние стабилизируется. — Я скоро, — шепчет Лёша. — Ты только не просыпайся без меня. Он уходит, но на пороге оборачивается. Илья сидит на стуле у окна. Фрамер — у кровати, листает что-то в телефоне. И оба посматривают на Сашу с такой нежностью, что Лёше становится тепло. В отеле Лёша забирается в душ и стоит под горячей водой, пока она не начинает остывать. Песок вымывается из волос, из-под ногтей, из всех мыслимых и немыслимых складок. Вместе с ним уходит и напряжение последних часов — по чуть-чуть, неохотно, но всё же. Он падает на кровать, на чистое бельё, и проваливается в сон без сновидений. Через два часа его встречает улыбающийся Фрамер. — Очухался твой, — говорит он, кивая на палату. — Спрашивал тебя. Мы сказали, ты в отеле, вещи берёшь. Велел передать, что ты дурак, если припрёшься обратно без его худи. Лёша улыбается — впервые за много часов по-настоящему. В пакете, кроме сменного белья и зарядки, лежит та самая худи. Сашина любимая, серая, мягкая. — Я же знаю, — бормочет он и идёт в палату. Саша сидит на кровати, обложенный подушками, с неизменной повязкой на голове, и пьёт воду маленькими глотками. Увидев Лёшу, он отставляет стакан и улыбается — устало, но светло. — Явился, — говорит он. — А я уж думал, ты сбежал в аэропорт без меня. — Без тебя? — Лёша ставит пакет, садится рядом, берёт его за руку. — Никогда. — Принёс? — А как же. Лёша достаёт из пакета худи и подаёт ему. Саша берёт её, мнёт в руках, подносит к лицу — пахнет домом, стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимо родным. Саша натягивает её поверх больничной рубашки. Сразу становится уютнее, теплее. Почти как дома. — Саш, — Лёша замолкает на секунду, собираясь с мыслями. — Ты меня вчера так напугал. Я думал, у меня сердце остановится. — Знаю, — Саша сжимает его ладонь. — Я сам испугался. Когда эта доска прилетела — я даже не понял сразу. А потом темнота. И всё. А потом — ты. Голос твой. Руки. Я тебя чувствовал, даже когда не мог открыть глаза. — Не делай так больше, — просит Лёша. — Пожалуйста. — Постараюсь, — Саша кривит губы в усмешке. — Но ты же знаешь меня. Я магнит для неприятностей. — Тогда я буду рядом, — Лёша наклоняется и целует его — мягко, бережно, как хрупкую вещь. — Всегда. Чтобы оттаскивать тебя от них. Саша не отвечает. Он просто закрывает глаза и утыкается носом в Лёшино плечо. Капельницу сняли, голова гудит, но он жив. Он жив, и Лёша рядом. А все остальное — переживут.