Чёрный лак

Чонгук красил ногти на уроке литературы. Чёрный лак, уже второй слой. Руки дрожали с утра — то ли не выспался, то ли кофе перепил, то ли просто бесило всё. Преподавательница говорила про символизм, группа спала с открытыми глазами, за окном моросил дождь. Лак был старый, загустевший, и Чонгук щедро разбавил его ацетоном прямо во флаконе, чтобы не покупать новый. Запах был едкий, химический, перебивающий даже его собственный. Он сидел на задней парте, закинув ноги в тяжёлых ботинках на соседний стул. На нём была чёрная водолазка с высоким горлом, поверх — кожаная куртка с нашивками: черепа, шипы, что-то неразборчивое на японском. Пирсинг в губе, в брови, в языке. На пальцах — кольца, на запястьях — цепочки и кожаные браслеты с металлическими вставками. В ушах — тоннели и ещё несколько серебряных колец по краю. Когда он двигал головой, украшения тихо позвякивали. Он был омегой. Это бесило. Не то чтобы он хотел быть альфой — он вообще не хотел иметь никакого отношения к этой системе. Но природа распорядилась иначе, и теперь каждый чёртов альфа в радиусе километра считал своим долгом посмотреть на него дольше положенного. Чонгук смотрел в ответ — так, что отводили взгляд первыми. Течка приходила раз в три месяца. Он запирался в комнате, включал музыку на полную — что-то тяжёлое, с надрывом, — и пережидал. Никаких альф. Никаких подавителей. Только боль, жар и ненависть к собственному телу. Его боялись. Его ненавидели. Его хотели. Ему было плевать. Тэхён появился в школе в середине октября. Новенький. Перевёлся откуда-то из другого города с другого филлиала. Высокий, широкие плечи, тёмные волосы, ленивый взгляд. Альфа. Это было видно сразу — не по поведению, не по запаху, а по тому, как он входил в помещение. Как будто пространство само расступалось. Чонгук заметил его в столовой. Тэхён сидел один за дальним столом, ел рис, читал книгу. Книгу. В буфете. Чонгук фыркнул и отвернулся. На следующий день Тэхён сел за его парту. Чонгук поднял взгляд от ногтей и уставился на наглеца. Группа затихла. Все ждали скандала. — Это моя парта, — сказал Чонгук. Голос низкий, с хрипотцой — он курил с двенадцати лет. — Я знаю, — ответил Тэхён. — Но за другими сидят. — Мне насрать. Тэхён посмотрел на него. Не как альфа на омегу. Не как хищник на добычу. Просто посмотрел. Спокойно. С интересом. — У тебя лак потёк, — сказал он. — На указательном. Чонгук опустил взгляд. Действительно, потёк. Блядь. Он выругался сквозь зубы, достал жидкость для снятия лака, начал стирать. Тэхён открыл книгу и сделал вид, что читает. Но Чонгук чувствовал — он смотрит. Боковым зрением. Так же, как Чонгук смотрел на него.

***

Они не разговаривали две недели. Тэхён продолжал садиться за его парту. Чонгук продолжал делать вид, что его не существует. Но что-то изменилось. Он стал замечать детали. Тэхён всегда носил чёрное — не потому что гот, а потому что практично. У него была привычка крутить ручку между пальцев. Он никогда не смеялся над чужими шутками, если они не были смешными. Он не пытался никому понравиться. Это бесило Чонгука. Потому что он сам строил свой образ годами — колючий, отталкивающий, опасный. А Тэхён просто был таким. Без усилий. На перемене Тэхён вышел на задний двор. Чонгук — за ним. Не потому что хотел. Просто ноги сами понесли. Они стояли за спортзалом, под козырьком, где обычно прятались от назойливых глаз. Дождь усилился, стучал по жестяной крыше, заглушал слова. Чонгук закурил. Тэхён просто стоял рядом, сунув руки в карманы чёрной толстовки. — Ты же не куришь, — сказал Чонгук, выдыхая дым. — Не курю. — Тогда какого хрена ты здесь? Тэхён повернулся к нему. Дождь шумел, капли срывались с козырька и разбивались о землю у их ног. — Ты пахнешь, — сказал он. Чонгук напрягся. Вот оно. Сейчас начнётся. Омега, ты так сладко пахнешь, дай я тебя… — Чем? — спросил он резко. — Ацетоном. И мятой. Чонгук моргнул. — И? — И всё. Мне нравится. Чонгук затянулся глубже, чем планировал, закашлялся. Тэхён не засмеялся. Просто стоял и смотрел — спокойно, без подкола, без этого альфьего «я же вижу, что ты смутился». — Ты странный, — сказал Чонгук. — Знаю. — Я серьёзно. Ты альфа. Ты должен… не знаю. Понтоваться. Показывать силу. Ты не делаешь ничего. — А надо? Чонгук затушил сигарету о стену, бросил окурок в лужу. — Не знаю. Все так делают. — Мне неинтересно, что делают все. Чонгук посмотрел на него. Тэхён стоял, волосы уже намокли, капли стекали по лицу, а он даже не щурился. Просто смотрел в ответ. Спокойный, тёмный, непонятный. У Чонгука свело живот. Не от страха. От чего-то другого. — Пошли, — сказал он. — Заболеешь. — У тебя зонт есть? — Нет. — Тогда какая разница. Чонгук выругался. Не придумав ничего лучше, он стянул с плеч тяжёлую кожаную куртку и, встав на цыпочки, натянул её над ними, как тент, упираясь свободной рукой в стену за спиной альфы. Теперь они стояли почти вплотную, разделённые только запахом кожи и ацетона, в душном, тёмном коконе. Чонгук понял, что попал, слишком поздно. Тэхён вдохнул — медленно, глубоко. Зрачки расширились, затапливая радужку чернотой. — Убери, — сказал Тэхён. Голос стал ниже, сел на самый низ. — Если не хочешь, чтобы я… Чонгук не убрал. Стоял, держа куртку над ними обоими, чувствуя его дыхание на своих губах. — Я хочу, — сказал он. Тэхён выдохнул резко, как будто его ударили. — Ты не понимаешь. Я альфа. Если я начну, я не смогу остановиться. — Я омега, — перебил Чонгук. — Я знаю, что ты альфа. Я чувствую тебя с первого дня. Думаешь, я бы красил тебе ногти, если бы не хотел? Тэхён закрыл глаза. Челюсть сжалась. Чонгук видел, как он борется с собой — с инстинктами, с желанием, с тем, чему его учили. Это длилось секунду. Две. Потом Тэхён открыл глаза, сжал пальцами ворот его водолазки и притянул к себе. Поцелуй был жёстким. Зубы столкнулись, Чонгук почувствовал вкус крови — своей или его, непонятно, — и холод металла пирсинга, непривычный для губ Тэхёна. Куртка упала на землю, дождь полился на них обоих. Чонгук вцепился в его плечи, сминая мокрую ткань толстовки, отвечая так же жадно и зло. — Здесь нельзя, — выдохнул Тэхён, отрываясь на секунду. — У меня дома никого. — Где ты живёшь? Чонгук назвал адрес. Машинально. Не задумываясь. Улица, дом, этаж. Голос звучал хрипло, но уверенно. Тэхён отстранился, посмотрел на него. Волосы Чонгука промокли, тушь потекла, пирсинг в губе блестел от дождя. Он тяжело дышал, губы припухли, глаза горели. — Я приду, — сказал Тэхён. И ушёл. Быстро, не оборачиваясь, в дождь.

***

Чонгук не пошёл на оставшиеся пары. Сидел дома, в своей комнате, и занимался своими делами. Стянул мокрую одежду, накинул сухую футболку — чёрную, с дырой на вороте. Руки дрожали. Он красил ногти заново, чтобы занять пальцы, но лак ложился криво, смазывался. Бросил. Мысли крутились вокруг одного: он альфа, ты омега, ты и тот альфа? Чонгук не знал, что дальше. Он никогда не был с альфой. Он вообще ни с кем не был. Вся его колючая броня, весь этот образ неприступного, опасного, дикого — всё это рушилось, когда он вспоминал, как Тэхён смотрел на него. Не как на добычу. Как на что-то ценное. Что происходит? Первый курс, и уже проблемы. В дверь позвонили в шесть вечера. Чонгук открыл. Тэхён стоял на пороге — тоже переодетый, в сухой толстовке, волосы всё ещё влажные. В руках — пакет. — Я не знал, что ты ешь, — сказал он. — Купил рамён. Чонгук стоял в проёме и смотрел на него. В голове было пусто. — Ты пришёл, — сказал он наконец с удивлением. — Ты назвал адрес. — Я не помню, чтобы называл. — Ты назвал. За спортзалом. Улица Заводская, четырнадцать, пятый этаж. Чонгук нахмурился. Прокрутил в голове их разговор. Точно. Сказал. Сам. Не заметил. — Блять, — выдохнул он. Тэхён стоял на пороге, не заходя. Ждал. Рамён в пакете, волосы влажные, глаза тёмные и спокойные. — Заходи, — сказал Чонгук. Тэхён переступил порог. Разулся — ботинки поставил аккуратно у стены. Повесил куртку на крючок. Прошёл на кухню, поставил пакет на стол. Чонгук шёл за ним и чувствовал себя странно — как будто это не его квартира, а Тэхёна. Тот двигался так, будто уже был здесь сто раз. — Ты всегда такой… правильный? — спросил Чонгук. — Нет, — сказал Тэхён. — Только когда нервничаю. Он повернулся к Чонгуку. Между ними было полкухни. — Я тоже нервничаю, — сказал Чонгук. — Знаю. Ты лак смазал на левой руке. Чонгук опустил взгляд. Указательный и средний — криво, с потёками. — Похер, — сказал он. И сделал шаг.

***

Тэхён поймал его, прижал к себе. Чонгук оказался ниже — на полголовы, — и пришлось задрать подбородок для поцелуя. Тэхён наклонился, поймал его губы — мягче, чем там, под дождём. Медленнее. Как будто пробовал на вкус. Чонгук не любил медленно. Он рванул его толстовку вверх, стянул через голову, отбросил в сторону. Провёл ладонями по груди — горячая, с рельефом мышц под кожей. Тэхён вздрогнул от прикосновения, втянул воздух. — Ты пахнешь, — прошептал он. — Опять ацетоном? — Нет. Собой. Чонгук не знал, чем пахнет сам. Омеги не чувствуют свой запах так, как альфы. Но по тому, как расширились зрачки Тэхёна, как он сжал его бёдра, как дыхание стало рваным, — понял, что пахнет сильно. — Кровать, — сказал Чонгук. — Сейчас. Они двигались к комнате, не размыкая рук. Чонгук врезался спиной в дверной косяк, зашипел, рассмеялся зло. Тэхён подхватил его под бёдра, поднял и внёс в комнату. Уложил на кровать. Навис сверху. Чонгук смотрел на него снизу вверх. Тэхён — сверху вниз. Между ними — пара сантиметров воздуха, наэлектризованного до предела. Украшения Чонгука — кольца, цепочки, браслеты — тихо звякнули, когда он поднял руку и коснулся лица Тэхёна. Провёл пальцем по его скуле, по губам. — Ты точно хочешь? — спросил Тэхён. Голос низкий, с хрипотцой. — Я тебя с первого дня хочу, — ответил Чонгук. — А ты тормоз. — Я не тормоз. Я ждал, когда ты сам скажешь. — Я сказал. Тэхён улыбнулся — впервые по-настоящему, открыто, не уголком губ. Чонгук увидел эту улыбку и понял, что пропал. А потом Тэхён наклонился и поцеловал его снова. Жёстче. Глубже. Язык скользнул в рот, столкнулся с пирсингом — холодным и гладким, непривычным, заставляющим сердце биться быстрее. Чонгук усмехнулся в поцелуй. — Нравится? — Всё в тебе нравится. Чонгук застонал, выгнулся навстречу, вжимаясь бёдрами в его бёдра. Тэхён опустил руку вниз, под резинку его домашних штанов, сжал — Чонгук вскрикнул, вцепился ногтями в его плечи. — Тише, — прошептал Тэхён. — Я не сделаю больно. — Сделай. Я не сломаюсь. — Знаю. Но не сегодня. Чонгук хотел возразить, но Тэхён уже стягивал с него штаны, бельё, всё. Остался только в футболке — чёрной, с дырой на вороте. Тэхён не стал её снимать. Задрал выше, оголяя живот, ключицы, грудь с тёмными сосками. Цепочка на шее блестела в тусклом свете из окна. — Красивый, — сказал он. — Заткнись. — Не заткнусь. Я хочу тебя смущать. Тэхён наклонился, провёл языком по его ключице, по цепочке, по коже. Чонгук задышал чаще, вцепился в его волосы, притянул ближе. Тэхён спускался ниже — грудь, живот, ниже, ещё ниже. Чонгук кончил ему в рот через три минуты. Сжал бёдрами его голову, закричал — глухо, в кулак, чтобы соседи не слышали. Тэхён проглотил всё, поднял голову, облизал губы. Чонгук смотрел на него — охуевший, раскрасневшийся, с блестящими от смазки бёдрами — и не верил, что это происходит. — Ты… — начал он. — Я, — сказал Тэхён. — Теперь моя очередь. Он стянул джинсы, бельё. Чонгук увидел его полностью — и сглотнул. — Блять, — прошептал он. — Ты уверен, что влезет? Я не уверен. — Я уверен. — Я не готовился. — Я подготовлю. Не переживай. Тэхён не врал. Его пальцы — длинные, с остатками чёрного лака — скользнули внутрь. Чонгук застонал, вцепился в простыню. Кольца на его пальцах впивались в ладонь, но он не замечал. Тэхён двигался медленно, осторожно, добавляя по одному пальцу, растягивая, слушая его дыхание. — Хватит, — прохрипел Чонгук. — Давай уже. — Терпи. — Я сказал хватит! Тэхён убрал пальцы. Вошёл — медленно, давая привыкнуть. Чонгук зажмурился, задержал дыхание. Больно. Растягивает изнутри. Но так, блять, хорошо. — Дыши, — сказал Тэхён. Голос напряжённый, сдерживается из последних сил. Чонгук выдохнул. Тэхён двинулся глубже. Ещё. Ещё. До конца. — Ты весь, — прошептал Чонгук. — Ты во мне весь. — Ты мой, — ответил Тэхён. Чонгук хотел возразить — я ничей, я не собака, я сам по себе. Но вместо этого просто кивнул. Тэхён начал двигаться. Сначала медленно, давая привыкнуть. Потом быстрее. Жёстче. Чонгук выгибался навстречу, срывая горло хриплым, отчаянным стоном, царапал его спину, оставляя красные полосы. Украшения на его запястьях звенели в такт движениям. Тэхён рычал ему в шею — низко, утробно, по-звериному. Чонгук чувствовал, как нарастает, скручивается внизу живота, подступает к горлу. Кончили вместе. Тэхён рухнул на него, вдавливая в матрас. Чонгук обнял его — руки дрожали, ноги дрожали, всё дрожало. Внутри было горячо и мокро. Он чувствовал, как чужая сперма вытекает из него на простыню, и не мог пошевелиться. — Ты тяжёлый, — прохрипел он. — Знаю, — пробормотал Тэхён ему в шею. — Убрать? — Нет. Они лежали так долго. Дождь за окном кончился. В комнате пахло сексом, потом и чем-то сладким — их общим запахом, смешавшимся в один. — Ты ждал. Чонгук отвернулся к стене. Но уголки губ дрогнули. — Лак смазался, — сказал он. — Весь. — Похер, — ответил Тэхён. — Поправим. Чонгук потянулся к тумбочке, достал чёрный лак. Тэхён сел, скрестив ноги, протянул руку. Чонгук взял его пальцы и начал красить заново. Криво, с потёками — руки всё ещё дрожали. Тэхён смотрел не на ногти — на него. — Что? — спросил Чонгук, не поднимая взгляда. — Ничего. Ты красивый. — Ты уже говорил. — Повторю. Чонгук закончил красить, завинтил флакон, бросил на тумбочку. Поднял глаза на Тэхёна. — Я не стану твоим, — сказал он. — Я не собака, чтобы прислуживать хозяину. Не готовлю, не убираю, не рожаю детей. Я курю, я трудный, я бешу людей. Тэхён выслушал всё. Спокойно. — Я не прошу мне прислуживать. Я сварю рамён, – Тэхен рассмеялся. Чонгук смотрел на него. В горле что-то сжалось. — И я не скажу «люблю» первым, — добавил он тихо. Тэхён улыбнулся — уголком губ. Протянул руку и легонько коснулся костяшками пальцев его свеженакрашенного ногтя на указательном. — Я подожду. Чонгук закатил глаза, отвернулся, но улыбку скрыть не успел. Тэхён взял его за подбородок, повернул к себе и поцеловал — мягко, невесомо, едва касаясь губ. — Останешься? — спросил Чонгук. — Да. — Рамён сваришь? — Сварю. Чонгук кивнул. Тэхён встал с кровати, натянул джинсы и пошёл на кухню. Чонгук остался лежать, глядя в потолок. На губах всё ещё держалась улыбка — дурацкая, непривычная, но настоящая. С кухни пахло едой. Дождь за окном кончился. В комнате горел тёплый свет. Чонгук подумал, что, возможно, быть чьим-то — не всегда означает быть рабом. Возможно, это означает, что кто-то варит тебе рамён в шесть вечера, а ты лежишь в его футболке и ждёшь. И тебе не страшно.