Без названия

Глава 1. ПРОШЛОЕ Эндрю. Восемь лет до встречи. Эндрю не выбирал музыку. Музыка была единственной вещью в приюте, которая не пахла чужими руками и не требовала ничего взамен. В приюте стоял старый пианино "Аккорд", расстроенный настолько, что черные клавиши казались серыми. Эндрю подошел к нему в шесть лет, потому что это был единственный угол в комнате для игр, где к нему никто не подходил. Он нажал на клавишу. Звук был уродливым. Он нажал на другую. Тоже. Он провел пальцем по клавиатуре сверху вниз. В этом хаосе была какая-то правда. В двенадцать лет его заметила пожилая учительница музыки, приходившая раз в неделю для "одаренных детей". Она сказала, что у него абсолютный слух. Эндрю ответил: "Уберите ваши руки от моих рук". Она убрала. Но оставила ноты. К тому времени он уже понял: музыка — это единственная территория, где он может быть жестоким без последствий. Бетховен звучал в его исполнении как угроза. Шопен — как издевка. Он играл технически безупречно и эмоционально мертво, и это сочетание пугало людей сильнее, чем если бы он кричал. В пятнадцать его забрала тетя. В шестнадцать он купил синтезатор на деньги, сэкономленные на обедах. В семнадцать Кевин Дэй, который учился в параллельном классе и которого все называли вундеркиндом-басистом, подошел к нему после школьного концерта. — Ты играешь как робот, которому приказали изображать человека, — сказал Кевин. — Это пугает. Но технически ты лучше всех, кого я слышал. Давай создадим группу. Эндрю посмотрел на него. Кевин был высоким, самоуверенным, с руками, которые жили своей жизнью, постоянно отбивая ритм по любой поверхности. — Нет, — сказал Эндрю. Он согласился через три дня, потому что понял: если он будет держать Кевина рядом, то сможет контролировать, с кем тот играет, кто к нему приближается, и — главное — сможет защитить Аарона, который уже тогда тащился за Кевином как привязанный. Группа стала его клеткой. *Нил. Десять лет до встречи.* Нил впервые взял гитару в семь лет. Это была дешевая акустика с нейлоновыми струнами, которую Мэри купила на блошином рынке за пятнадцать долларов. — Это для школы, — сказала она. — Будешь учиться, как нормальные дети. Они тогда жили в Филадельфии под фамилией Уэстон. Нил был "Кристофером Уэстоном" четыре месяца, и это была долгая жизнь по их меркам. Гитара оказалась единственным, что имело смысл. Математика была набором цифр, которые ничего не значили. История — длинной ложью, которую взрослые рассказывали друг другу. Но когда он ставил пальцы на струны и они начинали вибрировать под подушечками, мир вокруг становился чуть более реальным. Он не учился по нотам. Мэри не могла позволить себе учителя. Он учился ухом. Слышал песню по радио два раза — и мог повторить. Слышал джазовую импровизацию в баре через стенку — и через час находил аккорды. Когда ему было девять, они жили в Бостоне. Нил сидел на пожарной лестнице с гитарой, играя что-то свое — рваное, неправильное, с диссонансами, которые взрослые назвали бы ошибками. Снизу остановился мужчина. Послушал. Поднял голову. — Ты где учишься? — Нигде. — Хочешь научиться играть по-настоящему? Нил спустился. Это была ошибка. Мужчина оказался связан с отцом. Через две недели Мэри сжигала гитару в камине чужого дома и меняла их внешность: стрижка, краска для волос, новые документы. — Никакой музыки, — сказала она. Ее голос не дрожал. У Мэри никогда не дрожал голос. — Ты слышишь меня? Никакой. Музыка. Ты не существуешь для людей. Ты не светишься. Ты не привлекаешь внимание. Ты никто. Нил кивнул. Он уже научился кивать. Но музыка осталась. Она жила в его пальцах, которые постоянно отбивали ритм по бедру. В его голове, где никогда не было тихо — всегда звучала мелодия, которую он сочинял, рифф, который он запоминал, партия, которую он слышал в шуме машин. Он не играл семь лет. Семь лет он не прикасался к гитаре. Он сбегал, прятался, менял лица, города, имена. Но каждую ночь перед сном он сжимал пальцы, будто держал гриф, и представлял, как играет. Когда ему было шестнадцать, Мэри умерла. Он остался один. И через три дня после того, как закопал ее в безымянной могиле, он нашел музыкальный магазин, взял самую дешевую гитару со стойки, сел на пол и сыграл. Он плакал, но не от горя. Он плакал от того, как струны вибрировали под пальцами, возвращая его к жизни, которую у него украли. Он играл три часа, пока продавец не сказал, что магазин закрывается. Нил посмотрел на него красными глазами и сказал: — У меня нет денег. — Я заметил, — сказал продавец. Это был пожилой мужчина с татуировками на пальцах. — Играешь как демон. Возьми. Научишь моего внука паре аккордов — спишем. Нил научил. Через неделю он уже играл в подвальных клубах за наличные. Через месяц у него появилось имя — "Эйб" — и репутация. Через три месяца люди его отца нашли запись в интернете. Он снова бежал. Снова менял лицо. Но на этот раз он не мог перестать играть. Музыка стала его зависимостью, его единственным способом дышать, его самой большой уязвимостью. Именно поэтому, когда Кевин Дэй разместил объявление о поиске гитариста, Нил решился. Группа — это сцена, свет, внимание. Это опасно. Но он устал играть в подвалах. Он хотел быть громким. Хотел, чтобы его услышали. Хотя бы перед тем, как его убьют. ЧАСТЬ 2. ПРОСЛУШИВАНИЕ Студия "Red Zone", Лос-Анджелес. 11:43. Кевин нервно постукивал по грифу бас-гитары. Мэтт крутил палочки, поглядывая на дверь. Аарон сидел в углу с телефоном, делая вид, что ему все равно. Эндрю стоял у синтезатора, изучая свои ногти. — Опоздал на двадцать минут, — сказал Кевин. — Я ненавижу опоздания. — Может, он уже понял, что не тянет, и сбежал, — фыркнул Аарон. Эндрю ничего не сказал. Ему было плевать. Ему всегда было плевать на кандидатов. Они приходили, играли, смотрели на него с опаской или восхищением, а потом уходили, потому что не выдерживали темпа или потому что Кевин находил сто причин сказать "нет". За три месяца сменилось пять гитаристов. Эндрю привык. Дверь открылась. Вошла фигура в дешевой черной куртке, надвинутом капюшоне и с гитарным чехлом на спине. Человек был невысоким, худым, двигался с той текучей осторожностью, которая бывает у людей, привыкших, что их могут ударить в любой момент. Капюшон упал. Рыжие волосы, спутанные, давно не стриженные. Лицо бледное, скулы острые, под левым глазом свежий синяк. Глаза — слишком яркие, слишком живые для такого изможденного лица. — Нил, — представился он. — Я по объявлению. Кевин поднял бровь. — Ты выглядишь так, будто только что сбежал из психушки. — Это допрос или прослушивание? — Нил улыбнулся. Улыбка была быстрой, лисьей, не задевающей глаз. — Я могу сыграть. Мэтт хмыкнул. — Подключайся. Мы играем "Echoes". Знаешь? — Знаю, — Нил снял чехол. Гитара была старой, поцарапанной, явно не первой свежести. Fender Stratocaster, копия, возможно, даже не лицензионная. Эндрю мельком взглянул и снова опустил глаза. Нил подключился. Провел пальцами по струнам, проверяя звук. Настроил за три секунды, на слух. Кевин заметил это и чуть прищурился. — Давай, — сказал Кевин. Мэтт отсчитал. Бас Кевина вступил мощно, плотно. Эндрю включил синтезатор, добавляя холодные подкладки — его партия была минималистичной, почти скупой, но именно она задавала напряжение. Нил вступил на третьем такте. Первая нота ударила как пощечина. Он не играл ровно, не копировал запись. Он атаковал струны агрессивно, с надрывом, добавляя бенд там, где в оригинале была чистая нота, срываясь в диссонансы, которые длились долю секунды, но меняли всю атмосферу. Эндрю поднял голову. Он не ожидал этого. Не ожидал, что этот тощий рыжий парень с синяком под глазом заставит его слушать. Не просто слышать технику — а именно слушать. В середине композиции была длинная инструментальная пауза. Кевин и Мэтт замолчали, оставляя гитару одну. Нил начал играть. Это было не соло. Это была исповедь. Пальцы бегали по грифу с бешеной скоростью, но не хаотично — в этом хаосе была своя математика, своя логика, свой сломанный ритм. Он тянул ноты, срываясь на вибрато, бил по струнам, заставляя их визжать, потом резко затихал до шепота. Эндрю поймал себя на том, что его собственные пальцы замерли над клавишами. Он не играл уже пятнадцать секунд. Просто смотрел. Этот парень был живым. Не в том смысле, в котором все люди живые. В том смысле, в котором огонь живой — он может сжечь все, если его не контролировать. Нил закончил. В комнате было тихо. — Так, — сказал Кевин, и в его голосе прозвучало что-то новое — возбуждение, которое Эндрю не слышал давно. — Это было... — Достаточно? — Нил поправил ремень гитары, снова улыбнувшись той быстрой улыбкой. — Я могу сыграть еще. Или вы уже решили? — Мы подумаем, — сказал Кевин. — Я согласен, — внезапно сказал Эндрю. Все повернулись к нему. Аарон выронил телефон. Кевин уставился с открытым ртом. За три месяца Эндрю не сказал "да" ни одному кандидату. Обычно он говорил "нет" еще до того, как они начинали играть. — Что? — переспросил Аарон. — Ты оглох? — Эндрю не повысил голос. Он смотрел на Нила, и в его взгляде не было ничего, кроме равнодушного интереса, который сам по себе был пугающим. — Я сказал — да. Он играет. Нил посмотрел на него в ответ. Две секунды они смотрели друг на друга. В воздухе что-то повисло — напряжение, которое не имело названия. ЧАСТЬ 3. ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ. ПРАВИЛА Четыре дня спустя. Студия, 8 утра. Нил пришел первым. Это было странно. Обычно гитаристы, которые играют как демоны, спят до полудня и считают, что мир должен подстраиваться под их гений. Но Нил сидел на подоконнике с чашкой кофе и смотрел в окно, пока остальные собирались. — Ты где ночевал? — спросил Мэтт, заходя с барабанными палочками в руке. — В отеле, — ответил Нил слишком быстро. — В каком? — В том, который снимают на ночь. Мэтт не стал уточнять. Он был достаточно умен, чтобы понимать, когда ему врут. Когда вошел Эндрю, Нил все еще сидел на подоконнике. Эндрю прошел мимо, не глядя, сел за синтезатор, открыл крышку. — Ты рано, — сказал Нил. — Ты тоже. — Я не сплю. — Я заметил. Мешки под глазами выдают. Нил хмыкнул. — У тебя тоже. — У меня бессонница, — спокойно сказал Эндрю. — У тебя.. паранойя что-ли. Тишина. Нил допил кофе. — Ты всегда так прямо говоришь? — спросил он. — Слушай, ты глупый или тебе просто нечего терять? Нил подумал. — Второе, — сказал он. Эндрю кивнул, как будто это было правильным ответом. — Тогда запомни правило номер один, — сказал он. — Ты не врешь мне. Не пытайся. Я всегда знаю, когда врут. У меня на это аллергия. — А если я все равно совру? — Тогда ты узнаешь, что бывает с теми, кто врет в моей группе. — Это угроза? — Это факт, — Эндрю повернулся к синтезатору и нажал на клавишу. Низкий звук заполнил комнату. — Теперь садись и настраивай гитару. Нил послушно встал, взял гитару. Настроил струну за секунду. — Лучше? — спросил он. — Сносно. В этот момент вошли Кевин и Аарон. Кевин был взбудоражен, в руках у него были распечатки. — Я всю ночь писал, — сказал он, разбрасывая листы по столу. — Новая вещь. Слушайте. Эндрю взял лист, просмотрел. — Много нот, — сказал он. — Это то, что нужно, — Кевин повернулся к Нилу. — Ты будешь играть вторую гитарную партию. Здесь — соло в середине. Справишься? Нил взял лист. Посмотрел на ноты. Эндрю заметил, как его пальцы дернулись — не от волнения, от предвкушения. — Справлюсь, — сказал Нил. — Но я хочу добавить кое-что. — Что? — Кевин нахмурился. — В конце. Там пустота. Я хочу заполнить ее. — Ничего не надо заполнять, — отрезал Кевин. — Я написал так, как нужно. — Ты написал технически грамотно, — Нил все еще смотрел в ноты, и его голос был спокойным, но в нем появилась та же вибрация, что в его игре. — Но это скучно. Там, где должно быть напряжение, у тебя просто... тишина. А тишина — это не всегда напряжение. Иногда тишина — это просто отсутствие звука. Кевин покраснел. — Ты здесь три дня. Ты не будешь мне указывать, как писать музыку. — Я не указываю. Я предлагаю. — Эндрю, — Кевин повернулся к нему. — Скажи ему. Эндрю молчал. Он смотрел на Нила, потом на ноты. — Сыграй, как написал Кевин, — сказал он. — Потом сыграй, как хочешь ты. Я решу. Нил кивнул. Подключился. Кевин дал отсчет. Первая версия была точной. Нил сыграл каждую ноту, каждую паузу так, как было написано. Технически безупречно. Эмоционально — никак. Это было правильно. И совершенно мертво. — Теперь твоя версия, — сказал Эндрю. И снова — этот переход, эта трансформация. Он начал тихо, почти невесомо, проводя медиатором по струнам так мягко, что звук напоминал дыхание. Потом — нарастание. Медленное, вязкое, как подъем со дна океана. А в конце — взрыв. Он не просто добавил ноты. Он переписал структуру. Там, где Кевин поставил пустоту, Нил вплел мелодию — не громкую, не кричащую, но такую... правильную. Она заполняла пространство, не перекрывая другие инструменты, а дополняя их. Когда последний аккорд затих, в комнате снова стало тихо. Эндрю посмотрел на Кевина. — Он прав, — сказал Эндрю. — Что? — Кевин выглядел так, будто его ударили. — В твоей версии нет души. В его — есть. Мы играем его версию. Нил открыл глаза. Посмотрел на Эндрю. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? благодарность? — но тут же исчезло, сменившись привычной быстрой улыбкой. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, — Эндрю не смотрел на него, переключая тембры. — Если ты облажаешься на записи, я лично вырву струны из твоей гитары и заставлю тебя их съесть. Нил хмыкнул. Аарон фыркнул. Кевин вышел из студии, хлопнув дверью. Мэтт вздохнул и пошел за ним. А Эндрю и Нил остались вдвоем. — Ты всегда так легко заводишь врагов? — спросил Нил, убирая гитару. — Только тех, кто заслуживает, — Эндрю нажал несколько клавиш, проверяя звук. — Кевин привык, что все говорят ему "да". Ему полезно иногда слышать "нет". — А ты говоришь "нет" часто? — Когда нужно. — А сейчас? — Нил склонил голову, рыжие волосы упали на лицо. — Ты говоришь мне "нет"? Эндрю поднял глаза. — Пока нет, — сказал он медленно. — Но ты на грани. Ты слишком много улыбаешься. — А что, улыбаться нельзя? — Твоя улыбка ничего не значит, — Эндрю нажал аккорд, резкий, диссонирующий. — Она такая же фальшивая, как твои документы. Джостен не понял откуда Эндрю догадался про документы. Нил замер. Всего на секунду , но Эндрю заметил. — У тебя хорошая реакция, — сказал Нил, и его голос не изменился. — Но ты ошибаешься. Мои документы в порядке. — Я не проверял, — Эндрю встал. Он был выше Нила на полголовы, и эта разница сейчас казалась значительной. — Но я проверю. Если я найду что-то, что мне не понравится... — То что? — Ничего, — Эндрю пожал плечами. — Я просто буду знать. Он вышел из студии, оставив Нила одного. Нил стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он подошел к синтезатору Эндрю — к его святая святых, к инструменту, который никто не трогал без разрешения. Он провел пальцем по крышке. Пыли не было. Эндрю содержал инструмент в идеальной чистоте. — Странный ты, Миньярд, — прошептал Нил. Он отошел от синтезатора и начал собирать свои вещи. На выходе из студии его остановил Мэтт. — Эй, — сказал Мэтт, оглядываясь, нет ли кого рядом. — Насчет Эндрю... ты не обращай внимания. Он со всеми такой. Особенно с новыми. — Я и не обращаю, — сказал Нил. — Он хороший, — добавил Мэтт. — Просто... у него свои способы показывать это. — Если его способ показывать доброту — угрожать вырвать струны из гитары, я не хочу знать, как он показывает недовольство. Мэтт усмехнулся. — Ты справишься. Ты первый, кто не побежал после разговора с ним. — Мне некуда бежать, — сказал Нил. И в этот раз он сказал правду. ЧАСТЬ 4. СЦЕНА Два месяца спустя. Первый живой концерт. За кулисами пахло краской для волос, потом и дешевым кофе. Нил настраивал гитару в сотый раз. Его пальцы дрожали — не от страха. Он не боялся сцены. Он боялся того, что произойдет после того, как камера заснимет его лицо и отправит в сеть. — Перестань трястись, — сказал Эндрю, проходя мимо. — Я не трясусь, — солгал Нил. — Твои пальцы вибрируют быстрее, чем струны. Нил посмотрел на свои руки. Эндрю был прав. — Просто... первый раз, — сказал Нил. — Ты играл живьем раньше. — Не в таком масштабе. И не с тобой. Эндрю остановился. Повернулся. — Что значит "с тобой"? Нил поднял глаза. — Я слышал, что ты делаешь на сцене. Ты не просто играешь. Ты... нападаешь на публику. Ты давишь. Ты заставляешь их чувствовать то, что они не хотят чувствовать. — И это тебя пугает? — Это меня... заводит, — сказал Нил. Слово повисло в воздухе. Эндрю смотрел на него своим тяжелым взглядом, в котором ничего нельзя было прочитать. — Тогда, — сказал Эндрю медленно, — сделаем так, чтобы они запомнили эту ночь. Он протянул руку. Нил посмотрел на нее, потом на лицо Эндрю. — Ты не предлагал мне руку раньше. — Я и сейчас не предлагаю, — сказал Эндрю. — Я проверяю, возьмешь ли ты. Нил взял. Ладонь Эндрю была сухой и горячей. Пальцы сжались — не больно, но ощутимо, как напоминание: я здесь, я сильнее, я контролирую. — Выходим, — сказал Кевин из-за угла. Они вышли на сцену. Свет ударил в лицо. Тысячи людей — Нил не ожидал, что их будет так много. Море рук, телефонов, криков. И в центре всего этого — его гитара, его пальцы, его сердце, которое колотилось где-то в горле. Мэтт отсчитал. Кевин вступил. Эндрю — холодный, неподвижный за своим синтезатором, лицо не выражало ничего. Нил вступил на третьем такте.И мир исчез. Он не думал о камерах. Не думал об отце. Не думал о том, что его лицо сейчас транслируется на сотни экранов. Он просто играл. Пальцы жили своей жизнью, бегая по грифу, вытягивая из старой гитары звуки, которые, казалось, шли не от струн, а откуда-то из глубины, из того места, где он прятал всю боль, всю ярость, все годы молчания. Ужас наступил тогда, когда их как начинающую и очень популярную группу показали в новостях. Нил очень нервничал, не спал ночами целую неделю из-за стресса, но его успокаивало то, что если их группа выйдет в топ в чартах, популярность его спасёт. ЧАСТЬ 5. АВТОБУС Три месяца спустя. Тур "Dead Season". Где-то на трассе между Сиэтлом и Портлендом. 2:47 ночи. Тур-бас "Monsters" катился по пустому шоссе, и единственным источником света в салоне был тусклый экран телевизора над водительской кабиной, где шло что-то черно-белое и немое. Кевин спал, свернувшись в заднем отсеке, Мэтт храпел на верхней полке, Аарон — в кресле у окна с наушниками на голове. Эндрю не спал. Он никогда не спал в автобусе. Слишком мало пространства, слишком много входов и выходов, слишком много людей, которые могли проснуться. Он сидел в самом конце салона, у маленького столика, с чашкой остывшего кофе и телефоном, который не светился. Нил тоже не спал. Эндрю знал это, потому что слышал его дыхание — слишком ровное, чтобы быть настоящим сном. Нил лежал на диване напротив, накрывшись курткой, лицом к спинке. Три часа он не двигался. Три часа Эндрю знал, что он не спит. — Ты дышишь так, как будто пробежал марафон, — сказал Эндрю, не поднимая глаз от телефона. — Прекрати. Это раздражает. Нил не пошевелился. — Я сплю. — У спящих пульс шестьдесят. У тебя — девяносто. — Мне снятся кошмары. — Три часа подряд? Нил замолчал. Потом сел. Его волосы спутались, на щеке был красный след от складок куртки. В тусклом свете экрана его лицо казалось восковым, глаза — слишком большими и слишком темными. — Ты всегда считаешь пульс окружающих? — спросил он. — Только тех, кто врет. — Я не врал. Мне действительно снятся кошмары. — В этом ты не врешь, — Эндрю поставил чашку и наконец поднял глаза. — Но ты не спал. Ты просто лежал с открытыми глазами, глядя в спинку дивана, и думал о чем-то, что заставляет твои руки сжиматься в кулаки каждые семь минут. Нил посмотрел на свои руки. Они действительно были сжаты. — Ты это заметил? — Я всё замечаю, — Эндрю откинулся на спинку. — Ты боишься спать в движении. Ты боишься замкнутых пространств. Ты просыпаешься каждый раз, когда автобус замедляется. Ты проверяешь замки на окнах даже в студиях, где окна не открываются. Ты никогда не оставляешь гитару там, где ее может кто-то взять. Ты не пользуешься соцсетями. Ты не даешь интервью. Ты носишь одну и ту же куртку даже в жару, потому что в ней есть внутренний карман, где лежит что-то, что ты проверяешь каждые двадцать минут. Нил замер и резко выдохнул, как будто не осознал, что до этого задерживал дыхание. — И что из этого? — спросил он. — Из этого, — Эндрю наклонился вперед, и свет экрана упал на его лицо, делая черты резкими, почти хищными, — я делаю вывод, что ты не просто беглец. Ты беглец, которого ищут. И ты боишься не темноты и не замкнутых пространств. Ты боишься, что тебя найдут. Тишина. Автобус качнулся на повороте. Где-то впереди водитель переключил передачу. — Ты полицейский? — спросил Нил. В его голосе появилась та вибрация, которую Эндрю слышал только в его игре — напряжение, готовое сорваться в бегство или в драку. — Нет, — сказал Эндрю. — Я просто человек, который не любит, когда в его группе есть секреты, которые могут принести проблемы. — Проблемы? — Нил усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты угрожал вырвать струны из моей гитары. Ты говорил, что убьешь меня, если я возьму не тот аккорд. А теперь ты боишься проблем? — Я не боюсь проблем. Я боюсь, что ты исчезнешь посреди тура, потому что кто-то из твоего прошлого нашел тебя, — сказал Эндрю ровно. — Это будет неудобно. Кевин будет ныть. Аарон будет радоваться. Мне придется искать нового гитариста. А я не люблю искать. — Вот оно что, — Нил опустил глаза. — Тебя волнует только тур. — Да, — сказал Эндрю. Это была ложь. Они оба знали, что это ложь. Но Эндрю сказал это так спокойно, с таким ровным выражением лица, что Нил не мог проверить. — Тогда не волнуйся, — сказал Нил. — Я не исчезну. — Почему я должен тебе верить? — Потому что... — Нил замолчал. Провел рукой по лицу. — Потому что здесь я впервые за долгое время не хочу исчезать и к тому же у тебя не выбора, кроме как доверится моим словам. Эндрю смотрел на него. Свет экрана мигнул, и на секунду лицо Нила оказалось в полной темноте, потом снова высветилось — бледное, усталое, с глазами, в которых была такая глубокая, выжженная усталость, что даже Эндрю, который видел много всего, на секунду отвел взгляд. — Кто ты? — спросил Эндрю, повторяя свой вопрос из коридора после концерта. Нил поднял на него глаза. — Ты уже спрашивал. — Я спрашиваю снова. — Зачем? — Потому что в прошлый раз ты не ответил. Нил долго молчал. Автобус снова качнулся, и где-то на верхней полке Мэтт всхрапнул и перевернулся на другой бок. — Меня зовут Нил Джостен, — сказал Нил наконец. — Это мое настоящее имя. — Я не спрашивал про имя. Я спросил, кто ты. — Разве это не одно и то же? — Нет, — Эндрю сцепил пальцы на столе. — Имя — это то, что тебе дали. Кто ты — это то, что ты выбираешь. — Я никогда ничего не выбирал, — тихо сказал Нил. — Меня всегда выбирали. Моя мать выбирала, куда бежать. Мой отец выбирал, когда меня найти. Обстоятельства выбирали, где я буду ночевать и что я буду есть. Я не выбирал даже гитару — она просто оказалась в моих руках, и я не смог ее отпустить. — Но сейчас ты здесь, — сказал Эндрю. — Ты пришел на прослушивание. Ты остался. Это выбор. — Это случайность. — Случайностей не бывает. Нил усмехнулся — на этот раз настоящей усмешкой, горькой и короткой. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в причинно-следственные связи, — Эндрю взял чашку с остывшим кофе, поморщился и поставил обратно. — Ты пришел, потому что не мог больше играть в подвалах. Ты остался, потому что я сказал "да". Это не судьба. Это моя воля. — Твоя воля? — Да, — Эндрю посмотрел ему прямо в глаза. — Я мог сказать "нет", как говорил всем остальным. Я не сказал. Потому что в твоей игре есть что-то, что я хотел услышать еще раз. Нил замер. — Ты... — Не перебивай, — Эндрю поднял руку. — Я не делаю комплиментов. Я констатирую факты. Ты играешь так, будто у тебя нет будущего. Это честно. Большинство музыкантов играют так, будто они бессмертны, и это звучит фальшиво. Ты играешь так, будто каждая нота может быть последней. Это... редкость. — Ты говоришь, что я хороший гитарист? — Я говорю, что ты полезный инструмент, — сказал Эндрю. — И я не люблю терять полезные инструменты. Нил смотрел на него несколько секунд, а потом сделал то, чего Эндрю не ожидал. Он рассмеялся. Негромко, с хрипотцой, запрокинув голову к потолку автобуса. — Ты невыносим, — сказал Нил, вытирая глаза. — Ты знаешь это? Ты просто невыносим. — Мне говорили это раньше, — ответил Эндрю довольно легкомысленно. Нил улыбнулся — и в этот раз улыбка была другой. Не быстрой, не лисьей, не защитной. А настоящей. Усталой, сломанной, но настоящей. — Мой отец — Натан Веснински, — сказал Нил тихо. — Ты слышал это имя? Эндрю нахмурился. Имя было знакомым. В криминальных сводках, которые он иногда просматривал через свои каналы (старая привычка, оставшаяся с тех времен, когда нужно было знать, кто из клиентов Касс может быть опасен). — Веснински. Организованная преступность. Восточное побережье. — Да, — Нил кивнул. — Мой отец — криминальный авторитет. Моя мать сбежала от него, когда я был маленьким. Она увезла меня и всю жизнь прятала. Мы меняли имена, города, документы. Она говорила, что если он найдет нас, он убьет меня. Или сделает так, что я пожалею, что не умер. Эндрю молчал. Его лицо ничего не выражало. — Она умерла два года назад, — продолжал Нил. — Рак. Она не лечилась, потому что боялась, что в больнице ее найдут. Она просто... угасла. В какой-то квартире в Аризоне, под чужим именем. Я похоронил ее в лесу, потому что не мог заказать место на кладбище без документов. — И после этого ты начал играть. — После этого я начал играть, — подтвердил Нил. — Она запрещала мне музыку. Говорила, что это привлекает внимание. А внимание — это смерть. Но когда она умерла... я больше не мог молчать. — Ты боишься, что он найдет тебя через выступления. — Не боюсь. Я знаю, что найдет, — Нил посмотрел на свои руки. — Рано или поздно. Вопрос времени. — Поэтому ты не спишь. — Поэтому я не сплю. Эндрю встал. Нил напрягся — это было видно по тому, как его плечи подались назад, как пальцы вцепились в край дивана. Готовность к бегству. Но Эндрю не двинулся к нему. Он подошел к маленькой кухонной стойке, открыл шкафчик, достал две кружки. Налил из термоса горячий чай — Мэтт всегда заваривал термос перед выездом, "чтобы было". Он поставил одну кружку перед Нилом. Сел напротив. — Пей, — сказал он. — Ты дрожишь. — Я не дрожу. — Твои руки трясутся так, что ты прольешь чай, если не возьмешь кружку обеими руками. Нил посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали. Он взял кружку, обхватив ладонями, и поднес к лицу. Пар осел на его бледной коже. — Ты не побежишь, — сказал Эндрю. Это было не вопросом. Это было утверждением. — Ты не знаешь, что он сделает, — сказал Нил. — Если он найдет меня здесь... он убьет не только меня. Он убьет всех, кто ко мне прикасался. — Он попробует, — сказал Эндрю. В его голосе не было угрозы. Там была просто констатация факта, как будто он обсуждал погоду. — И умрет. Нил поднял глаза. — Ты не понимаешь. У него люди. Деньги. Связи. — А у меня есть ты. — Что? — Нил посмотрел на него вопросительно. — Ты, — повторил Эндрю. — Ты не убежишь, потому что я не позволю. Если ты убежишь, ты снова станешь никем. Беглецом в дешевой куртке, который играет в подвалах за наличные. А здесь ты — часть чего-то. Ты — гитарист группы, которую знают. Ты — мой. — Я уже говорил, что не принадлежу тебе. — А я уже говорил, что принадлежишь, — Эндрю сделал глоток чая. — Я не держу тебя силой. Я держу тебя выбором. Ты можешь уйти на следующей остановке. Я не буду тебя останавливать. Но если ты останешься — ты остаешься до конца. И я защищаю то, что принадлежит мне. — Ты защищаешь меня, потому что я твой гитарист? — Я защищаю тебя, потому что ты — единственный, чья игра заставила меня слушать, — сказал Эндрю. — Это не имеет ничего общего с гитарой. Тишина. Автобус снова качнулся. За окнами мелькнули огни придорожного кафе. — Ты говоришь странные вещи, — сказал Нил. — Я всегда говорю странные вещи. — Нет, — Нил покачал головой. — Сейчас ты говоришь... то, что люди говорят, когда... — Когда что? — Когда они заботятся, но ты меня толком не знаешь, — Нил произнес это слово так, будто оно было на чужом языке. Эндрю поставил кружку. Его лицо было непроницаемым. — Я не забочусь, — сказал он. — Я контролирую. Это разные вещи. — А мне кажется, ты путаешь. — Ты слишком много говоришь для человека, который только что признался, что его ищет криминальный авторитет. — Ты первый спросил. — Я первый спросил, — согласился Эндрю. — И теперь я знаю. И теперь ты знаешь, что я знаю. И теперь у нас обоих есть информация, которую мы можем использовать друг против друга. — Это паранойя. — Это осторожность. — Это страх. Эндрю резко поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло — не гнев, нет, что-то более опасное. Обнаженное. — Я не боюсь, — сказал он. — Боишься, — сказал Нил. — Ты боишься, что я исчезну. Ты боишься, что мой отец придет и разрушит то, что ты построил. Ты боишься, что эта группа — единственное, что у тебя есть, и ты не можешь это контролировать. — Замолчи. — Нет, — Нил поставил кружку. Впервые за весь разговор его голос стал твердым. — Ты хотел знать, кто я. Теперь я хочу знать, кто ты. Ты не просто клавишник, который ненавидит всех. Ты контролируешь всё вокруг, потому что боишься потерять контроль. Ты не даешь никому приблизиться, потому что боишься, что они уйдут. Ты не спишь в автобусе, потому что боишься, что проснешься, а вокруг никого не будет. Эндрю встал. Медленно. Как пружина, которая разжимается слишком плавно, чтобы это было безопасно. — Ты думаешь, что знаешь меня, — сказал он. Его голос был тихим. Слишком тихим. — Ты думаешь, что твоя история о сбежавшем мальчике делает тебя уникальным. Ты думаешь, что твоя боль — это ключ к моей. — Я ничего такого не думаю. — Думаешь, — Эндрю наклонился, упершись руками в столик, так что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. — Ты смотришь на меня и видишь того, кто тебя спасет. Ты смотришь на меня и видишь защиту. Ты смотришь на меня и видишь кого-то, кто не даст тебе умереть. Но я не спасатель, Нил. Я — тот, кто не дает умирать только потому, что смерть — это слишком легкий выход. Слова Эндрю были противоречивы, даже можно сказать нелогичны. Он сам запутался в этом, но знал что не отпустит Джостена. Нил не отодвинулся. Он смотрел в глаза Эндрю — в эти пустые, холодные глаза, в которых не было ничего, кроме ровной, спокойной жестокости. — Ты ошибаешься, — сказал Нил. — Я не ищу спасателя. Я никогда никого не искал. Я выживал один с десяти лет. Я не нуждаюсь в защите. — Тогда почему ты не убежал? — Потому что... — Нил замолчал. Сглотнул. — Потому что я устал. — Устал? — Устал быть один, — выдохнул Нил. — Устал смотреть на спину впереди идущего человека и знать, что через месяц я не буду помнить его лица. Устал от дешевых отелей и фальшивых имен. Устал играть для стен. Я хочу... я хочу, чтобы кто-то знал, кто я. Настоящий я. Хотя бы один человек. Он замолчал. Автобус снова качнулся, и на этот раз качка была сильнее — водитель объезжал яму. Кружка Нила качнулась, чай пролился на стол, но ни один из них не обратил на это внимания. — Ты дурак, — сказал Эндрю. — Знаю. — Ты выбрал худшего кандидата. Я не умею быть тем, кто знает. Я не умею быть тем, кто остается. — Я тоже не умею, — сказал Нил. — Может, научимся вместе. Эндрю смотрел на него долго. Так долго, что Нил начал чувствовать, как его уверенность тает, как лед под солнцем. Он уже хотел отвести взгляд, сказать что-нибудь, чтобы разрядить напряжение, но не успел. Эндрю двинулся первым. Это не было поцелуем в том смысле, в котором люди обычно используют это слово. Это было столкновение. Эндрю схватил Нила за ворот куртки, рванул на себя, и их губы встретились грубо, почти жестоко. Нил ударился спиной о спинку дивана, но не сопротивлялся — его руки сами вцепились в плечи Эндрю, пальцы вжались в ткань футболки. Во рту было горько — чай, кофе, что-то еще. Эндрю кусал губы, не целовал. Это было требованием. Заявлением. Ты мой. Ты никуда не уйдешь. Я не спрашиваю разрешения. Нил ответил тем же. Он укусил в ответ, провел языком по губе Эндрю, чувствуя вкус крови. Эндрю замер на секунду — и его хватка стала жестче, пальцы впились в затылок, потянули голову назад, открывая шею. — Ты... — прошептал Эндрю у его губ, — ты вообще понимаешь, что делаешь? — Нет, — выдохнул Нил. — А ты? — Я всегда понимаю, что делаю. — Тогда делай. Эндрю замер. Его дыхание было тяжелым, неровным — впервые за всё время, что Нил его знал. Впервые Эндрю Миньярд выглядел неконтролируемым. — Не здесь, — сказал Эндрю, отстраняясь. Его руки все еще сжимали ворот куртки Нила, не отпуская. Нил смотрел на него снизу вверх, растрепанный, с припухшими губами, и в его глазах горело что-то, чего Эндрю раньше не видел. — Где? — спросил Нил. — В мотеле. На остановке. Не в автобусе, где через два метра спит Кевин, который потом будет задавать вопросы. — Тебя волнуют вопросы Кевина? — Меня волнует, что я сделаю с ним, если он проснется и увидит, — сказал Эндрю. — А я не хочу портить тур убийством басиста. Нил усмехнулся. Усмешка дрожала. — Ты ненормальный. — Это ты только сейчас понял? Эндрю отпустил его. Откинулся на спинку, провел рукой по лицу. Нил остался сидеть, глядя на него. — Ты не ответил, — сказал Нил. — На что? — Будешь ли ты меня защищать. — Я уже ответил, — Эндрю посмотрел на него. — Я защищаю то, что принадлежит мне. — А я принадлежу тебе? — Ты только что разрешил мне делать с собой что угодно, — сказал Эндрю. — Ты что, думаешь, после этого я позволю кому-то тебя тронуть? Нил молчал. Его руки перестали дрожать. — В мотеле, — сказал Эндрю. — На остановке. Я сказал это серьезно. — Я понял. — Иди спать. До остановки три часа. — Я не усну, — сказал Нил пожав плечами. — Уснешь, — Эндрю взял свою кружку. — Я буду считать твой пульс. Если он не упадет через двадцать минут, я выключу свет и буду молчать. — Ты выключаешь свет и молчишь, чтобы люди засыпали? — Я выключаю свет и молчу, чтобы они перестали бояться темноты, — сказал Эндрю. — Ложись. Нил закрыл глаза. Пульс медленно выравнивался. Свет экрана мигнул, и Эндрю выключил телефон. В темноте автобуса, под ровный гул мотора, Нил впервые за три месяца уснул без кошмаров. Эпилог сцены Остановка. Придорожный мотель "Western Star". 5:43 утра. Эндрю стоял у окна номера, глядя, как первые лучи солнца пробиваются сквозь туман. За его спиной Нил спал на кровати — по-настоящему спал, глубоко и без движения, свернувшись калачиком, как ребенок. В кармане куртки Нила, которую Эндрю повесил на стул, что-то зажужжало. Эндрю достал телефон — дешевый, без опознавательных знаков. На экране высветилось сообщение с неизвестного номера: "We know where you are. We're coming." Эндрю посмотрел на сообщение. Потом на спящего Нила. Потом снова на сообщение. Он удалил его, выключил телефон и положил обратно в карман. Потом сел на край кровати и положил руку на затылок Нила — просто так, чтобы чувствовать, как он дышит. — Я же сказал, — тихо сказал Эндрю. — Ты мой. Никто тебя не тронет. Нил не проснулся. Но его дыхание стало глубже, и уголки губ чуть приподнялись — как будто даже во сне он услышал. ЧАСТЬ 6. МОТЕЛЬ "WESTERN STAR" 5:43 утра. Номер 17. Солнце еще не поднялось, но горизонт уже наливался бледно-оранжевым, превращая туман над парковкой в молоко с кровью. Эндрю сидел на краю кровати, спиной к окну, и смотрел на Нила. Тот спал на животе, лицом в подушку, рыжие волосы разметались по белой наволочке. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались ковролина. Другая — под подушкой, туда, где он спрятал гитарный медиатор. Эндрю заметил это еще в автобусе: перед сном Нил всегда клал медиатор под подушку. Как талисман. Как оружие. Как напоминание, что он — музыкант, а не просто беглец. Дыхание Нила было ровным, глубоким. Эндрю насчитал четырнадцать вдохов в минуту. Пульс — шестьдесят два. Спокойный сон. Настоящий. Он не видел такого сна на лице Нила за три месяца. Телефон в кармане куртки снова завибрировал. Эндрю вытащил его, не глядя на экран, зажал кнопку выключения, подождал три секунды, нажал снова. Телефон перезагрузился. Сообщение исчезло. Он не стал читать второе. Не нужно. Слова были те же: "We know where you are". Или "We're coming". Или "You can't run forever". Все эти сообщения одинаковы. Они не требуют ответа. Они требуют страха. Эндрю не боялся. Он вообще редко чего боялся — страх был эмоцией, а эмоции он научился отключать раньше, чем большинство детей учат алфавит. Но сейчас, глядя на спящего Нила, он чувствовал что-то, что было похоже на страх, но не совсем. Это было ощущение, что у него есть что терять. Он провел пальцами по затылку Нила — волосы были мягкими, спутанными, пахли дымом и дешевым шампунем из автобусного туалета. Нил дернулся во сне, но не проснулся. Только выдохнул что-то неразборчивое и подвинулся ближе, уткнувшись лбом в бедро Эндрю. Эндрю замер. Он не привык к прикосновениям. Не в том смысле, что они были ему неприятны — просто он всегда контролировал, кто и когда к нему прикасается. А здесь Нил прикасался во сне, не спрашивая разрешения, и это было... странно. Неправильно. Но Эндрю не убрал руку. Он оставил ее на затылке Нила, чувствуя, как пульс под пальцами бьется ровно и спокойно. 6:12 утра. Нил проснулся резко — как всегда. Одно мгновение он спал, следующее — глаза открыты, тело напряжено, пальцы сжаты в кулаки. Эндрю наблюдал за этим переходом: как зрачки сужаются, как грудная клетка расширяется от глубокого вдоха, как взгляд мечется по комнате, фиксируя выходы, углы, темные пятна. — Мы в мотеле, — сказал Эндрю ровно. — Номер 17. Западное крыло. Выход один — дверь. Окно выходит на парковку. Рядом со мной. Нил перевел взгляд на него. Узнавание. Облегчение. Потом — смущение, которое он быстро спрятал за привычной усмешкой. — Ты всю ночь сидел на кровати? — Я не спал. — Я помню, — Нил сел, провел рукой по лицу. Его волосы торчали во все стороны, на щеке был красный след от подушки. — Ты... ты правда не спал? — Я сказал, что не спал. — А смотрел на меня всю ночь? — Я смотрел в окно, — сказал Эндрю. — Ты просто лежал на пути. Нил хмыкнул. Огляделся. Номер был маленьким — две кровати, тумбочка, телевизор на стене, ванная в углу. На второй кровати лежали вещи Эндрю, аккуратно сложенные: черная футболка, джинсы, ботинки на полу. На стуле — куртка Нила. — Ты повесил мою куртку, — заметил Нил. — Она валялась на полу. — Она всегда валяется на полу. — Я знаю. Но здесь не автобус, — Эндрю встал, подошел к окну, раздвинул шторы. Свет залил комнату, и Нил зажмурился, как вампир. — В мотеле чистота — единственное, за что мы платим. — Ты платишь за номер? — Кевин спит в автобусе. Мэтт тоже. Аарон — тоже. Я сказал водителю, что у меня мигрень и мне нужна кровать. Ты пошел со мной, потому что у тебя тоже мигрень. — У меня нет мигрени. — Теперь есть, — Эндрю повернулся. — Если кто-то спросит. Нил кивнул. Естественно. Он привык к легендам. Эндрю прошел в ванную, включил воду. Нил остался сидеть на кровати, глядя на свою куртку. Внутренний карман. Документы. Деньги. Запасной телефон. И сообщения, которые он не прочитал прошлой ночью, потому что боялся включить экран. — Эндрю, — позвал он. — Что? — Ты... — Нил замолчал, подбирая слова. — Ты ничего не хочешь спросить? Из ванной донесся шум воды. Эндрю вышел с мокрым лицом, волосы прилипли ко лбу. Он вытерся полотенцем, бросил его на плечо. — О чем? — О моем отце. О том, что я сказал. — Ты рассказал достаточно. — Но ты не спросил, как он меня ищет. Сколько у меня времени. Что я планирую делать. — Мне не нужно это знать. — Почему? — Потому что это не изменит того, что я буду делать, — Эндрю сел на свою кровать, напротив Нила. Между ними было около метра. — Если я знаю детали, это не делает меня более подготовленным. Это просто дает мне информацию, которая будет мешать спать. А я и так не сплю. — Ты собираешься что-то делать? — Я собираюсь играть, — сказал Эндрю. — У нас концерт в Портленде через три дня. Потом в Сан-Франциско. Потом в Лос-Анджелесе. Тур продолжается. Ты продолжаешь играть. Всё остальное — не твоя проблема. — Это моя проблема по определению. — Нет, — Эндрю наклонился вперед, опираясь локтями на колени. — Твоя проблема — играть так, чтобы Кевин не ныл, что мы недостаточно хороши. Моя проблема — всё остальное. — Ты не можешь просто взять и... — Могу, — перебил Эндрю. Его голос был спокойным, но в нем появилась та нотка, которая не терпела возражений. — Я не спрашиваю разрешения. Я говорю, как будет. Ты играешь. Я защищаю. Это сделка. — Я не заключал никакой сделки. — Заключил, когда не убежал в автобусе, — Эндрю посмотрел ему в глаза. — Когда ты сказал, что устал быть один. Когда ты позволил мне... Он не закончил. Нил ждал. — Когда ты позволил, — повторил Эндрю, и его голос стал тише. — Это была сделка. Ты отдал мне право решать. Не отматывай назад. Нил смотрел на него. На этого человека, который сидел напротив с мокрыми волосами и полотенцем на плече, в простой черной футболке, без привычной брони из слов и угроз. И впервые за долгое время Нил не хотел бежать. — Хорошо, — сказал он. — Играю. Ты защищаешь. — Хорошо, — повторил Эндрю. Тишина. Вода в ванной капала. Где-то за стеной включился телевизор — кто-то смотрел утренние новости. — Эндрю, — снова позвал Нил. — Что? — Ты поцеловал меня. — Я помню, — сказал Эндрю и его это явно не смущало. — Ты делал это раньше? Целовал кого-то? — Естественно, — сказал Эндрю. — и ещё.. ты сказал, что устал от жизни в бегах. Нил моргнул. — Ты... ты тоже устал? — Я не устал, — Эндрю посмотрел в потолок. — Я никогда не знал, что это такое — не быть одному. Поэтому я не могу устать от того, чего не пробовал. Но когда ты сказал... я подумал, что, возможно, это стоит попробовать. — И как? — голос Нила дрогнул. — Стоит? Эндрю перевел взгляд на него. Долго смотрел. Потом его губы снова сделали то странное движение — не улыбка, но что-то близкое. — Посмотрим, — сказал он. — Спроси через год. — А если меня не будет через год? — Будешь, — Эндрю встал, подошел к стулу, взял куртку Нила. — Твой телефон звонил. Два раза. Я выключил. Нил напрягся, у него не было знакомых или друзей.. значит это означало, что.. — Ты читал сообщения? — Я не читаю чужие сообщения, — Эндрю протянул ему куртку. — Я выключил телефон, потому что он вибрировал и мешал спать. Включай сам, если хочешь. Нил взял куртку. Пальцы нащупали телефон через ткань. Он не вытащил его. — Я не хочу, — сказал он. — Тогда не включай. — Они будут писать снова. — Значит, будут. — Ты не боишься? — Я уже говорил, — Эндрю вернулся на кровать, взял пульт от телевизора, включил канал с погодой. — Я не боюсь. И ты не будешь бояться. Потому что бояться — это значит верить, что они сильнее. Они не сильнее. — Откуда ты знаешь? — Потому что они пишут сообщения, а не приходят, — Эндрю переключил канал. — Тот, кто сильнее, не предупреждает. Он просто приходит. А эти... они хотят, чтобы ты боялся. Они хотят, чтобы ты сбежал. Потому что если ты сбежишь, они победят, не поднимая пальца. Нил замер. Он никогда не думал об этом так. — Ты предлагаешь мне остаться и ждать? — Я предлагаю тебе жить, — Эндрю остановился на канале с мультфильмами. Какая-то старая анимация, черно-белая, кошка гонялась за мышкой. — Играть. Спать в кроватях, а не в автобусах. Есть нормальную еду. Делать то, что ты хочешь. Если они придут — мы решим. Но ты не будешь жить в ожидании. Нил смотрел на экран. Кошка провалилась в ведро с краской. — Ты говоришь так, будто делал это раньше, — сказал Нил. — Будто ты уже кого-то защищал. — Защищал, — коротко сказал Эндрю. — Аарона. — И как? Получилось? — Аарон жив, — Эндрю пожал плечами. — Ненавидит меня, но жив. — Ты поэтому такой? — Нил повернулся к нему. — Потому что тебе пришлось защищать брата? — Я такой, потому что я такой, — Эндрю выключил телевизор. — Не ищи причин. Их нет. Или их слишком много. В любом случае, это ничего не меняет. Он встал, подошел к окну, открыл его. В комнату ворвался свежий утренний воздух, запах бензина с парковки и кофе из закусочной через дорогу. — Ты голоден? — спросил Эндрю. — Не знаю, — честно сказал Нил. — Пойдем есть, — Эндрю натянул ботинки. — Там через дорогу закусочная. Я видел вывеску. Бекон, яйца, кофе. — Я не люблю есть на людях. — Привыкай, — сказал парень. — Эндрю, — Нил встал с кровати, подошел к нему. Они стояли лицом к лицу, разделенные только утренним светом, который падал из окна. — Почему ты это делаешь? — Что именно? — Это всё. Защищаешь меня. Платишь за номер. Идешь завтракать. Ты говоришь, что я инструмент. Что я твой. Но это... — Нил запнулся. — Это не то, что люди делают с инструментами. Эндрю смотрел на него. Свет падал на лицо Нила, делая его почти прозрачным — веснушки, шрамы на скуле, синяки под глазами, которые не проходили даже после хорошего сна. — Ты прав, — сказал Эндрю. — Это не то, что я делаю с инструментами. — Тогда что? — Я не знаю, — сказал Эндрю. В его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на растерянность. — Я не делал этого раньше. Я не знаю, как это называется. Я знаю только, что если ты исчезнешь, я не смогу играть. Не смогу. Не то чтобы не захочу. Не смогу. Понимаешь? Нил понял. Потому что чувствовал то же самое. — Понимаю, — сказал он. — Тогда иди умойся, — Эндрю отвернулся к окну. — Ты выглядишь так, будто спал в мусорном баке. — Я спал на кровати. — На кровати для людей. А выглядишь как после бака. Нил усмехнулся и пошел в ванную. У двери остановился. — Эндрю. — Что. — Спасибо. — За что? — За то, что не стал читать сообщения, — Нил посмотрел на куртку, которая все еще была у него в руках. — За то, что сказал, что я буду жить. И за то, что... Он замолчал. Не смог подобрать слов. — Иди умойся, — повторил Эндрю. Нил кивнул и скрылся в ванной. 7:34 утра. Закусочная "Peggy's Diner". Они сидели в дальней кабинке, у окна, откуда был виден мотель и парковка. Эндрю выбрал это место: обзор всего зала, выход — справа, второй выход — через кухню, если пойти налево. Нил заметил, как он оценил помещение, и это было странно успокаивающе — быть с кем-то, кто тоже всегда оценивает помещение. Нил заказал кофе и тост. Эндрю — яичницу с беконом и три чашки кофе. — Три? — переспросила официантка. — Три, — подтвердил Эндрю, не глядя на меню. Когда она ушла, Нил поднял бровь. — Ты выпьешь три чашки кофе? — Одну выпью я. Одну — ты. Третью — на всякий случай. — На какой случай? — Если кто-то захочет к нам присоединиться. Нил посмотрел на пустой стул рядом с Эндрю. Третий стул. — Ты ждешь кого-то? — Я всегда жду, — Эндрю взял салфетку, начал складывать ее пополам, потом еще раз, потом еще. — Это полезно. Ждать. Когда ждешь, ты готов. — Ты ждешь, что кто-то придет? — Я жду, что никто не придет, — Эндрю положил сложенную салфетку на стол. — Но если придут, я буду готов. Нил хотел спросить, кого именно он ждет — людей отца или кого-то другого, — но не спросил. Вместо этого он спросил: — А ты всегда готов? — Всегда, — Эндрю посмотрел на него. — С десяти лет. — Что случилось в десять лет? — То, что случается с детьми, у которых нет родителей, — Эндрю взял меню, хотя уже сделал заказ. — Не спрашивай. Я не рассказываю. Не потому, что это секрет. Просто это неважно. — А что важно? — Что ты пьешь кофе, а не смотришь на дверь, — Эндрю указал на чашку, которую принесла официантка. — Пей. Остынет. И перестань задавать столько глупых вопросов. Нил взял чашку. Кофе был черным, горьким, идеальным. Он пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, выгоняя остатки ночной дрожи. — Ты сказал, что не знаешь, как это называется, — сказал Нил. — То, что между нами. — Я помню. — А хочешь узнать? — Разве это имеет значение? — Эндрю отрезал кусок бекона, положил в рот. — Названия не меняют суть. — Но они помогают понять. — Я и так понимаю, — Эндрю жевал, глядя на Нила. — Ты — единственный, кто не боится меня. Я — единственный, кто не дает тебе убежать. Мы оба — единственные, кто понимает, что значит просыпаться и проверять, все ли замки закрыты. Это не нуждается в названии. — А если это назвать... — Нил замолчал. Посмотрел в чашку. — Если это назвать "мы вместе", что тогда? Эндрю отложил вилку. — Тогда это будет правдой, — сказал он. — Мы вместе. Пока ты играешь. Пока я играю. Пока это не надоест. — А если не надоест? — Тогда мы будем вместе дольше, — Эндрю взял вторую чашку кофе. — Это сложно? — Нет, — Нил улыбнулся. На этот раз улыбка была медленной, настоящей, без защиты. — Это просто. — Просто, — повторил Эндрю. Он посмотрел на улыбку Нила, и его лицо на секунду стало мягче — всего на секунду, но Нил заметил. — Ешь тост. У тебя руки перестали дрожать, но ты все еще бледный. — Я всегда бледный. — Значит, всегда будешь есть тосты. Нил откусил тост. Хлеб был поджарен неровно, масло не везде растопилось, но это был лучший тост в его жизни. Потому что он сидел в закусочной в 7 утра, напротив человека, который сказал "мы вместе", и за окном поднималось солнце, и на парковке мотеля "Western Star" никого не было. 8:20 утра. Возвращение в автобус. Кевин стоял у дверей автобуса с чашкой кофе и выражением лица человека, который не спал и зол на весь мир. — Где вы были? — спросил он, когда Эндрю и Нил подошли. — Завтракали, — сказал Эндрю. — Три часа? — Мы долго завтракаем, — Эндрю прошел мимо него, забрался в автобус. Кевин посмотрел на Нила. Нил пожал плечами. — У него была мигрень. Я сидел с ним. — У него никогда не бывает мигрени, — сказал Кевин с неким раздражением. — Первый раз, — Нил улыбнулся своей лисьей улыбкой и пошел за Эндрю. В автобусе Мэтт уже разливал кофе по кружкам, Аарон сидел в углу с наушниками, делая вид, что не заметил их возвращения. Нил сел на свое место, на диван, и посмотрел на Эндрю. Эндрю стоял у столика, заваривая чай. Он делал это медленно, сосредоточенно, как будто от этого зависела жизнь. — Эндрю, — тихо позвал Нил. — Что. — Ты сказал, что если я исчезну, ты не сможешь играть. — Я помню. — Я тоже, — Нил положил руку на сиденье рядом с собой. — Если ты исчезнешь, я тоже не смогу. Эндрю замер с пакетиком чая в руке. Посмотрел на Нила. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, нет, скорее подтверждение. Как будто он знал это и раньше, но услышать вслух было... важно. — Я не исчезну, — сказал Эндрю. — Мне некуда исчезать. — Мне тоже, — сказал Нил. — Теперь некуда. Они смотрели друг на друга через автобусный проход. Мэтт что-то говорил Кевину про расписание. Аарон переключил трек в наушниках. Водитель завел двигатель. — Тогда, — Эндрю опустил пакетик в кружку, — остаемся здесь. Оба. — Оба, — согласился Нил. Автобус тронулся. За окнами поплыл пейзаж — придорожные закусочные, заправки, бесконечная трасса. Нил смотрел на дорогу и чувствовал, как его пальцы отбивают ритм по колену. Не от нервов. Оттого, что в голове рождалась новая мелодия. — Эндрю, — сказал он через несколько минут. — Что. — У меня есть идея для новой песни. — Расскажешь в студии. — Я хочу рассказать сейчас. Эндрю посмотрел на него. Потом пересел с места у столика на диван рядом с Нилом. Их плечи почти касались. — Рассказывай, — сказал Эндрю. Нил начал напевать мелодию — тихо, чтобы не разбудить Мэтта, который уже начал клевать носом. Эндрю слушал, не перебивая. Когда Нил дошел до припева, Эндрю подхватил — тихим голосом, почти шепотом, добавил гармонию, которую Нил не слышал, но которая подходила идеально. Они сидели рядом, напевая в пустом автобусе, и за окнами вставало солнце над Орегоном, и в кармане куртки Нила лежал выключенный телефон с непрочитанными сообщениями, и это не имело значения. Потому что сейчас была музыка. И был Эндрю. И этого было достаточно.