Осколки, что цветут

ГЛАВА 3. ДВОЕ ВНУТРИ Через два дня после разговора о двух сердцах Экко нашёл знахарку. Её звали Ба. Старая, сутулая, с кожей цвета старого пергамента и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо. Она жила на нижних уровнях Зауна, в районе, куда даже «Огни» заходили с осторожностью. Но Ба не боялась никого. И никто не боялся её — потому что за её спиной стояла репутация женщины, которая вытащила с того света больше людей, чем любой врач Пилтовера. — Ты привёл мне бешеную, — сказала Ба, даже не взглянув на Джинкс. Просто по запаху. Или по звуку дыхания. — Я слышала о тебе, девочка. Ты та, кто взрывает всё, до чего дотрагивается. — Теперь не всё, — буркнула Джинкс, сидя на шатком стуле. — Иногда я просто... смотрю на вещи. И они не взрываются. — Прогресс, — Ба усмехнулась беззубым ртом. — Раздевайся. — Что?! — Живот покажи. Я не рентген, детка. Мне нужно потрогать, чтобы понять, что там внутри. Джинкс посмотрела на Экко. Тот кивнул. Она задрала футболку — его футболку, снова — и обнажила живот. Ещё почти плоский. Чуть округлившийся внизу, там, где начиналась новая жизнь. Или две. Ба подошла. Положила сухие горячие ладони на её кожу. Закрыла глаза. Тишина. Даже мухи в углу, казалось, замерли. — Твои циклы? — спросила Ба, не открывая глаз. — Когда был последний? — Я не считаю, — Джинкс закусила губу. — У меня... их почти не было. С тех пор как... с тех пор как я стала Джинкс. Организм сбоил. Силко говорил, это от химии. — Химия — дерьмо, — Ба открыла глаза. — Она убивает женщин внутри. Убирает то, что делает нас матерями. Но ты, видимо, слишком упрямая, чтобы убиться до конца. — Это вторая часть моего характера, — криво усмехнулась Джинкс. — Первая — взрывать всё. Ба не ответила на шутку. Она переместила ладони выше. Ниже. Снова закрыла глаза. — Двое, — сказала она наконец. — Я чувствую два полюса. Разные. Один горячий, быстрый, как искра. Второй... медленный, глубокий, как вода. Они не похожи. Никогда не будут похожи. Экко выдохнул. Джинкс замерла. — Ты уверена? — спросила она. Голос дрожал. Чуть-чуть. Только тот, кто знал её много лет, мог услышать эту дрожь. — Я принимаю роды сорок лет, — Ба убрала руки. — Я не ошибаюсь в таких вещах. Двое. И они здоровы. Пока. Но если ты будешь продолжать есть одну консервированную дрянь и спать по четыре часа, они не проживут и до середины. — Я буду следить, — сказал Экко быстро. — За её едой. За сном. За всем. Ба посмотрела на него. Долго. Пристально. — Ты тот самый мальчик, который строил часы, когда другие строили баррикады? — Да. — Ты всё ещё строишь часы? — Иногда. — Тогда строй их чаще. И слушай. Часы говорят правду. В отличие от людей. Она отвернулась. Начала собирать какие-то склянки, травы, завернутые в тряпки, и складывать их в мешок. — Это тебе, — она бросила мешок Джинкс на колени. — Настойка от тошноты. Принимать по утрам, до еды. Не перепутай с синим флаконом — тот для клизм. — Эвка, — скривилась Джинкс. — Я не буду это пить. — Будешь, — Ба посмотрела ей прямо в глаза. — Потому что теперь ты не одна. Ты даже не две. Тебя четверо — ты, он, и двое внутри. Каждое твоё решение — это их решение. Каждый твой отказ — это их потеря. Если ты не готова это принять — скажи сейчас. И я помогу тебе избавиться. Быстро. Без боли. Без сожалений. Тишина повисла в комнате. Джинкс сжимала мешок с травами так сильно, что побелели костяшки пальцев. Экко не дышал. — Не надо, — сказала Джинкс тихо. — Не надо избавляться. — Ты уверена? — Ба не давила. Просто спрашивала. — Я никогда ни в чём не уверена. Но я... — она посмотрела на Экко. В глаза. Прямо. — Я хочу попробовать. Я правда хочу. Не знаю, получится ли. Не знаю, не взорву ли я их случайно. Но я хочу. Пожалуйста. Ба кивнула. — Тогда живи. По-настоящему. Ешь. Спи. Не взрывай ничего. И возвращайся через месяц. Я проверю, как они растут. Она выпроводила их в коридор и закрыла дверь. --- По пути домой Джинкс молчала. Она шла впереди, обхватив себя руками, и смотрела под ноги, чтобы не наступить в грязь или в крысу. Экко шёл за ней, готовый в любой момент подхватить, если она оступится. — Я боюсь, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Знаю. — Если они родятся... если я увижу их лица... я не смогу их отпустить. Никогда. Я буду цепляться. А я не умею цепляться за то, что не взрывается. Я умею только ломать и терять. Экко догнал её. Взял за руку. — Тогда учись. — А если не смогу? — Тогда я научу тебя. По кусочкам. По секундам. Я умею ждать, Джинкс. У меня есть часы. Она остановилась. Посмотрела на их сплетённые руки. — Эритея, — сказала она шёпотом. — Что? — Эритея. Так я назову ту, с искрой. Быструю. Горячую. — А вторую? Джинкс подняла глаза. В них стояли слёзы — но она не плакала. Только смотрела. — Аннабель. Тихую. Как вода. — Красивые имена, — сказал Экко. — Они им подходят. — Я их ещё не видела. Откуда ты знаешь, что подходят? — Я тебя вижу. А они — часть тебя. Значит, они красивые. Джинкс наконец улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь страх. — Ты такой дурак, Экс. — Твоя любимая фраза, между прочим. — Знаю. Поэтому я её и говорю. Она потянула его вперёд, в темноту заунских туннелей, где не было звёзд, но был их путь. И два маленьких сердца бились внутри неё. Спокойно и быстро. Как вода и как искра.