Постыдное осознание

Осознание пришло не сразу. Не падением в обрыв страсти, как пишут обычно в бульварных романах и прочих книгах о любви, не так, как было в первый раз: хватило двух добрых слов, чтобы зародить тёплое чувство. Совсем нет. Осознание было постепенным, оттого одновременно таким далёким и гораздо более крепким, чем первое. Не болезненно, но и далеко не приятно. Медленно, тягуче пробралось в душу и обожгло окончательно совсем внезапно. Обычным утром на кухне с чашкой кофе в руках. Дежурной улыбкой и усталым взглядом. Чужое внимание заставило прятать это чувство подальше до вечера. Днём мысли об этом возвращались, но быстро пресекались работой, учёбой и другими людьми. Вечером приятная усталость помогла уснуть, что странно: в первый раз мысли об этом чувстве мешали спать, заставляли думать часами о чужой улыбке и желании коснуться руки. Нет, это чувство не было навязчивым, напротив: дополняло, подчёркивало его трезвость ума, хоть и несколько пугало своей вездесущностью. Ассоциации с тем самым человеком были повсюду, не давили, но чем-то всё же мешали. До этого подобное чувство Фиддлфорд МакГаккет испытывал лишь однажды. Эмма-Мэй Диксон была прекрасной девушкой, терзавшей сердце Фиддлфорда весь прошлый сезон. Сама она, конечно, мало это понимала. Влюбившая в себя Фиддлфорда за первые несколько встреч, Эмма-Мэй почти сразу ответила на его чувства и встречалась с ним три месяца. Она была влюблена в него, он видел в ней смысл просыпаться по утрам. Как и в любых отношениях, они столкнулись с проблемами непонимания. Молодые, ещё зелёные, они приняли решение расстаться, не желая бороться, хоть им и было хорошо вместе. Остыл Фиддлфорд на удивление так же быстро, как и влюбился, вызвав тем самым смех соседа по комнате. Форд с самого начала не верил в эти отношения и считал, что Фиддлфорду просто заняться нечем, вот и решил страдать из-за девушки. Верит ли он вообще в любовь? Первые дни после расставания Фиддлфорд, конечно, злился, страдая бессонницей по ночам, он считал это первой и последней своей любовью, первую неделю был уверен, что никто никогда не был так разбит, как он, а потом просто забыл. Внезапно, проснувшись утром, он застонал не от воспоминаний об Эмме-Мэй, а от желания выпить кофе. Сейчас при взгляде на совершенно другого человека Диксон казалась чем-то из прошлого, хотя прошло не так уж и много времени с тех пор, как Фиддлфорд страдал по ней. Этот человек... Стыдно. Стыдно признавать. Будь это Нора, девушка его друга, ему было бы не так стыдно, как сейчас. Будь это Кэти какая-то-там, девушка с другого факультета, с которой он разговаривал всего раз, он имел бы больше шансов. Будь это миссис Фосс, замужняя преподавательница среднего возраста, он бы понимал себя лучше. Непонятное, но от этого почему-то не менее приятное чувство. Приятен взгляд, глупо вызывающий бабочек в животе, приятно прикосновение руки, которую невозможно спутать ни с чьей другой. Говоря просто — это глупая влюблённость в однокурсника. Не однокурсницу. Стэнфорд Пайнс. На год моложе и на голову ниже. Живёт в одной с ним комнате в общежитии. Да в кого угодно в конце концов можно было влюбиться. Даже из мужчин... почему не Том? Открытый гей, недавно расставшийся с последним бойфрендом. У него и манера почти женская, всё привычно. Почему не Майк, сосед по комнате Тома? Высокий спортсмен, мужественный. Если влюбляться в мужчину, почему не в такого мужественного, прям мужчину-мужчину, как Майк? Фиддлфорд вспомнил последний свой диалог с Майком. Мужественный и симпатичный, но тупой. Скорее всего, он гомофоб. Хотя примерно таким и был последний бойфренд Тома, быть может, он просто хорошо скрывается? Хотя Том бы тогда, скорее всего, уже имел бы с ним связь, и, как человек открытый, он бы уже рассказал об этом своей подруге Монике, а Моника в свою очередь растрещала бы всем. Почему его вообще так волнует чужая личная жизнь? А вот сердце всё равно лежит к ботанику с соседней парты. И чем он цепляет? Ведь особо ничем. Красивый? Не урод уж точно, но прямо-таки красивым его назвать даже через призму своей влюблённости Фиддлфорд не мог. Умный? Вот это прямое его определение. Умный. Очень. Но разве люди влюбляются в интеллект? Когда такое было? И не то чтобы Фиддлфорд о Форде мечтал именно в компании учебника физики или какого-нибудь чертежа. Даже наоборот, хотелось говорить с ним о чём-то другом, не научном. О последних новостях, о его увлечениях, о... о погоде хотя бы. Может быть, даже о чувствах. Просто говорить. Слушать. Может, и за руку держать? — Прости, ты будешь доедать? — Нет. Есть не хотелось. Сегодня выходной. Зачем пришёл в столовую? Обычно он здесь бывал только чтобы прогуливать пары, наверное, он впервые оказался в столовой в субботу. Пайнс сидит напротив. Уважительная причина не уходить. Сидит, уткнувшись в книгу, медленно ест тарелку риса. Другой однокурсник, сидящий за соседним столом, взялся доедать за Фиддлфордом, когда тот уже почти десять минут не притрагивался к тарелке. Фиддлфорд не мог вспомнить, когда последний раз видел Форда без книги. Странное ощущение: несколько дней назад они активно что-то обсуждали, Форд смотрел только на него, а теперь Фиддлфорда словно нет. Головой он понимал, что это ничего не значит, Форд просто читает, просто готовится к зачётам, просто не хочет отвлекаться. Как можно ревновать к книге? Как можно ревновать, если вы даже не встречаетесь? — Солнце вышло. — Вдруг неожиданно для себя выдал Фиддлфорд. Стэнфорд медленно перевёл взгляд сначала на Фиддлфорда, а потом на окно. — Правда, вышло... — Отстранённо ответил Форд, вернув взгляд в книгу. И вот зачем только сюда попёрся? Побыть рядом с любимым? Каким ещё, к чёрту, любимым? Форд его чувства на синусе вертел. Подобные мечты остаются глубоко внутри, в душе, расфасованные по самым потаённым уголкам. Но разве можно так с такими чувствами? Они ведь Фиддлфорда самого ни капли не смущали, пока он впервые не поймал на себе взгляд Форда сегодня утром. Вот теперь все ощущения были похожи на чувства к Эмме-Мэй в самом начале. Диксон где-то на фоне громко рассмеялась. Она сидела с подругами и обсуждала недавний концерт, на который они ходили своей компанией. Это было почти сразу после расставания, и Фиддлфорд, зная, что Эмма-Мэй сейчас веселится, чувствовал себя ужасно, а рядом был только Стэнфорд. Тогда-то Фиддлфорд и подумал впервые, что губы Форда хоть и сухие и потрескавшиеся, выглядят очень мягкими. Наверняка их очень приятно сминать в поцелуе или проводить по ним большим пальцем... Фиддлфорд мотнул головой, опустив взгляд в свой стакан с чаем. Дурень, не при всех же. Надо напиться. А с кем? Пайнс сидит напротив. Это не лучший вариант, но, пожалуй, единственный доступный. В магазинчике на соседней улице есть неплохой дешёвый алкоголь, а в заднем кармане как раз оставались деньги. Спустя пару минут они уже были на пути к тому самому магазинчику, а спустя пару часов уже чокались бутылками в комнате общежития. Напиваться с Фордом, испытывая к нему то, что скребло на душе особенно сильно последние сутки, было глупой идеей. Сейчас алкогольный легковес Пайнс сидел рядом с ним, опираясь на его плечо и рассматривая пустую банку. — Ты знал, что чёрные дыры могут генерировать звуковые волны? — Внезапно спросил он. Фиддлфорду всё ещё был непонятен «феномен нетрезвого Форда», как он обозвал это в своей голове. Впервые попробовав травку, Стэнфорд сел доказывать постулаты из геометрии, а потом считать скорости галактик. И если первое его дело закончилось выведением нескольких формул из неевклидовой геометрии (с открытием которых он, к сожалению, опоздал почти на полтора века), второе он по итогу представил в качестве курсовой работы. Напиваясь в компании, он подолгу сидел где-нибудь с краю, потом говорил что-нибудь умное и снова замолкал. Выпивая с МакГаккетом один на один в честь первого сданного экзамена, Форд принялся доказывать ему случайные вещи, которые мог вспомнить, будь то давным-давно подтверждённая теорема или теория плоской Земли. Они впервые выпивали без повода. Только что названный Стэнфордом факт Фиддлфорд не мог ни поддержать, ни опровергнуть, поэтому многозначительно кивнул и снова посмотрел на него. Туманный взгляд, красные щёки и уши, томное дыхание через рот... его рот... эти губы, снова норовящие треснуть из-за сухости... оближи их, Пайнс. Наверное, так они станут ещё мягче. Фиддлфорд медленно моргнул, пытаясь игнорировать лёгкий звон в ушах. Атмосфера была слишком приятной. Слишком близко сидит Стэнфорд. Слишком много он выпил. Тёплый весенний воздух вкупе с выпитым алкоголем обволакивал, расслаблял и затруднял дыхание. По всему телу отчего-то прошла волна мурашек. Шум за стенкой снова отдался трелью в ушах, заставив на секунду прикрыть глаза и опустить плечи в спокойном выдохе. Через секунду Фиддлфорд ощутил на своём подбородке чужое дыхание и нехотя поднял веки, ставшие, кажется, вдвое тяжелее. Форд сидел прямо перед ним с лёгким удивлением в глазах. Фиддлфорд слишком уж разнежился и ненароком сократил расстояние между ними, но Форд почему-то совсем не сопротивлялся, даже наоборот, слегка выпрямил спину. Он не был развязным или слишком застенчивым, какими обычно становились девушки на памяти Фиддлфорда. Он просто был другим. А может, напротив, становился слишком Стэнфордом, сейчас Фиддлфорд этого понять не мог. Форд набрал воздуха в лёгкие, чтобы что-то сказать, но так и застыл с приоткрытым ртом, снова задумавшись о чём-то экзистенциальном. Для Фиддлфорда это движение стало последней каплей, поднявшей волну подавленных чувств, которая тут же захлестнула его. Он взял Форда за плечи, и, быстро подавшись вперёд, припал своими губами к его. Он не собирался углублять поцелуй, хотел лишь попробовать, но не сумел заставить себя отстраниться. Губы Пайнса действительно были очень сухими и мягкими, податливыми под чужим напором. МакГаккет почувствовал руку Стэнфорда на своём предплечье. Форд касался его, не отталкивая и не притягивая ближе, словно без всякой цели, но это заставило Фиддлфорда отстраниться и вдруг осознать свои действия и их возможные последствия. Что он только что сделал? Поддался эмоциям и, возможно, совершил самую большую ошибку в своей жизни. По крайней мере, так он считал в ту секунду. Фиддлфорд, немного помедлив, посмотрел на Форда, ожидая увидеть отвращение, но уловил лишь всё то же непонимание. — Фиддс... что это было? — Спросил Стэнфорд. Фиддлфорд замялся ещё сильнее. Было бы гораздо лучше, если бы Форд разозлился, оттолкнул от себя или наорал на него, но это же... Форд. Стэнфорд Пайнс. Не тот человек, который открыто злится и уж тем более кричит. Он ждёт объяснений. Стэнфорд слегка наклонил голову в сторону, медленно моргая. Фиддлфорд слишком долго молчит, не в силах подобрать слов. Как это объяснить? Признаться в любви? Свалить на алкоголь? Назвать простым экспериментом? В чём же тогда вообще смысл его чувств, если он их скрывает? Подавлять и скрывать их было бы жалко. Разве не правильнее взять на себя ответственность, даже если это оттолкнёт Форда и разрушит их дружбу? Ещё три года в общежитии с человеком, который ненавидит тебя, не такая большая цена, зато он будет честен, как порядочный христианин. Порядочный христианин не влюбляется в лучшего друга, не напивается с ним и не целует его без согласия. Он заслуживает ненависти. Но это же Стэнфорд. Он вряд ли прекратит с ним общение из-за такой глупости, как ничтожная влюблённость. Может, он всё-таки не верит в любовь и сам свалит всё на алкоголь? Фиддлфорд наконец убрал руки с плеч Пайнса и вздохнул. — Ты мне очень нравишься. Выдал Фиддлфорд как-то сдавленно и необычно высоко и тут же пожалел. Как же глупо это прозвучало! «Нравишься», серьёзно? Фиддлфорду МакГаккету двадцать лет, а он признаётся в любви, как какой-то школьник. Даже не в любви, «нравишься»? «Нравишься». Очень глупо. — Я... что? — Переспросил Стэнфорд, словно не поверил своим ушам. Фиддлфорд взял его руки в свои. — Форд, ты... нравишься мне. Точнее, я в тебя... эм... вроде... — Фиддлфорд снова замялся, рассматривая тыльную сторону ладоней Форда и проводя большими пальцами по всем костяшкам. Раз, два, три, четыре, пять, шесть... По шесть пальцев, и все прекрасны. — Ты... в меня... влюблён? — Тихо спросил Форд, наклоняясь и приподнимая голову в попытке наладить зрительный контакт, — ты шутишь? — Господи, нет, нет. Ты... ты странный, но... это то, что мне так нравится в тебе. Твои чёртовы факты про... — Фиддлфорду на секунду не хватило кислорода и он поперхнулся, но продолжил — про астрофизику, про химию, и про вообще всё на свете, я бы слушал это часами. Но ты... почему ты не выгоняешь меня? — Спросил Фиддлфорд, осознав, что Форд не вырывает свои руки из его хватки и не отталкивает его. Форд смотрит на него с любопытством, а не омерзением. — Я не знаю... эм... я, вроде как, не против. — Сказал Форд неуверенно. Фиддлфорд замер. Не против? Не против выслушать его унизительное признание или не против ответить взаимностью? МакГаккет попытался спросить напрямую, но не смог выдавить из себя ни слова, поэтому одной рукой переплёл их пальцы, а второй упёрся в матрас позади Форда, чтобы наклониться ближе, спрашивая без слов. Все чувства обострились, а трель в голове исчезла. Он словно протрезвел, что, наверное, так и было. Форд не ответил, но сжал его руку в ответ. Второй поцелуй получился даже лучше первого — на этот раз Форд неумело попытался целовать в ответ, и это продлилось какое-то время, прежде чем Фиддлфорд медленно отстранился. Сбитое дыхание Форда стало ещё тяжелее, он поднял уязвимый взгляд на Фиддлфорда и положил руку на его плечо, сжимая и опираясь на него. — Фиддс... — Да? — Мы продолжим? — Спросил Форд, глядя на него из-под опущенных ресниц. Фиддлфорда дважды спрашивать не нужно было, хотя он на секунду и испытал шок из-за этого вопроса. Это совершенно не похоже на Стэнфорда, но это он. Он сидит перед ним и спрашивает это. Это он прямо сейчас перед ним, неумело, но очень старательно целуя его губы, нежно обнимает и прижимает к себе. Фиддлфорд немного надавил на его челюсть, заставляя приоткрыть рот для более глубокого поцелуя, на что Форд замычал и прильнул ближе. Ни один поцелуй с другими людьми не вызывал в Фиддлфорде такой палитры эмоций, как этот пьяный порыв с неумелым ботаником. Стэнфорд отстранился, глядя Фиддлфорду прямо в глаза. Тот воспринял это как разрешение и тут же навалился на него, прижимая к кровати и снова крепко целуя, на этот раз проводя руками по его бокам. Стэнфорд промычал что-то, но это осталось без внимания. МакГаккет уже забрался руками под его жилетку, когда Форд откинулся на подушку, едва не ударившись затылком об изголовье кровати. — П-подожди... я... я никогда не... — Никогда не делал это с парнями? — Закончил за него Фиддлфорд. — Никогда ни с кем. — Признался Форд, глядя на него мутным взглядом. Вот это было новостью. Вообще-то ожидаемо, что Форд — девственник, но слышать это сейчас напрямую было необычно. Ни одной интрижки с первокурсницей? Ни разу в старшей школе он не приходил к однокласснице, чтобы «помочь с физикой»? Даже на выпускном не запирался ни с кем в кабинке? Невинные глаза Форда бессловесно отвечали «да» на бессловесные вопросы Фиддлфорда. Незадача. — Фиддс... я-я не знаю, что... — Начал Стэнфорд, но Фиддлфорд заткнул его новым поцелуем, и Форд уже открыто замычал. Его тело выгнулось дугой под тяжестью чужого тела, а хватка на плечах Фиддлфорда стала слабой, руки задрожали. — Я покажу. Только не бойся. — Сказал Фиддлфорд, стягивая с Форда рубашку. Волны желания снова охватили его. Нежные прикосновения пробуждали в неопытном Форде что-то новое, незнакомое, но слишком желанное, чтобы сопротивляться, и он стонал в ответ на каждое касание так, как не мог представить в самой непотребной фантазии. Конечности быстро ослабели, а голова опустела, и Стэнфорд действовал исходя из скрытого до этого момента первобытного желания. Каждый следующий горячий поцелуй и выдох обжигали нутро, окунали в туманную реку блаженства. Течение быстро уносило их обоих всё дальше от берега здравомыслия, то вознося так высоко, как только может вознестись человек, не потеряв рассудок, то накрывая с головой, погружая почти на самое дно и лишая способности дышать. Волны одна за другой несли их, сцепившихся в комке уже ненужных смятых вещей, разгорячённых во взаимных нежностях подрагивающих рук. Вечный огонь, костёр жизни, который не гаснет даже в воде, раскалённым отражением раскачивался на волнах вместе с ними, неминуемо приближаясь с каждым новым порывом, и так же быстро отдаляясь при попытке преодолеть оставшееся расстояние и достичь его, сулящего пик блаженства. Яркие лучи озаряли их сладкой негой, заставляя трепетать от предвкушения и нестись дальше по волнам, всё дальше от берега, всё ближе к огню. Тело быстро уставало, нужно было добраться до огня как можно быстрее, чтобы не утонуть, чтобы он не угас, и они ускорились, ударяясь о волны, кряхтя и захлёбываясь, быстрее, ещё быстрее, совсем быстро... языки огня быстро обволакивали их тела со всех сторон, когда они наконец достигли его, они душили, сжигали до тла, смешивая с всплесками реки. Они ощутили себя приливами, колыхающимися друг в друге в догорающем пламени, на секунду сами стали огнём, а затем, когда последняя искра погасла, медленно всплыли, но ещё долго не могли наладить ощущение собственного сознания и тела. Фиддлфорд готов был поклясться, что последние десять секунд видел звёзды в таких подробностях, в каких не видел ни в одном телескопе. Его дыхание было быстрым и поверхностным, сердце билось быстрее фазовой скорости волн, а глаза медленно начинали различать очертания пятен на потолке, пусть и размытых из-за потери очков где-то в волнах эйфории. Тело промокло насквозь и не поддавалось желанию встать. Ощущались только влажные простыни и такое же дрожащее, горячее тело совсем рядом. Фиддлфорд сумел повернуть голову, чтобы посмотреть на это тело, и не поверил своим глазам. Это действительно был Стэнфорд. Стэнфорд Пайнс в его объятиях, висящей на одной руке голубой рубашке и с краснеющим следом от засоса на плече. Он ещё не отошёл от потрясшей его услады, которую он только что едва пережил. Неровное дыхание Пайнса приятно щекотало плечо и шею Фиддлфорда, и тот не сдержал улыбки, взял покоящуюся на его груди руку Форда в свою и расслабился. Кайф. Настоящая благодать. Жаль только, стены картонные, и, судя по притихшим соседям, которые обычно не затыкались, райские звуки поволновали пару-тройку ближайших комнат.