Смеха ради

…И даже когда многочисленные сетевые шнуры по-змеиному изгибаются, словно головы чёртовой гидры, и догоняют его, Аластору хочется не просто улыбнуться, а засмеяться в голос и нахрен этим смехом задушиться. Ну каким уморительным триумфом полыхает телевизионный экран, что у Вокса вместо головы! Любо-дорого посмотреть. Толстые чёрные кабели обвиваются вокруг пояса, плеч, рук и горла. Один из них даже умудряется захлестнуть ветвистый олений рог, сдавить по всей длине. Воздух вокруг будто уплотняется, наполняясь электрическими искрами, — и в данном случае это отнюдь не метафора. Мёртвая хватка проводов, пущенный по телу ток… Аластор скашивает глаза на Вокса, а тот по-прежнему даже не думает скрывать охватившую его радость. Как ребёнок, честное слово. — Нравится? — выдавливает сквозь собственную кривую улыбку Аластор. Он не пытается перекричать резкие и острые, как лезвия, звуки электрических разрядов: Вокс услышит и так. На самом деле он будет слушать и прислушиваться даже если обратиться к нему шёпотом с другого конца Пентаграмм Сити — и всё равно поймёт каждое слово, лишь бы говоривший был Аластором. — Ещё бы! Превосходное зрелище, — с победной лёгкостью соглашается Вокс. Он поднимает руку и сжимает кулак до скрипа косточек — если они у него вообще есть. Телевизионный шнур на шее слушается незамедлительно: давление на кожу увеличивается, воздух беспомощно булькает в горле. — Пожалуй, продолжу в том же духе! Аластор хорошо держится до поры до времени — вызывающе скалит жёлтые зубы и даже не хватается за облепившие его провода в попытке ослабить хватку. Но его уши постепенно опускаются, прижимаясь к затылку, а рот больше не желает выдавливать из себя хоть какие-то звуки помимо судорожного сипения. Вокс смотрит на него расширенными в экстазе разноцветными глазами. — Ты можешь прекратить это, — как бы между прочим предлагает он. Электричество за его спиной собирается в большой голубоватый ком, сплетается зигзагами разрядов и превращается во что-то наподобие кресла. Вокс садится в него, как в настоящее, и по-деловому закидывает ногу на ногу. Ну что за чудо-переговорщик. — Ты знаешь, что мне нужно, поэтому не вижу смысла озвучивать. О, конечно, Аластор знает, ведь этот любитель «лишний раз не озвучивать очевидное» обожает говорить о своих желаниях и требованиях каждую их схватку. Что ж, хотя бы нюни не распускает на тему неразделённой любви — или что там у него к Аластору — и на том спасибо. Кстати об этом. Когда давление проводов по мысленному наказу Вокса ослабевает, позволяя ответить, Аластор почти мурлычет: — Тебе нужно, чтобы я признал тебя сильнейшим грешником в Аду или подставил задницу, закрыв давний гештальт? Вокса откровенно корёжит, а Аластор себя мысленно хвалит — ему удаётся говорить так, будто он не страдал от нехватки кислорода секундами ранее. — Кажется, твоя бабочка-нимфоманка справляется не так хорошо, как полагается её статусу, — продолжает он издевательски. — Остаётся надеяться, что ты не зовёшь её моим именем в кровати. Рука Вокса снова вздымается вверх, и провода во второй раз отнимают возможность говорить. Горло жжёт от безжалостного давления, усиленного чужой яростью, и теперь уже ухмылка Аластора перекашивается, ползя правым уголком вбок. Ну кто же знал, что упоминание постельных отношений с деловым партнером и — весьма парадоксально — сексуальной неудовлетворённости может так разозлить владельца крупнейшей телесети во всём Аду?.. Шутка, Аластор знал. Вокс вскакивает со своего импровизированного кресла — то, став ненужным, в мгновение ока растворяется горизонтальными телевизионными помехами — и шаг за шагом приближается к Аластору. Кажется, одним только усилием воли гнев на его лице-экране сменяется прежней улыбкой. — О, я перегибаю? — Вокс становится к Аластору вплотную, щурит цифровые проекции глаз. — Прости, мне стоило дать тебе больше времени на болтовню, я ведь не знал, что ты потратишь дарованные тебе секунды на какую-то хрень. Последнюю фразу он выпаливает почти скороговоркой. Градус победоносности ощутимо опускается на несколько пунктов. Первая ошибка. Что же касается второй… Аластор опускает голову, пряча за рыжими волосами смеющийся взгляд: называть свою личную жизнь хренью? Какая самокритичность, Вокс, в кои-то веки! Кто-нибудь, пригласите сюда папарацци. — Ты можешь делать вид, что тебе всё равно и что даже из такого положения ты каким-то образом выберешься, но знаешь что? Мне насрать, будь ты хоть двадцать раз страшным, жутким, пугающим ромашек Радио Демоном! Мне всё равно, слышишь?! Ты сейчас схвачен мной, не можешь пошевелиться, что-то сказать или даже банально вдохнуть без моего дозволения, а это значит.! Ох, как же его прорвало. Аластор продолжает держать голову опущенной вниз, не показывая, как он закатывает глаза. Выебоны Вокса, льющиеся нескончаемым потоком, — это, без сомнения, что-то с чем-то. Думает, что, выбив из рук врага оружие и скрутив его по всему телу, окончательно победил… Подобная глупость может посоревноваться разве что с той святой наивностью, с которой он когда-то, улыбаясь, предлагал Аластору сотрудничество (а надеялся наверняка на что-то большее). — Ну, и?! Ничего предпринимать не планируешь? Ах да, ты же лишился своей гребанной палки, плюс я тебя знатно потрепал, а значит, ты сейчас не можешь ни-хре-на! Заткнуть его, что ли? Почему бы и нет? Голова Аластора поражённо виснет между плеч, как у ватной куклы; уши тоже смотрят острыми кончиками вниз. Желтозубая улыбка стирается с лица, словно ластиком, уступая место болезненной, надломленной гримасе. Глаза постепенно теряют в насыщенности — веки устало опускаются, скрывая их. Произведённый эффект не заставляет себя ждать. Поначалу голос Вокса запинается в паре мест своей триумфальной речи, а затем и вовсе затихает. Ой, что такое? Больше не хочется злорадствовать? Сквозь упавшую на лицо челку Аластор видит рваный силуэт чужой руки — едва заметно дрожащей и неуверенно к нему тянущейся. Вау, прямо как много лет назад, во время того самого разговора, когда он Вокса высмеял за желание быть ему другом. Аластор медленно распахивает веки, чуть приподнимает подбородок, смотрит обессиленно и страдальчески. Напрягается, заставляя радиопомехи, его извечных спутников, перестать искажать звучание. Он говорит — тихо, обычно, по-человечески: — Винсент… Цветные глаза Вокса расширяются, а Аластор, пользуясь заметно ослабевшей хваткой многочисленных шнуров, рвётся вперед, ловит протянутую руку за запястье и впечатывается губами в тонкое стекло телевизионного экрана — туда, где вроде бы у Вокса непосредственно транслируется рот. О, как это, должно быть, нелепо выглядит со стороны! Любуясь чужим шокированным взглядом, Аластор едва удерживается от нахального подмигивания. Поначалу. Потом, отстранившись и стряхнув с себя сетевые кабели — будто те были лёгкими как пылинки, — он все-таки подмигивает и как ни в чем не бывало оброняет: — Думаю, делать это с той выпуклой развалюхой, которая тебе раньше заменяла голову, было бы куда неудобнее. Возможно, оно и к лучшему, что это произошло именно сейчас. Мгновение-другое Вокс стоит, замерев с комично протянутой в сторону врага рукой. К его чести, он быстро приходит в себя — и по земле снова начинают бегать поначалу тонкие, а затем крупные, издающие громкий скрежет электрические змейки. — Блядский ты сукин сын… — шипит Вокс, собирая в кулаки слепящие волны энергии. Аластор в ту же секунду мысленным призывом возвращает себе трость. Под его ногами танцуют плотные, послушные, готовые к нападению тени. Как и ожидалось, его выходка увеличивает злость Вокса в десятикратном размере. Сражение продолжается, и Аластор по-прежнему хочет не просто широко усмехаться, а буквально хохотать над тем, как Вокс бесится — словно смущённо и в то же время воинственно машущая кулаками девочка из тех японских мультиков, которые иногда включают постояльцам отеля. Ну ты ещё кончики пальцев в праведном возмущении ко рту приложи, в самом деле! Аластор нападает, отбивает чужие атаки и хмыкает: конечно, в тот момент, когда его опутали наэлектризованные шнуры, а выбитая из рук трость валялась где-то в стороне, можно было быть милосерднее и просто использовать теневые щупальца, испепеляющий взгляд или ещё черт знает что, чтобы выбраться из ловушки. Но поцелуй оказался куда более эффективным оружием. Вообще-то он не жаловал подобные жесты и даже более того — считал их мерзко-слащавыми, картонными, уж точно не для него; но сегодня именно они пришли ему на ум в критической ситуации. Почему так? Объяснение «смеха ради» Аластора вполне устраивало.