Будущее вредно

После третьей пары ребята направились в столовую. Илья шёл впереди, широко шагая, то и дело оглядываясь на Руслана, чтобы тот не отстал. Ксюша ждала их у входа. — Привет, мальчики! — она чмокнула Илью в щеку, Руслану просто улыбнулась. — Пойдёмте, а то мест не останется. Они взяли подносы, наложили еды и сели за свободный столик у окна. За стеклом моросил мелкий противный дождь, небо было низким и серым, как и всё вокруг. Илья и Ксюша болтали о всякой ерунде: о предстоящей сессии, о том, что Ксюше нужно сдать проект, а она даже не начинала его делать, о странном преподавателе по английскому, который поставил всей группе тройки. Ксюша смеялась, запрокидывая голову, Илья подхватывал её смех, и они были такими счастливыми, такими лёгкими, что на них невозможно было смотреть без зависти. Руслан сидел молча. Мысли его были далеко. «Почему он так редко пишет?» — эта мысль въелась в него за последнюю неделю, как заноза под кожу, которую невозможно вытащить. Раньше, в первые недели их знакомства, уведомления от Дани приходили каждые полчаса, а то и чаще. «Доброе утро, соня» — в семь утра, ровно, как будильник. «Как спалось?» — следом, через минуту. А днём — бесконечные «как дела?», «что делаешь?», «скинь мем, тот, про кота». Вечером — «спокойной ночи», без которого Руслан уже не мог заснуть. Теперь… теперь всё изменилось. Он открыл чат с Даней, снова, хотя знал, что новых сообщений нет. Последнее — вчерашнее, вечернее: «Устал, спать. Пока». Даже без «спокойной ночи». Просто сухое, чужое «пока». Руслан перечитал это слово раз десять, пытаясь уловить в нём что-то — тепло, скуку, раздражение, равнодушие. Ничего. Только пустота. Он посмотрел на время отправки: 22:47. Раньше Даня никогда не ложился так рано — или не признавался, что ложится. Раньше они могли переписываться до часу ночи, пока у Руслана не начинали слипаться глаза. «Он сказал, что завал на работе, — пытался успокоить себя Руслан. — Клиенты, машины. Он устаёт. Ему не до переписок». Но где-то глубоко, там, где прятались все его страхи, жил другой голос, более тихий, но более настойчивый. «Раньше тоже был завал. Помнишь ту неделю, когда они меняли двигатель на какой-то иномарке? Он всё равно писал. Находил время в перерывах, писал, когда курил, писал, даже когда руки были в масле и он печатал одним пальцем, по букве. А теперь… теперь даже на «привет» отвечает через два часа. Иногда через три. А вчера ты написал ему в пять, а он ответил только в восемь. Три часа, Руслан. За три часа можно сделать что угодно — починить машину, съездить в магазин, сходить в душ, посмотреть фильм. Или забыть. Просто взять и забыть, что тебе кто-то писал». Руслан смотрел на пустой экран, на котором не было заветного «Доброе утро», и чувствовал, как внутри закипает тоска, смешанная с обидой и страхом. «Он остывает к тебе, — сказал голос. — Ты ему надоел. С тобой тяжело. Ты не умеешь радоваться жизни, не умеешь смеяться без причины, не умеешь быть лёгким. Ты — тёмная комната, в которой сначала интересно, а потом хочется выйти на свет. И он вышел. Он уже вышел, просто не говорит тебе этого в лицо». Сердце сжалось от этой мысли, заныло где-то под рёбрами, как будто кто-то сжал его в кулаке. Холодная, липкая тревога поднялась откуда-то из живота, скрутила внутренности тугим, болезненным узлом. «А может, он встретил кого-то? — шепнул противный внутренний голос. — Кого-то более интересного, более весёлого, более… нормального. Кого-то, с кем можно не скрываться. Кого-то, кого можно привести в гараж. А ты… ты — тайна. Ты — тот, кого прячут. Ты — тот, о ком нельзя рассказывать друзьям, потому что стыдно. Ты — ошибка, которую он пытается исправить, но не может. И поэтому он просто ждёт, когда ты исчезнешь сам». Руслан представил, как Даня обнимает этого другого — не тайком, в пустой квартире, а на улице, при свете дня, не оглядываясь по сторонам. Как Даня целует его — не на заднем сиденье машины, припаркованной в тёмном дворе, а на остановке, при всех, не боясь чужих взглядов. И от этой картинки внутри стало так тошно, так горько, что захотелось вытряхнуть из себя всё — всю эту липкую, гнилую ревность, которая разъедала его изнутри. Но он не умел этого делать. Он умел только сжимать зубы, сжимать кулаки, сжимать сердце в тугой узел и терпеть. Терпеть, как терпел всю жизнь. Он зажмурился на секунду, сильно, до разноцветных кругов перед глазами, заставляя себя не думать об этом. Но мысли лезли, как тараканы из тёмных щелей, которых не вытравить, не выжечь, не убить. «Я теряю его, — понял Руслан. — Или уже потерял. Он просто не знает, как сказать мне об этом. Не хочет делать больно. Не хочет выглядеть плохим. Ждёт, когда я сам догадаюсь. Или когда ему надоест окончательно, и он просто перестанет отвечать. Заблокирует. Исчезнет. Как будто его и не было. Как будто этих отношений никогда не было». Он посмотрел на Илью и Ксюшу. Они держались за руки, и Ксюша что-то рассказывала, жестикулируя свободной рукой, а Илья слушал, кивал и улыбался. Им было хорошо. Им было легко. Им не нужно было прятаться, бояться, анализировать каждое сообщение, каждое сказанное слово. Они просто были вместе. И Руслан вдруг с острой, почти физической болью понял, что никогда не сможет так. Даже если Даня не бросит его. — Руслан, ты чего? — Илья тронул его за плечо, вырывая из омута мрачных мыслей. — Побледнел весь. Опять голова болит? Руслан поднял глаза. Илья смотрел на него с тревогой — той самой тревогой, которая появлялась на его лице, когда Руслан заболевал в детстве, и Илья приносил ему чай с малиной и садился рядом, чтобы тот не скучал. Сейчас он был так же близко, так же обеспокоен. Но Руслан не мог сказать ему правду. Не мог сказать, что болит душа. Что болит так, что хочется выть. — Немного, — соврал Руслан, отводя взгляд в сторону, на мокрое стекло, на капли, которые ползли вниз, как слёзы. — Не выспался просто. — А я тебе говорил, ложись раньше, — Илья пожал плечами и снова вернулся к Ксюше. — Так вот, я говорю, этот новый фильм ужасов такой стрёмный, что мы с пацанами в середине вышли из зала... Руслан выдохнул и снова ушёл в свои мысли. «Он забыл, — подумал Руслан, и комок подкатил к горлу, сдавил дыхание, заставил часто заморгать, чтобы сдержать слёзы. — Он просто забыл обо мне. Проснулся, умылся, почистил зубы, взял свою спецовку и ключи от машины, вышел из дома, сел за руль. И в его голове не было меня. Ни одной мысли. Ни одного воспоминания. Ни одной картинки. Я — пустое место». В этот момент к их столику подошла девушка. Руслан заметил её краем глаза — мелькнуло что-то светлое, яркое, но он не поднял головы. Ему было всё равно. Ксюша радостно замахала рукой. — Арина! Давай к нам! Садись, тут место есть! Руслан нехотя поднял голову. К их столику направлялась девушка. Низкая, с длинными волосами, которые лежали идеальными локонами, каждый завиток на своём месте, как будто она только что вышла из салона красоты, а не отсидела три пары в душных аудиториях. Макияж был ярким, но не вульгарным: чёткие стрелки, подведённые глаза, которые казались больше и выразительнее, ресницы — густо накрашенные, с лёгким изгибом на концах. Ногти — длинные, нарощенные, идеальные. Красивая. Ухоженная. Уверенная в себе. Она улыбалась Ксюше. — Ксюша, привет! Привет, Илья. Арина вежливо улыбнулась. Потом её взгляд скользнул по Руслану. Равнодушно. Бегло. Как по предмету мебели, как по пустому месту, которое не заслуживает внимания. Она отвела взгляд так же быстро, как и посмотрела, и сразу же переключилась на Ксюшу, с которой ей было о чём поговорить. — Слушай, а ты не знаешь, по матеше что задали? Я на прошлой паре была, но ничего не поняла. — спросила Арина, садясь на свободный стул. — Ой, там же конспект нужен, — Ксюша закатила глаза, и в этом жесте было столько усталости, что Руслан на секунду почувствовал с ней что-то общее. — Я тебе потом скину. — Спасибо, — Арина откинулась на спинку стула, достала из кармана телефон, начала листать ленту, продолжая болтать с Ксюшей о всякой ерунде. Они говорили о преподавателях, о том, кто из одногруппников с кем встречается, о новом кафе, которое открылось в центре города. Руслан не слушал. Он снова ушёл в себя, в свои мысли о Дане, о пропавших сообщениях, о холодных ответах. — …но понимаешь, я до сих пор отойти не могу, — донеслось до него откуда-то издалека. Голос Арины изменился. Если раньше он был лёгким, почти игривым, то теперь в нём появились обидчивые, почти злые нотки. Она говорила громче, чем раньше, и в её интонациях чувствовалось что-то личное, выстраданное. — Год прошёл, а я всё вспоминаю этого урода, — добавила она, и в голосе её прозвучала такая горечь, что даже Илья, который обычно не обращал внимания на чужие драмы, отложил вилку. Руслан не сразу понял, что речь пошла о ком-то другом. Слова Арины долетали до него как сквозь толщу воды — размытые, нечёткие, не имеющие смысла. Но что-то в её голосе — эта злая, обиженная интонация — заставило его поднять глаза. Арина отложила телефон. Лицо её стало напряжённым — пропала та лёгкая, беззаботная улыбка, с которой она села за стол. Ксюша сочувственно наклонила голову, подперев щеку ладонью. В её позе было что-то материнское, понимающее — как будто она уже слышала эту историю не раз, но готова была слушать снова, потому что Арина была её подругой, а подруги должны поддерживать друг друга, даже когда тема давно всем надоела. — Опять ты про своего бывшего? — спросила Ксюша, и в её голосе не было раздражения, только мягкая, почти усталая снисходительность. — Арин, сколько можно? Ты же сама говорила, что он тебе изменял. Что он не твоего уровня вообще. — Я и говорю, — Арина повысила голос, и в нём зазвенели обида и злость. — Но я вчера такое узнала! Встретила свою бывшую одноклассницу, она с ним после меня встречалась. И она мне такого порассказывала! Я в шоке до сих пор. Всю ночь не спала, всё думала, как я могла быть с таким человеком. Как я вообще могла ему поверить. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, как будто боялась, что её перебьют, не дадут выговориться до конца. Илья повернулся к Арине всем корпусом, опёрся локтями о стол и уставился на неё с живым, почти мальчишеским любопытством. Он всегда любил такие разговоры — про скандалы, про измены, про чужую личную драму. Это было что-то вроде дешёвого сериала, который можно смотреть и не переживать, потому что это происходит не с тобой. — Да про кого вы вообще? — спросил Илья, и в голосе его слышалось нетерпение. — А то я ничего не понимаю. — Про моего бывшего, Даню Кашина, — Арина произнесла это имя с таким презрением, будто выплюнула его. — Механиком на СТО работает, высокий и рыжий такой. Мы с ним почти год назад расстались. И слава богу, что расстались. Руслан перестал дышать. Имя «Даня» прозвучало в воздухе как удар током, как выстрел в тишине. Он смотрел на Арину, не моргая, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. В ушах зашумело, сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле — часто, сбивчиво, как у загнанного зверька. «Даня Кашин. Механик на СТО. Рыжий. Её бывший». Мир сузился до этих слов. До этого имени. До этой девушки, которая сидела напротив и поливала грязью того, кого Руслан… кого Руслан любил. Внутри Руслана всё рушилось. Каждая деталь, каждый камешек в фундаменте его маленького, хрупкого счастья, которое он строил последние два месяца, с грохотом падали вниз, разбиваясь вдребезги. Фундамент трещал, стены покрывались трещинами, крыша прогибалась под тяжестью правды, которая обрушилась на него, как лавина. — Он меняет женщин как перчатки. — Арина кивнула, и её голос стал громче, увереннее, как у человека, который наконец-то может высказать всё, что накипело. — Он изменял мне с моей же подругой. С моей лучшей подругой, представляешь? Она говорила, а каждое её слово падало в душу Руслана раскалённым свинцом. Он хотел заткнуть уши, хотел закрыть глаза, хотел встать и выбежать из столовой, но тело не слушалось. Оно приросло к стулу, превратилось в камень, в статую, которая сидит, смотрит, слушает и умирает с каждым новым словом. — …абсолютно не серьёзный, — продолжала Арина, и её голос звенел от обиды. — Мы встречались месяца три, я думала, всё хорошо. Он был таким милым, таким заботливым. А потом узнаю, что он всё это время шарился по сторонам. И не только с моей подругой. С другими тоже. У него их была тьма. Он отношения меняет как перчатки. Месяц — и новая. А то и меньше. Ему просто интересно новое, а как надоедает — выбрасывает и идёт дальше. Никакой серьёзности, никакой верности. Пустышка. — Жесть, — протянул Илья, качая головой из стороны в сторону, как это делал, когда был под впечатлением, но не мог подобрать нужных слов. — Он реально конченный, раз так с девушками поступает. — Вот именно, — подхватила Арина, и в её глазах мелькнуло удовлетворение — удовлетворение от того, что её слова нашли отклик. Ксюша кивнула, что-то сказала в ответ — Руслан видел, как шевелятся её губы, как она поворачивается к Арине, как та что-то отвечает, но ни единого звука не дошло до его сознания. Гул в ушах заглушал всё. Он сидел, уставившись в одну точку на столе и чувствовал, как ледяной ужас разливается по венам. Пальцы онемели, перестали чувствовать пластик стола, на который опирались. Внутри всё сжалось, скрутилось в тугой, болезненный узел, а потом, наоборот, расслабилось, став ватным, чужим, непослушным. «Даня… бабник? Даня… изменщик?» Каждое слово падало в тишину, которая вдруг стала звенящей. Вокруг всё так же гудели голоса, звенела посуда, кто-то смеялся за соседним столиком, но для Руслана это всё превратилось в белый шум, в фоновое мерцание, которое не имело никакого значения. Важна была только эта девушка напротив и её слова. Эти страшные, разрушительные слова, которые легко врезались в его сознание, не встречая сопротивления. «Месяц — и новая. Мы встречаемся больше двух. Пора менять». Эта мысль пришла неожиданно. Руслан даже не понял, откуда она взялась — то ли это был его собственный голос, то ли голос Арины, который продолжал звучать в голове. Он вспомнил, как легко Даня написал ему тогда, в первый раз. «Привет)». Просто взял и написал. Без стеснения, без сомнений. Как будто делал это тысячу раз. Может быть, так и было. Может быть, он писал «Привет)» десяткам других девушек или парней. Может быть, Руслан — не особенный. А просто… очередной. Очередная игрушка, очередной эксперимент, очередное развлечение на пару месяцев. «Ты для него — новое, необычное, — шептал внутренний голос. — Эмо-педик со смоки айс — экзотика. Ему стало интересно, каково это — быть с таким. Как с необычным животным в зоопарке. Посмотреть, потрогать, поиграть. А когда интерес пропадёт — бросить. Как всех. Как Арину. Как тех других. Ты — не исключение. Ты — правило». Руслан закрыл глаза на секунду, и перед внутренним взором всплыли лица. Незнакомые, размытые, но такие реальные. Девушки, которые верили Дане. Которые смотрели на него влюблёнными глазами. Которые слышали от него «ты самая лучшая». Которые, наверное, тоже сидели где-то в столовых, в кафе, в своих комнатах, и слушали, как кто-то рассказывает им правду о том, кого они любили. И у них внутри так же рушился мир. Так же, как у Руслана сейчас. — Руслан, ты чего? — Илья тронул его за плечо. Прикосновение было неожиданным. Руслан вздрогнул всем телом, как будто его ударили током, и резко поднял голову. Илья смотрел на него в упор — в его глазах была тревога, смешанная с недоумением. Он никогда не видел друга в таком состоянии. — Побледнел весь, — сказал Илья, и в его голосе прозвучало беспокойство. Он убрал руку с плеча Руслана, но продолжал смотреть на него, изучая, пытаясь понять, что происходит. — Тебе плохо? — Всё нормально, — выдавил Руслан. Голос его был чужим. Хриплым, сиплым, каким-то мёртвым. Он не узнавал этот голос. И, судя по лицу Ильи, тот тоже не узнавал. — Может, таблетку? — предложила Ксюша, наклоняясь к нему через стол. В её голосе было искреннее участие, хотя Руслан знал, что она не особо его любила. — Не надо. Я пойду, — он встал, резко, неловко, зацепившись ногой за ножку стула. Стул с грохотом опрокинулся, ударившись о кафельный пол. Звук был громким, резким, и на секунду все головы в столовой повернулись в их сторону. Руслан не заметил никого. Он даже не заметил, что опрокинул стул. Он смотрел прямо перед собой, на дверь, на выход. — Подышу воздухом, — бросил он, не глядя на Илью. Он почти побежал к выходу из столовой. Шаги его были тяжёлыми, ноги не слушались, подкашивались. В спину ему летели удивлённые взгляды. Он чувствовал их кожей затылка. И голос Ильи: «Руслан, подожди!», громкий, встревоженный, требовательный. Но он не обернулся. Не мог. Он выскочил в коридор. Здесь было прохладнее, чем в столовой, но всё ещё душно. Руслан смотрел только на дверь в конце коридора — на выход на улицу, на спасительную прохладу, на холодный воздух, который, возможно, сможет привести его в чувства. Он толкнул дверь. Дверь поддалась не сразу, пришлось налечь всем телом. Холодный воздух ударил в лицо — резкий, влажный, пахнущий мокрым асфальтом и прелыми листьями. Руслан вышел на крыльцо и остановился, не зная, куда идти дальше. На улице было серо и сыро. Дождь — мелкий, противный, бесконечный — моросил с самого утра, и за несколько часов успел промочить всё вокруг. Руслан прислонился к холодной стене, чувствуя, как кирпич давит на спину, как сырость проникает сквозь ткань свитера, добираясь до кожи. Он закрыл глаза и задышал часто-часто — носом, ртом, носом, — пытаясь справиться с приступом паники, который накрывал его с головой, как волна. Дыхание не слушалось. Вдохи были слишком короткими, выдохи — слишком резкими. Грудная клетка сжималась, как будто кто-то стягивал её железными обручами. Сердце колотилось где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев — глухо, часто, сбивчиво. «Он не такой. Он не может быть таким. Он… — Руслан судорожно перебирал в голове аргументы, хватаясь за них, как утопающий за соломинку. — Арина врёт. Наверняка врёт. Из мести. Потому что он её бросил, а она не может с этим смириться. Она просто хочет испортить ему репутацию. Хочет, чтобы все думали о нём плохо. Она… она…» «А если нет? Если это правда? Если Арина сказала правду, и Даня действительно такой? — шептал голос. — Ты вообще ничего о нём не знаешь, Руслан. Совсем ничего. Где его друзья? Кто его близкие? Что он делал до того, как вы встретились? С кем встречался?» Руслан судорожно перебирал в памяти все их разговоры. Даня рассказывал о работе, о клиентах, о смешных случаях в гараже. Он рассказывал о детстве, о школе, о техникуме. Но о бывших? О том, с кем он встречался до Руслана? Ни слова. Ни намёка. Ни одной случайно оброненной фразы. Руслан никогда не спрашивал — боялся показаться ревнивым, навязчивым, глупым. А Даня никогда не рассказывал сам. Как будто этой части его жизни не существовало. «Он ничего тебе не рассказывал о бывших. Ничего. Ты не знаешь, сколько их было. Не знаешь, почему они расстались. Не знаешь, кто был инициатором. Ты вообще ничего не знаешь. Ты просто верил, потому что хотел верить. Потому что отчаянно нуждался в любви. Потому что тебе было тепло и хорошо, и ты не хотел думать о плохом. А теперь... Теперь уже поздно не думать». Руслан открыл глаза. Дождь всё шёл. Перед глазами всё плыло. Он простоял так минут десять. Может быть, больше. Дождь промочил свитер насквозь — вода просочилась сквозь ткань, добралясь до кожи. Он чувствовал, как холодные струйки стекают по спине, по груди, по рукам. Но он почти не чувствовал этого холода — внутри было так холодно, что уличный холод казался почти теплом. Зубы начали выбивать дробь — мелкую, противную, которую невозможно было остановить. Он сжал руки в кулаки, пытаясь согреть пальцы, но они были ледяными. Ноги затекли от долгого стояния, но он не мог заставить себя двинуться с места. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на серое небо, на серые дома, на серую, мокрую улицу, и чувствовал, как внутри него всё замерзает. «Надо возвращаться, — сказал он себе наконец. — Надо идти на пару. Илья будет волноваться. Илья…» Мысль об Илье была единственной, которая заставила его отлепиться от стены. Он выпрямился, размял затекшие ноги, провёл рукой по мокрому лицу, смахивая воду, развернулся, толкнул тяжёлую металлическую дверь и шагнул обратно в коридор.

***

К пятнице Руслан дошёл до ручки. Он почти не спал. Сон приходил урывками — на час, на два, не больше. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как за окном шумит ветер или капает дождь. Он почти не ел. Еда потеряла вкус, цвет, смысл. Утром он пил чай — горький, без сахара, который обжигал горло, но не согревал. Дома, когда мама ставила перед ним тарелку с супом или кашей, он делал несколько глотков, давился, чувствовал, как пища встаёт поперёк горла, и отодвигал тарелку. Мама смотрела на него с тревогой — той самой, от которой у Руслана сжималось сердце, потому что он не мог сказать ей правду, но и врать сил уже не было. — Ты ничего не ешь, сынок, — сказала она в четверг вечером, когда Руслан отодвинул почти полную тарелку с гречкой и котлетой. — Я не голоден, — ответил он, не поднимая глаз. — Ты бледный. Может, к врачу сходить? — Всё нормально, мам. Просто сессия скоро. Он врал. И мама знала, что он врёт, но не стала давить. Илья тоже начал замечать что-то неладное. Видел, как Руслан сидит на парах, уставившись в одну точку на доске, и не пишет, не слушает, не реагирует. Как он выходит из столовой, даже не притронувшись к еде. Как он смотрит в телефон с таким выражением, будто ждёт приговора. Но Илья списывал на усталость и хандру. На сессию, которая приближалась, как поезд, нагоняющий страх. На погоду — вечно серую, дождливую, давящую. Он не знал настоящей причины. И Руслан молился, чтобы не узнал. А завтра суббота. Руслан должен был идти в гости к Дане. Они договорились ещё в понедельник — до того, как Арина села за их столик. До того, как мир рухнул. Даня написал тогда: «В субботу, если завал не накроет, приходи. Посидим, поиграем». Руслан ответил «хорошо», и это «хорошо» было наполнено предвкушением, теплом, надеждой. Он тогда ещё верил. Он тогда ещё не знал. Теперь суббота висела над ним, как приговор. Завтра он должен был увидеть лицо Дани — его улыбку, его голубые глаза, его рыжие волосы. Обнять его. Поцеловать. Сказать «привет, я скучал». И притворяться, что ничего не случилось. Притворяться, что он не слышал тех слов. Притворяться, что не знает правды. «Я не поеду, — думал Руслан, и эта мысль была единственным, что приносило хоть какое-то облегчение. — Я не могу. Я не выдержу. Я посмотрю на него и… что? Что я скажу? «Арина рассказала, что ты бабник»? «Ты правда меняешь девушек как перчатки»? «Ты использовал меня?»» Он не мог этого сказать. Потому что если Даня подтвердит — это убьёт его. А если Даня начнёт отрицать, врать, оправдываться — это убьёт его тоже. Потому что он не знал, чему верить. И верить уже не хотел. Он устал верить. Устал надеяться. Устал ждать. «Но если я не поеду, он спросит почему. И я снова буду врать. «Голова болит», «Илья попросил помочь», «маме нужно». Ещё одна ложь. И так до бесконечности». Он не знал, что делать. И от этого незнания голова шла кругом, а сердце колотилось где-то в горле, как загнанная птица в клетке.

***

В пятницу вечером Руслан с Ильёй остались вдвоём в комнате. Илья собирался на прогулку с Ксюшей — они шли в кино, на новый фильм ужасов, который Ксюша ждала уже месяц. Илья рассказывал об этом весь день — как Ксюша купила билеты онлайн, как они забронировали места в центре зала, как после кино планировали зайти в то самое новое кафе, о котором говорила Арина. Руслан слушал вполуха, кивал, улыбался, когда нужно, но мысли его были далеко. Они кружили вокруг завтрашнего дня, вокруг субботы, вокруг Дани, вокруг того, поедет он или нет. Илья стоял перед зеркалом, причесывался, надел новую толстовку, которую Ксюша ему подарила. — Руслан, глянь, как сидит? — спросил он, поворачиваясь. Руслан сидел на своей кровати, поджав ноги под себя. На коленях лежал телефон — экран был тёмным, потому что Руслан уже перестал его проверять. Сообщений от Дани не было с обеда. Последнее — «Привет, пиздец на работе, потом спишемся» — пришло в два часа дня, и с тех пор — тишина. Руслан написал ответ: «Хорошо, работай», но не отправил. Стер. Написал заново. Снова стер. В итоге не отправил ничего. Просто закрыл чат и уставился в стену. — Нормально, — ответил он, даже не взглянув на Илью. Голос был безжизненным, как у робота, у которого садится батарейка. Илья нахмурился, но промолчал. Он знал, что Руслан в последнее время сам не свой. Он подошёл ближе, хлопнул друга по плечу — привычный, чуть тяжёлый жест, от которого Руслан обычно морщился, но сейчас даже не вздрогнул. — Ты чего такой унылый? — спросил Илья, заглядывая ему в лицо. — Может, тебе тоже девушку найти? А то ты всё один да один. Сидишь в телефоне, ни с кем не общаешься. Вон, Ксюша говорила, у неё есть подруга симпатичная. Познакомить? Руслан промолчал. Он думал о том, что Илья предлагает ему девушку. Девушку, с которой он должен встречаться, целоваться, держаться за руки. Девушку, которая станет его «нормальной» жизнью. Его маской. Его прикрытием. Он мог бы согласиться. Мог бы пойти на это свидание, улыбаться, шутить, делать вид, что ему интересно. И никто бы не узнал. Никто бы не догадался. Но он не мог. Не мог предать себя снова. Не после того, как уже предал. — Ладно, — Илья усмехнулся, надевая куртку. — Ты главное не грусти. А то у нас и так вся группа думает, что ты педик какой-то. Он засмеялся. Громко, заливисто, как всегда. Смех его был искренним, весёлым, без капли злости. Он думал, что это шутка. Несмешная, глупая, даже пошлая — но просто шутка. Так шутили все. Илья не вкладывал в это злого умысла. Он просто повторял то, что слышал вокруг, не задумываясь, не анализируя, не понимая, что эти слова могут ранить. Но для Руслана они стали ударом под дых. Руслан замер. Он смотрел на Илью и видел перед собой не друга, а чужого человека. Человека, который никогда не поймёт. Который никогда не примет. Который, если узнает правду, отвернётся и уйдёт. Как все. Как всегда. «Педик». Слово повисло в воздухе. Оно было лёгким, но ударило наотмашь, как пощёчина. Оно отозвалось где-то в груди глухой, ноющей болью. — Я пошёл, — Илья махнул рукой. Он был уже в дверях, натягивая капюшон куртки, проверяя в кармане ключи и телефон. Дверь хлопнула. Громко, с глухим стуком, который эхом разнёсся по пустой квартире. Шаги Ильи затихли в подъезде, хлопнула входная дверь, и стало тихо. Очень тихо. Так тихо, что Руслан слышал, как тикают часы на кухне. И как бьётся его собственное сердце. Руслан остался один. Он сидел, глядя в стену, и не мог пошевелиться. Слово «педик» эхом отдавалось в голове. Оно не уходило, не затихало, не растворялось в тишине. Оно множилось, росло, набирало силу, заполняло собой всё пространство. «Педик. Педик. Педик» Он повторял его про себя, и каждый раз оно звучало как приговор. «Он узнает, — думал Руслан. — Рано или поздно он узнает. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь точно. Я не смогу скрывать вечно. Слишком много улик. Слишком много странных взглядов, слишком много лжи, которая накапливается, как снежный ком. Он начнёт задавать вопросы. Он начнёт копать. И он найдёт. Он обязательно найдёт. Потому что это Илья. Он всегда находил то, что я прятал. И тогда он посмотрит на меня так же, как на тех парней. Помню, как он скривился. Помню его слова: «Я нормальный, мне девчонки нравятся, а не эти все пидорасы». Помню, как он сплюнул на асфальт, как отвернулся, как будто увидел что-то мерзкое, что-то, что не достойно даже его взгляда. С брезгливостью. С отвращением. Как на грязь под ногтями. Как на дохлую крысу на обочине». Руслан представил этот взгляд. Не тот, которым Илья смотрел на него сейчас — тёплый, чуть насмешливый, почти братский. А тот, другой — холодный, пустой, отстранённый. Взгляд, который говорит: «Ты мне больше не друг. Ты — то, от чего я хочу держаться подальше». Руслан видел этот взгляд в своей голове так отчётливо, будто Илья уже смотрел на него так. «Он отвернётся, — продолжал Руслан. — Он перестанет быть моим другом. Он скажет: «Я не общаюсь с пидорасами». И уйдёт. Как и все. Просто повернётся и уйдёт. А я останусь один. Совсем один. Без мамы, которая не поймёт. Без Ильи, который отвернётся. Без Дани, который… который, наверное, уже нашёл себе новую игрушку». Отец. Мысль об отце пришла неожиданно. Руслан никогда не знал его. Только фотография, которую мама редко ему показывала — старая и выцветшая. «Он бы тебя очень любил», — говорила она. И Руслан верил. Верил всю жизнь. Думал, что отец не ушёл сам — его забрала смерть. Думал, что если бы отец выжил, они были бы счастливой семьёй. Но теперь Руслан вдруг понял: нет. Не любил бы. Ни один нормальный отец не полюбит такого сына. Сына-пидораса. Сына, который трахается с мужиками и врёт всем вокруг. Сына, который красит глаза каждый день и выглядит феминно. Отец, наверное, поэтому и умер. Потому что знал, какой позор его ждёт. Потому что не хотел видеть, в кого превратится его сын. Может быть, он сам выбрал эту смерть — тот ночной гололёд, ту трассу, ту фуру, которая выскочила на встречную. Может быть, он увидел будущее. Увидел Руслана. И решил, что лучше умереть, чем жить с таким позором. «Я убил его, — подумал Руслан, и эта мысль была самой страшной из всех. — Я убил своего отца. Ещё до того, как родился. Он знал, каким я буду. Он чувствовал и не захотел меня видеть. Он предпочёл смерть. Потому что лучше смерть, чем такой сын». Он сжал пальцы, вцепившись в колени. Ногти впились в ткань джинсов, оставляя на ней маленькие белые следы. Боль была острой, отрезвляющей, но она не прогоняла мысли. Мысли были сильнее боли. «Я жалкий, — думал Руслан, и мысли эти были чёткими, беспощадными. — Я ничтожество. Я не могу быть нормальным, не могу быть счастливым, не могу даже любить правильно. Я люблю как-то неправильно. Через боль. Через страх. Через ложь. Я не умею радоваться любви, потому что боюсь её потерять. Я не умею быть счастливым, потому что счастье — это обман. Оно всегда заканчивается. Всегда». Он вспомнил первую ночь с Даней. Тот вечер, который должен был стать особенным. Который должен был связать их крепче, сделать ближе, доказать, что они есть друг у друга. А стал… чем он стал? Руслан закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыли картины — размытые, словно сквозь мутное стекло, но от этого не менее болезненные. Как он притворялся, что ему хорошо. Как тихо постанывал, стараясь звучать естественно, чтобы Даня поверил. Руслан лежал, чувствуя, как горячая жидкость растекается внутри него. Противно. Липко. Чужеродно. А потом — чувство. Тяжёлое, липкое, отвратительное чувство, которое поднялось откуда-то из живота и растеклось по всему телу. Грязь. Он чувствовал себя грязным. Не физически — хотя и физически тоже, потому что между ног ныло, и он боялся пошевелиться, чтобы не усилить боль. А иначе. Глубинно. Экзистенциально. Грязным изнутри. Как будто что-то чистое, светлое, что жило в нём до этого вечера, испачкалось, замаралось, потеряло свою невинность. Не ту невинность, о которой говорят в книгах, — физическую. А другую. Душевную. Невинность веры в то, что любовь — это чисто, правильно, хорошо. Теперь он знал, что любовь может быть грязной. Может быть больно. Может быть стыдно. И он не знал, как смыть с себя эту грязь. Как стать прежним. Как забыть. Он тогда отогнал эту мысль. Назвал её глупой, надуманной, недостойной. Сказал себе: «Ты просто устал. Ты просто не привык. В следующий раз будет лучше. Ты просто…» Но мысль не ушла. Она затаилась где-то глубоко, в том самом месте, которое он старательно не замечал, и ждала. И теперь, после слов Арины, после «педика» от Ильи, она вырвалась наружу. Громкая, отчётливая, не терпящая возражений. «Ты грязный, — сказала она. — Ты всегда был грязным. Просто притворялся чистым. А теперь Даня показал тебе, кто ты есть на самом деле. И Илья подтвердил. Ты — педик. Ты — грязь. Ты — то, что нужно смыть и забыть». Он вспомнил всех, кто когда-либо смеялся над ним. Одноклассников из деревни, когда они дразнили его и дёргали за чёрную чёлку. Девчонок из параллельного класса, когда они звали его гулять, а потом снимали издалека, как он стоит на остановке один, ждёт, надеется, и смеялись, записывая его унижение на видео. Того парня из интернета — он даже имя его забыл, но помнил каждое слово переписки, каждое «я понимаю тебя», каждое «мы похожи». А потом — скриншоты в общем чате. И чувство, что земля уходит из-под ног, когда читаешь комментарии: «Фу, пидор», «Самоубиться не пробовал?», «Такие должны лежать в психушке». Все они были правы. Он встал с кровати, подошёл к столу, сел. Руки дрожали. Мелко, противно, как в лихорадке. Пальцы были бледными, ногти были обкусаны до крови — он сгрыз их за эту неделю, сам не заметив как. Он заставил себя взять ручку. Потом взял лист бумаги. Белый, чистый, девственно пустой лист, который лежал в стопке для черновиков. Руслан смотрел на него несколько секунд, не в силах начать. Белизна слепила глаза, напоминала о том, как много он скрывал, как много не договаривал, как много лгал. Этот лист был чистым. Как его совесть когда-то. Как его душа, до того, как он всё испачкал. С него он начал писать. «Мама». Буквы получались кривыми, дрожащими — рука не слушалась, пальцы скользили по бумаге, оставляя неровные, рваные линии. Руслан смотрел на свой подчерк и не узнавал его. Он был чужим, как будто написал не он, а кто-то другой. Но он продолжал. Слово за словом, строка за строкой, выдавливая из себя буквы, как кровь из раны. «Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя обманывать. Я не хотел, чтобы ты волновалась. Ты — лучшая мама на свете, и я тебя очень люблю. Но я не могу больше. Я устал. Я устал притворяться, что всё нормально. Я устал врать. Я устал быть… собой. Потому что я — неправильный. Я — ошибка. Ты заслуживаешь нормального сына. Который будет радовать тебя. А я… я не могу. Прости меня. Я очень тебя люблю. Не вини себя. Это не твоя вина. Это только моя». Он перечитал написанное, и слёзы потекли по щекам. Они были горячими, солёными, бесконечными. Они капали на бумагу, расплывая чернила, превращая буквы в синие разводы, в бесформенные пятна. И взял второй лист. «Илья». Ручка дрожала в пальцах. Буквы получались ещё более кривыми, чем в письме маме, — строчки прыгали, то поднимались вверх, то падали вниз, слова наезжали друг на друга, сливались в бессмысленные сочетания. Руслан несколько раз останавливался, сжимал ручку так, что она угрожала треснуть, закрывал глаза, делал глубокий вдох — и продолжал. «Прости меня за то, что я врал тебе. Ты мой лучший друг. Ты был мне как брат. И я благодарен тебе за всё: за то, что ты всегда был рядом, за то, что защищал меня, за то, что уехал со мной из деревни. Ты дал мне шанс на другую жизнь. Но я не смог им воспользоваться. Потому что я — не тот, за кого себя выдаю. И я больше не хочу так жить. Я устал прятаться. Устал бояться. Устал ненавидеть себя. Ты был лучшим другом, какого только можно пожелать. Я не заслужил такого друга, как ты. Спасибо тебе за всё». Он хотел написать ещё что-то. Что Илья был для него всем. Что без него он бы не выжил в этом городе. Что он помнит каждую их совместную игру в детстве, каждую прогулку, каждый разговор на крыше сарая. Что Илья — единственный, кто никогда не предавал его. Но сил не было. Ручка выпала из пальцев, покатилась по столу и упала на пол. Руслан не стал её поднимать. Он сидел, глядя на исписанные листы, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Руки тряслись так сильно, что он с трудом складывал листы. Один лист, второй. Потом положил их на стол, на самое видное место. «Мама найдёт, — подумал он, глядя на сложенные листы. — Она зайдёт вечером после работы. Увидит эти письма. Прочитает. Сначала не поверит. Потом заплачет. Потом позвонит Илье. Илья прибежит. Они будут стоять здесь, в этой комнате, и плакать. А я уже буду мёртв». Он представил это. Мама, которая держится за сердце, читает его кривые строчки. Илья, который не верит своим глазам, перечитывает письмо снова и снова, надеясь, что это шутка, что он неправильно понял, что всё это — ошибка. А потом понимает, что нет. Не ошибка. И начинает звонить в скорую, кричать, трясти его холодное, безжизненное тело. Но будет поздно. Он взял телефон. Открыл чат с Даней. Он долго смотрел на сообщения, на аватарку Дани. Красивый. Уверенный. Чужой. Пальцы сами забегали по экрану. Внутри не было злости. Не было обиды. Была только огромная, тяжелая усталость. И любовь. Она никуда не делась. Эта дурацкая, болезненная любовь, которая заставляла его сердце биться чаще при виде уведомления, которая грела его по ночам, которая заставила его терпеть ту боль. Она всё ещё была здесь, в каждой клетке его тела. Именно поэтому он должен был написать правду. «Дань. Я не могу молчать. Я должен сказать тебе это, потому что… потому что я тебя люблю. По-настоящему. Так сильно, как не любил никого. Ты стал для меня всем. Ты первый, кто посмотрел на меня и не отвернулся. Первый, кто сказал, что я красивый. Первый, кто… кто захотел быть со мной. Я помню каждый наш разговор, каждую твою улыбку, каждое прикосновение. Я помню всё. И я буду помнить это всегда. Но я не могу быть с тобой. Не потому, что ты что-то сделал. Не потому, что я злюсь или обижен. А потому, что я… я не тот, кто тебе нужен. Ты заслуживаешь большего, Дань. Ты заслуживаешь нормальных отношений. Ты заслуживаешь кого-то, с кем можно не скрываться, с кем можно держаться за руки на улице и никого не бояться. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего, лёгкого, без этого вечного надрыва. А я… я не могу тебе его дать. Мы расстаёмся. Не потому, что ты плохой. Ты — самый лучший, Дань. Самый лучший из всех, кого я встречал. Просто я — не тот, кто тебе нужен. Я люблю тебя. Прости». Он перечитал сообщение один раз. Потом второй. Слёзы текли по щекам, капали на экран, но он не вытирал их. Каждое слово было правдой. Самой горькой, самой страшной правдой, которую он когда-либо произносил. Он действительно любил Даню. И именно поэтому он должен был его отпустить. Пальцы нажали «отправить». Сообщение ушло. Значок часовой стрелки замер, а потом сменился на две галочки — доставлено. Руслан отключил телефон полностью. Потом он встал и прошел в ванную комнату. Он открыл настенный шкафчик. Дверца тихо скрипнула — этот скрип был таким знакомым, таким домашним, что у Руслана на секунду сжалось сердце. Сколько раз он открывал этот шкафчик, чтобы взять бинт или пластырь, когда Илья порезался или когда у мамы болела голова? Сколько раз видел эти коробочки и пузырьки, не придавая им значения? Теперь они были его последней надеждой. Он посмотрел на полки. Анальгин. Парацетамол. Ибупрофен. Что-то от давления — мама пила эти маленькие белые таблетки каждое утро, запивая их водой, и Руслан иногда думал, что она слишком молода для таких лекарств. Что-то от сердца — в синей коробочке, с непонятным названием. Он не разбирался в лекарствах. Он вообще ничего не понимал в этой жизни. В том, какие дозы смертельны, а какие — нет. В том, от каких таблеток останавливается сердце, а от каких — отказывают почки. В том, сколько нужно выпить, чтобы уже не проснуться. Он просто взял всё, что попалось под руку. Несколько блистеров — они хрустели в пальцах, когда он вытаскивал их из коробочек. Несколько пузырьков — пластиковых, с закручивающимися крышками. Он высыпал все таблетки на ладонь. Белые, продолговатые. Жёлтые, круглые, маленькие, похожие на конфетки. Розовые — большие, шершавые, с какими-то буквами, выдавленными на поверхности. Он смотрел на эту разноцветную горку, на своё спасение, на свою смерть, и не чувствовал ничего. Ни страха. Ни сожаления. Ни надежды. Только странное, почти спокойное безразличие, как будто он смотрел на себя со стороны. Как будто это был не он, а кто-то другой — бледный парень с мокрыми от слёз щеками и пустыми глазами, — кто стоял в тёмной ванной и держал на ладони свою смерть. «Странно, — подумал он. — Я всегда думал, что будет страшно. Что руки задрожат так, что я рассыплю всё на пол. А сейчас — спокойно». Он поднёс ладонь с таблетками ко рту. На секунду замер. Перед глазами промелькнули картинки. Одна за другой. Мама. Её улыбка — та самая, когда она смотрела на него маленького в роддоме и плакала от счастья. Её руки, которые гладили его по голове, когда он болел. Её голос: «Руслан, ты у меня самый лучший. Я тебя очень люблю, сынок». Потом Илья. Их детство — бесконечное, солнечное, полное приключений. Крыша сарая, на которой они сидели вечерами, болтая ногами и глядя на закат. Илья, который тянет его за руку: «Пошли, там щенок родился!». Илья, который вытаскивает его из речки, когда Руслан тонул. Илья, который говорит: «Мы друзья навсегда. Никто нас не разлучит». Потом Даня. Их первый поцелуй на диване. Даня, который смотрит на него так, как никто никогда не смотрел, — с теплом, с нежностью, с чем-то огромным, почти священным. «Ты мне нравишься, Руслан. Давай встречаться». И Руслан тогда подумал: «Вот оно. Счастье. Настоящее. Я нашёл его». «Нет, — подумал он, и эти картинки, одна за другой, погасли, как свечи на ветру. — Не надо об этом. Не надо ни о чём хорошем. Это только сделает больнее. Если я буду думать о них, я не смогу. Я передумаю. Я испугаюсь. А я не должен бояться. Я должен сделать это. Ради них. Чтобы они больше не мучились со мной. Чтобы мама не волновалась каждую ночь, думая, что со мной не так. Чтобы Илья не стыдился своего друга-педика. Чтобы Даня… чтобы Даня нашёл кого-то нормального и был счастлив». Он закрыл глаза. Закинул таблетки в рот, запил водой из под крана. Их было много — он не считал, но язык сразу стал горьким, сухим, неподвижным. Он почувствовал, как одна из них застряла в горле, царапая стенки, не желая идти дальше. Он сделал глоток воды. Таблетка проскочила, но оставила после себя жжение. Он глотал, давился, кашлял. Вода расплескалась, затекла за воротник свитера, но он не заметил. Он продолжал — горсть за горстью, таблетку за таблеткой, пока ладонь не опустела, пока в блистерах не осталось ничего, кроме пустых, продавленных ячеек, пока пузырьки не зашуршали сухим, пустым шорохом. Белые, жёлтые, розовые, бежевые — всё смешалось внутри него в одну горькую, липкую массу, которая медленно растворялась в желудке, всасывалась в кровь, разносилась по телу. Внутри что-то начало меняться. Сначала — просто тепло. Неприятное, чужеродное тепло, которое поднималось откуда-то из живота, из самого низа, и медленно растекалось по телу. Оно было густым, тяжёлым, оно давило на внутренности, на рёбра, на диафрагму. Дышать стало трудно. Каждый вдох давался с усилием, как будто воздух превратился в воду, как будто он снова тонул в той самой речке, из которой его когда-то вытащил Илья. Голова закружилась. Комната поплыла перед глазами — стены, потолок, кровать, всё смешалось в одну серую, размытую массу. Он не пытался сфокусироваться. Ему было всё равно. Он слышал, как сердце бьётся — медленнее, глуше, как будто кто-то нажимал на кнопку замедления. Раньше оно колотилось, как бешеное, когда он думал о Дане, когда ждал сообщения, когда боялся. Теперь оно успокаивалось. Засыпало. Умирало. «Скоро всё закончится», — подумал он, и эта мысль была такой лёгкой, такой спокойной, такой освобождающей. Никакой боли. Никакого страха. Скоро он станет свободным. Свободным от собственной ненависти к себе. Он улыбнулся. Впервые за эту неделю — искренне, спокойно, по-настоящему. Улыбнулся и провалился в темноту. Сознание отключалось медленно. Сначала исчезли звуки. Потом исчезли ощущения. Потом исчезли мысли. Одна за другой. Как свечи, которые задувают перед сном. Мама. Илья. Даня. Все погасли. Осталась только темнота. Тихая, тёплая, ласковая. Она обняла его, как мама в детстве, когда он боялся грозы. Она шептала: «Не бойся. Всё хорошо. Ты дома. Ты в безопасности». И Руслан поверил. В последний раз в своей жизни — поверил.