our lovely doomed schizuationship

дорогой юнги, знаешь, мне приятно писать тебе зная, что ты никогда это не увидишь, что я сожгу это письмо, как ты сжёг всё, что нас связывало. рану нужно прижечь, чтобы не умереть от заражения или потери крови. не знаю, думал ли ты обо мне в тот момент, когда решил исчезнуть, но я благодарен. благодарен и надеюсь, что с тобой всё хорошо. моя любовь к тебе была болезнью. сначала это был несильный кашель, незаметный, никто бы не подумал, что такой может убить. но у меня слабый иммунитет. меня может убить любая мелочь, если вовремя её не заметить. я кашлял, задыхался, я думал, это из-за того, что тебя нет рядом, потому что ты – мой воздух, но ты меня и отравлял. точнее, нет. я отравлял себя сам. я не хочу и не имею права перекладывать ответственность за это на тебя. ты не виноват в том, что я такой. потом кашель усилился, а я разрушался изнутри всё быстрее, отхаркивая частички себя тебе. бабочки в животе оказались моими тлеющими и расслаивающимися внутренностями, которые заполнили собой всё. я дышал тобой и задыхался собой. то, что я чувствовал, было похоже на туберкулёз, даже если отбросить метафоры. мне казалось, что у меня температура, меня трясло и знобило, когда я думал о тебе, когда я видел тебя. я плохо спал, просыпался в поту, часто – от странных снов с твоим участием. я тебе об этом не рассказывал. говорил иногда, что ты мне снился, но не говорил, что целовал тебя в стёртые от гитары пальцы, в шрамик от ожога на руке, не говорил, что вытаскивал тебя из виселицы и из кровавой ванны, не говорил, что кормил тебя с ложки, не говорил, что омывал твоё тело, омывал, на него капали мои слёзы, и я снова омывал, омывал пожелтевшее восковое тело, твоё лицо покрылось тёмными пятнами, и я думал, что это те места, куда я тебя целовал, и из-за меня они потемнели, что я – я во всём виноват, я убил тебя, я – болезнь, я – смерть. когда я стал харкать кровью, ты ушёл. я до сих пор не знаю, испытывал ли ты ко мне что-то. мои фантазии смешались с реальностью, и я не понимаю, что было взаправду, что – снилось, какие воспоминания мой воспалённый мозг изменил в угоду себе. кажется, я не хочу этого знать. возможно, каким-то воспоминаниям лучше оставаться полумёртвыми, каким-то догадкам – неподтверждёнными. а некоторым людям лучше оставаться неузнанными. я рассказывал тебе всё подряд, самые мелочи, любой маленькой мыслью я делился с тобой. не знаю, зачем. наверное, я выворачивал тебе душу, водил по ней, как риелтор, мол, довольно просторно, расположение неплохое, все удобства. конечно, не люкс ремонт, но вполне себе презентабельно, квартира готова к любым изменениям. квартира изменится, если вы того пожелаете, уважаемый мин юнги, сама изменится, она будет молить вас сказать, что ей в себе изменить, чтобы вы в ней поселились. обои? шторы? пол? готовы подписать контракт? нет? а вы ещё не видели вот это подсобное помещение, здесь мысль о том, что сосиски в микроволновке мяукают, как котята. всё равно нет? эта душа слушает ту же музыку, что и вы, мин юнги. ей не нравится, она её не понимает, но ради вас она включает и слушает, пытается найти в этом что-то. нет? если вы не выберете эту квартиру, через несколько дней её усыпят. я понимал, что тебе это всё не интересно, но не мог себя сдерживать. ещё хуже было то, что о себе ты почти не рассказывал, и мне приходилось заваливать тебя неловкими вопросами. мне было интересно абсолютно всё о тебе. возможно, я думал, что тебе будет приятнее со мной общаться, если разговаривать ты будешь о чём-то, что тебе интересно. например, о своей жизни. наверное, не стоит так думать, но сейчас мне кажется, что тебе не интересно ничего. возможно, у меня сложилось такое впечатление, потому что ты не рассказывал ничего важного. это были пустые разговоры. безопасные. ты любишь что-нибудь так сильно, что готов упасть на колени перед этим? юнги, что заставляет тебя плакать? в каких локациях обычно твои сны? юнги, от каких песен у тебя мурашки? я ничего из этого так и не узнал. и я этому рад. Идеализация (фр. idéalisation, от греч. δέα — ви­ди­мое, фор­ма, об­раз) в обыденном смысле означает представление о чём-либо (или о ком-либо) в более совершенном виде, чем это есть на самом деле. я создал образ тебя и в него влюбился. я представлял, что ты можешь быть нежным, что можешь молча смотреть на что-то и улыбаться – смотреть тёплым взглядом, немного уставшим, очень спокойным. кажется, я даже надеюсь, что ты не такой, что ты действительно чёрствый сухарь, не способный на любовь и эмпатию, не умеющий дружить. так проще. иначе окажется, что ты не захотел быть таким для меня. когда ты пропал, я ходил вокруг дома под песню, клип на которую мы смотрели вместе. знаешь, сначала она мне совсем не понравилась, но я слушал её так часто и много, что полюбил. я уверен, что тебе она тоже не понравилась. уверен, что ты её больше не слушал. зачем мы досмотрели тот клип до конца, если в обоих он ничего не вызывал? под эту песню я представлял, как мы с тобой снова встречаемся. в смысле, видим друг друга. я иду за покупками, совершенно не думая о тебе, и встречаю тебя в магазине. ты выбираешь чипсы. так погружён в процесс, что меня не замечаешь. я тихо подхожу, кладу руку тебе на плечо, ты дёргаешься от неожиданности и от того, что не любишь, когда к тебе прикасаются. или нет. я вижу тебя у полок с вином, пару минут не могу придумать, что делать, окликаю тебя, ты оборачиваешься, ставишь назад бутылку, оставляешь корзину с продуктами прямо у стеллажа и уходишь поспешно, безмолвно. а может, я вижу тебя по телевизору. “гей-маньяк: зверское убийство с изнасилованием студента”. “парень из провинциального городка становится суперзвездой”. “morning-talk: почему филологи убивают себя?” если бы я позвонил тебе в слезах, ты бы пришёл? если бы я не звал тебя, ты бы пришёл? если бы я не рассказывал о себе, ты бы задавал вопросы? если бы я не задавал вопросы, ты бы рассказывал о себе? если бы на моём месте был кто-то другой, ты бы остался таким же? боюсь, я знаю ответы на эти вопросы. я стараюсь относиться к тебе с благодарностью, ведь ты сделал мою жизнь лучше. я сам себе её испортил, я ожидал от тебя того, что ты не мог мне дать, что ты и не обещал мне давать, что ты и не был обязан мне давать. но кажется, я всё ещё злюсь на тебя. кажется, я бы хотел, чтобы ты вернулся. кажется, я готов забыть, как мне было больно. кажется, я готов пораниться снова. кажется, мой туберкулёз успел стать хроническим. сука. - на последнем слове ручка стала нажимать на бумагу настолько сильно, что порвала её. намджун отбросил ручку, схватил листки, смял их и порвал. отнёс на кухню, поднял крышку мусорного ведра, остановился, опустил крышку, достал большую тарелку, сложил туда клочки бумаги и поджёг зажигалкой. открыл окно. несколько раз пожалел, что сжёг письмо, не перечитав. иногда намджуну хотелось верить в ментальную связь. в то, что если долго думаешь о человеке, то он это почувствует. - 12 сентября ему много кто звонил, поздравлял с днём рождения. а именинник много думал о том, что прожил уже столько лет, а так ничему и не научился. даже стабильную работу не нашёл. и не понял, что нужно прекращать делать то, что приносит ему боль. – джуни, поздравляю! стареешь, племяшка. – ай какой жених вырос! девчонки, наверное, толпами за тобой бегают? вечером, когда поздравления закончились, а они с мамой разошлись по комнатам, у намджуна началось стандартное для дня рождения отчаяние. под звуки телевизора из соседней комнаты он думал о том, какой он неудачник, ничтожество и прочее, прочее, прочее. но его прервал очередной звонок. не глядя, намджун взял трубку, натянул привычную улыбку, чтобы очередной знакомый не задавал лишних вопросов, будто им есть дело, насколько радостно их благодарят за дежурное поздравление. – алло? – привет, джун. с днём рождения. намджун опустил руку с телефоном на колено и не слышал, что говорил собеседник. а собеседник ничего больше не говорил. он вслушивался в прерывистое дыхание на другой стороне линии. дыхание, которое он сначала не мог выносить. а потом не мог выносить его отсутствие.