КошАлексы

Ледяной ветер с горы проникал даже в толстые стены заставы, но холод внутри Алекса был глубже. Он наблюдал, как Коша, обычно такой решительный и острый на язык, неуклюже подбирал слова рядом с Ядвигой в углу оружейной. Их плечи почти соприкасались. Ядвига отпрянула, будто от внезапного удара. «Коша, нет. Не говори дальше». Голос её, обычно звонкий и командный, стал тихим и твёрдым, как кремень. «Мои чувства… они лежат к Василисе. Только к ней. Они не принадлежат мужчинам». Она не смотрела на его руку, всё ещё протянутую в немом предложении. Коша застыл. Его лицо, обычно скрывающее всё под маской бравады, стало молодым и раненым, будто щит был отброшен, открыв незащищённую кожу. «Ядвига…» «Я не могу», – резко оборвала она, поворачиваясь к стене с алебардами. «Соловей учил нас держать меч, а не… не это». Алекс, стоявший в тени у бревенчатой стены, почувствовал, как его собственная кровь закипела от странной смеси жгучей жалости к Коше и дикой, пьянящей надежды. Его возлюбленный был свободен от этой женщины. Но вид боли Коши рвал его сердце на части. Он видел, как плечи Коши сжались, как тот превратился обратно в того замкнутого подростка, которого Алекс знал годами. Прошла неделя. Коша лежал лицом к стене, вдыхая пыльный запах сосновых бревен. Слезы уже высохли, оставив после себя лишь тягучее, горькое онемение. Отказ Ядвиги прозвучал не как нож, а как тихое захлопывание двери в тот единственный мир, где светило солнце. Недели в этой каморке слились в один беспросветный вечер. Щель под дверью расширилась, впустив полоску тусклого света факела и тяжелые, узнаваемые шаги. Блондин, точнее Алекс, стоял на пороге, его могучая фигура едва умещалась в проеме. Он нес два глиняных кувшина — с водой и разведенным медом. Молча поставил их на грубо сколоченный табурет. «Пей», — голос Алекса был низким, как отдаленный гром перед бурей. Он не ждал ответа, опустился на край кровати рядом с Кошей. Матрас из жалобно скрипнул под его весом. Алекс не касался его, просто сидел, заполняя собой все пространство комнаты своим теплом и запахом кожи, пота и металла. «Она не стоит этого. Не стоит тебя», — прорычал Алекс, и в этих словах звучала не злоба к Ядвиге, а яростная, клокочущая боль за того, кто сломлен. Его рука, способная дробить кости, неуверенно замерла в сантиметре от плеча Коши. Коша сглотнул комок в горле. «Оставь. Просто… оставь меня». Но его шепот был беззвучным стоном. Алекс не ушел. Его дыхание стало учащенным. Годы молчаливого обожания, ревности, которая глодала его изнутри при каждом взгляде Коши на Ядвигу, при каждом легком касании их рук все это поднялось лавиной. Он больше не мог быть просто тенью, просто другом, просто стражем. «Я здесь», – прошептал Алекс, и это прозвучало как клятва и как приговор. Его пальцы, наконец, коснулись виска Коши, грубо и в то же время бесконечно нежно повернув его лицо от стены. В тусклом свете лицо Коши было бледным, искаженным страданием. Алекс смотрел на него, и его собственное сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Он наклонился. Мир сузился до вздрагивающих ресниц Коши, до его приоткрытых губ. И Алекс поцеловал его – не как брата по оружию, не как товарища. Это был поцелуй, полный всей немой ярости, преданности и отчаяния, которые он копил годами, грубый, влажный, пахнущий медом и тоской. Рука Алекса вцепилась в ворот футболки Коши, не давая отступить, удерживая его в этом внезапном, пожирающем пламени любви. Поцелуй был как удар топора – рассекающий, окончательный. Коша вздрогнул, но не оттолкнул. Слишком опустошенный, чтобы сопротивляться, слишком жаждущий любого чувства, кроме ледяного небытия. Губы Алекса обжигали, его хватка на вороте была единственной твердой точкой в рушащемся мире. Алекс оторвался, его дыхание срывалось. В глазах стояла буря. «Я не уйду», – прохрипел он, и каждый слог был выкован из стали. – «Видел, как ты сгораешь из-за нее. День за днем. А теперь… теперь это мое право, теперь это и мои чувства.» Его рука скользнула с виска на шею Коши, большой палец провел по линии челюсти. Прикосновение вызывало мурашки, против которых было бессильно даже отчаяние. Коша зажмурился. «Смотри на меня», – приказал Алекс, и в голосе звучала не привычная команда богатыря, а хриплая мольба. — Хочу видеть твои глаза. Коша открыл глаза. В скупом свете он увидел не сильного блондина, а человека на грани. Лицо Алекса искажала та же боль, только вывернутая наружу яростью. И тогда в Коше что-то надломилось. Он рывком рванулся вперед, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться. Его пальцы впились в кофту Алекса, и он прижался лбом к его массивному плечу. Тело сотрясали беззвучные, сухие рыдания. Алекс замер на миг, затем его руки обхватили Кошу, прижали к себе с силой, способной сломать ребра, но сейчас она была иной силой, что не отпускала в пропасть. Он снова нашел его губы, на этот раз медленнее, глубже, вкушая соль слез. Его ладонь скользнула под простую ткань футболки, коснулась горячей кожи на спине Коши. Каждое прикосновение было клятвой о любви, грубым и неоспоримым. Его ладонь была настолько большой и шершавой, что, казалось, обжигала кожу на спине даже сквозь ткань футболки. Каждое движение пальцев, каждый круговой жест на лопатках был клятвой, вырезанной на плоти. Грубой. Неоспоримой. Коша застонал прямо в его губы, и этот звук, тихий и надломленный, стал для Алекса полным отключением разума. Он не оттолкнул. Годы сдержанности рухнули в одно мгновение. Алекс оторвался от его губ, его дыхание было тяжелым и влажным в холодном воздухе каморки. — Сними это, — прохрипел он, и это не было просьбой. Его пальцы вцепились в подол футболки Коши, и он потянул вверх одним резким, мощным движением. Ткань поддалась. Коша вздрогнул от внезапного притока холодного воздуха, мурашки побежали по его обнаженному торсу. Он не сопротивлялся, позволил Алексу стянуть футболку через голову и отбросить в темный угол. В тусклом свете его тело казалось хрупким и бледным, тень ребер проступала под кожей. Алекс смотрел. Смотрел жадно, как будто перед ним было сокровище, которое он охранял всю жизнь и наконец мог коснуться. — Ты так красив, — вырвалось у него хриплым шепотом. Его рука, всё та же могучая рука, что рубила дрова и держала щит, снова опустилась на грудь Коши. Но теперь это было не братское похлопывание. Большой палец грубо провел по соску, крутанул его, заставив вздрогнуть всё тело. Коша ахнул, выгнув спину. Боль? Нет. Электричество. Острое, жгучее, выжигающее изнутри туман отчаяния. Его глаза, широко раскрытые, встретились с горящим взглядом Алекса. — Алекс… — попытался он что-то сказать, но слова потерялись. — Молчи, — приказал Алекс, и его другая рука обхватила Кошу за затылок, снова притянула к поцелую. На этот раз поцелуй был еще более властным, требовательным. Язык Алекса вторгся в его рот, исследуя, завоевывая, помечая. Вкус меда, слез и чего-то сугубо мужского, чисто алексовского, заполнило его. Коша ответил. Сначала неуверенно, потом с растущей яростью. Его собственные руки взметнулись, впились пальцами в мощные плечи Алекса, цепляясь за его толстую шерстяную кофту. Он тянул его ближе, нуждаясь в этом якоре, в этом всепоглощающем жаре. Алекс рычал от одобрения прямо ему в рот. Его руки не знали покоя. Одна продолжала мять и щипать грудь Коши, вызывая волны то боли, то невыносимого удовольствия, пока соски не затвердели, как гвоздики. Другая скользнула вниз, к поясу его простых штанов. Пальцы нашли пряжку, грубо рванули. И тогда в Коше проснулся настоящий, животный страх. И предвкушение. Он оторвался от поцелуя, задыхаясь. — Стой… погоди… Алекс замер. Его лицо, раскрасневшееся от страсти, исказилось мукой. В глазах читался вопрос: «Ты передумал?» и готовность отступить, даже если это убьет его. Но Коша не передумал. Он просто смотрел на этого гиганта, на своего друга, на человека, чьи чувства были такой же раной, как и его собственные. Он видел дрожь в тех самых руках, что могли его сломать. И это зрелище сломало последние барьеры. Вместо слов Коша сам потянулся к поясу Алекса. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы на штанах. Он не сводил глаз с лица Алекса, с его губ, приоткрытых от тяжелого дыхания. Алекс задышал еще чаще. Он помог ему, стянув штаны и нижнее белье одним неловким, поспешным движением. И вот он предстал перед Кошей во всей своей подавляющей мужской мощи. Возбужденный, огромный, с жилами, пульсирующими на толщине, которая заставила Кошу инстинктивно сглотнуть. Алекс видел этот взгляд. Видел страх и трепет. И это заставило его замедлиться. Взять себя в руки сквозь безумие желания. — Не бойся, — прошептал он, и его голос снова стал низким громом, но теперь полным нежности. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. Он мягко, но решительно толкнул Кошу назад, на грубую подушку. Сам опустился перед ним на колени между его раздвинутых ног. Руки Алекса обхватили его бедра, большие пальцы провели по внутренней поверхности, вызывая дрожь. Он наклонился, и его горячее дыхание коснулось кожи Коши в самом интимном месте, уже напряженного и влажного от предвкушения. Коша простонал, когда губы Алекса, такие грубые в поцелуе, коснулись его. Нежно. Невыносимо нежно. Кончиком языка Алекс провел по всей длине, снизу вверх, заставив всё тело Коши выгнуться дугой. — О боги… Алекс… Это были не просто оральные ласки. Это было поклонение. Каждое движение языка, каждое прикосновение губ было пропитано годами немой преданности, вырывающейся наружу. Алекс работал медленно, тщательно, изучая каждую реакцию, каждый вздох и стон. Он взял его полностью в рот, и ощущение горячей, влажной глубины, языка, обвивающего его, мощных рук, удерживающих его бедра, стало для Коши вселенским потрясением. Мир сузился до этого чувства, до этого жара, до этого принятия. Никакой Ядвиги. Никакого холодного одиночества. Только эта всепоглощающая, пожирающая плоть и близость. Он стонал, его пальцы впились в спутанные светлые волосы Алекса, не толкая, просто держась, цепляясь. Волны удовольствия накатывали от самого основания позвоночника, смывая всё на своем пути – горечь, стыд, пустоту. Он был на грани, дрожал, как если бы у человека была высокая температура. Алекс почувствовал это. Он оторвался, его губы блестели. Он поднялся на кровать, своим телом навис над Кошей, блокируя скудный свет. Его огромный член, тяжелый и пульсирующий, прижался к бедру Коши. — Я хочу быть внутри, — хрипло прошептал Алекс, его лоб уперся в лоб Коши. — Но только если ты… Скажи, что хочешь этого. Скажи мне. Коша видел в его глазах не только похоть, но и мольбу, и уязвимость, которую Алекс никогда никому не показывал. Эта уязвимость решила всё. — Да, — выдохнул Коша, его голос был сиплым от страсти. — Да, Алекс. Тебя. Я хочу тебя. Лицо Алекса исказилось экстазом. Он поймал губы Коши в еще один жадный поцелуй, пока его рука потянулась к кувшину с разведенным медом, стоявшему рядом на табурете. Он окунул в густую жидкость пальцы. Первое прикосновение прохладного, липкого меда было шоком. Потом пришли пальцы Алекса – один, осторожный, невероятно осторожный, скользнул внутрь, готовя его. Коша застонал, его тело напряглось от нового, странного ощущения заполненности. Но боли не было. Только нарастающее давление, обещание чего-то большего. — Расслабься, — бормотал Алекс ему в губы, двигая пальцем, находя нужный угол, пока Коша не взвыл от внезапного всплеска удовольствия. — Вот так... Второй палец присоединился к первому, растягивая, смазывая. Ощущение было огненным, непривычным, но уже не пугающим. Оно было нужным. Алекс покрывал его лицо, шею, грудь влажными поцелуями, отвлекая, утешая, воспламеняя. Когда он почувствовал, что Коша готов, он вынул пальцы. Приподнялся на коленях, взял свой член, смазал его обильно медом. Его лицо в полумраке было маской сосредоточенной, почти болезненной страсти. — Смотри на меня, — снова приказал он, и Коша послушно открыл глаза, утопая в его взгляде. Алекс нацелился и медленно, с бесконечным, сокрушительным самообладанием, вошел в него. Коша застонал, громко застонал. Это был не стон от боли, а стон полного поражения, полного принятия. Ощущение было ошеломляющим. Наполняющим до краев, до самой груди. Горячим, живым, пульсирующим. Он чувствовал каждую прожилку, каждый миллиметр Алекса внутри себя. Мир перевернулся, соскользнул с оси. Алекс замер, весь дрожа от усилия сдержаться. Пот катился по его вискам. — Боже… Коша… Ты… Он не мог говорить. Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок был выверенным, несущим в себе всю мощь его тела и всю нежность его души. Он входил до самого упора, заставляя Кошу чувствовать, как что-то внутри него зажигается, распирает, требует большего. Потом отступал почти полностью, оставляя мучительную пустоту, чтобы снова заполнить ее. Ритм ускорялся. Грубые толчки становились мощнее, требовательнее. Кровать скрипела и билась о бревенчатую стену, но этот звук тонул в их стонах, в шумном дыхании, в шлепке кожи о кожу. Алекс нашел тот самый угол, и снова, и снова бил прямо в него, выбивая из Коши дикие стоны удовольствия. Коша ничего не контролировал. Его ноги обвились вокруг спины Алекса, подтягивая его ближе. Его собственная рука металась между их тел, трогая свой собственный член. — Алекс… я не могу… я сейчас… — Вместе, — прохрипел Алекс, его движения стали рваными, животными. Одна рука вцепилась в бедро Коши, другая обхватила его член, начав работать в такт своим мощным толчкам. — Со мной. Кончай со мной. Этот приказ, этот хриплый крик стал последней каплей. Член Коши накрыл Кошу с такой силой, что у него потемнело в глазах. Волна за волной экстаза вырывались из него, горячими полосами пачкая его живот и грудь. Его внутренние мышцы сжались вокруг Алекса в судорожных спазмах. Алекс простонал, дико и победно, и с последним, самым глубоким толчком излился в него, заполняя его пульсирующим, обжигающим теплом. Он рухнул на Кошу всем своим весом, потом тут же перекатился на бок, не разрывая связи, прижимая его к себе так крепко, будто хотел вдавить в свое собственное тело. Тишину комнаты теперь нарушало только их тяжелое, срывающееся дыхание. Запах меда, пота, секса и сосны висел в воздухе густым, причастным облаком. Тепло их тел сливалось в одно, отгоняя холод заставы и тот, что был внутри. Коша лежал, прижавшись лицом к шее Алекса, чувствуя бешеный стук его сердца. Его разум был пуст и чист. Не было места боли или сомнениям. Только это тяжелое, влажное, реальное чувство…